<<
>>

§ 2. Коррекция познавательных ошибок в рефлексии

Существует не прописанное в словарях различие между терминами рефлектировать и «рефлексировать». Как обосновывает В.В. Савчук, «рефлектировать» подразумевает только подтверждающие основания и утверждающие размышления, отсылающие нас к оптическим коннотациям светового самотождественного отражения в зеркале.
Рефлексирование же означает коррекцию представления, способность к познанию чужого, нового, преломлению собственных оснований. В этом параграфе мы обратимся к рефлексированию.

Когда философ задействует свойственную каждому разумному человеку способность к рефлексии и реализует её в познавательной практике, перед ним всегда встает вопрос соотношения субъекта и объекта. При этом, как замечает М.К. Мамардашвили: «...мы постоянно сталкиваемся в философии со

„смещением" субъект-объектного отношения».[224] [225] Однако подобные отношения не являются дуальными, поскольку помимо объекта, который имеет свойство отражаться в субъекте, в самом субъекте также отражается другой субъект. Поэтому, если мы наблюдаем смещение субъектно-объектных отношений, они всё равно имеют субъективную полярность, а точнее интерсубъективную, где объектом выступает другой субъект.

Интерсубъективные взаимоотношения всегда сопровождаются рефлексией. Субъект как индивидуум, не получивший развития в социуме не способен к релевантной рефлексии. Доподлинно известно, что Маугли это выдуманный персонаж красивой сказки Р. Киплинга. В реальности же, выросший в среде животных ребенок уже никогда не станет полноценным социальным человеком,

владеющим коммуникативными средствами, характерными для человеческого рода и как следствие, не способным к рефлексии. Успешность и возможность коммуникативного акта определяет возникновение в сознании субъекта интерсубъективных общностей. При этом нельзя односторонне утверждать, что только социум является условием рефлексии, поскольку рефлексия также является условием превращения общественного устройства в социум с приматом общечеловеческих ценностей.

По Гуссерлю: «...рефлексия над Einfuhlung

(вчувствованием) раскрывает для нас поле трансцендентальной интерсубъективности и довершает дело философской интуиции субъективности». Однако, вопреки утверждению Гуссерля, другой субъект «не может рассматриваться просто в качестве результата моей конституирующей деятельности», - описывает В.А. Лекторский позицию Сартра. Другой субъект является основанием моей способности рефлексии, вследствие реальности его существования. Он утверждал, что без Другого объективация невозможна, а рефлексия возникает как продукт коммуникации. Основание таким утверждениям лежит в плоскости механизма рефлексии, когда отстраняясь от вещи, чтобы посмотреть на неё со стороны, субъект раздваивается на субъект и объект. При этом возможно видеть себя как субъекта со стороны, связывая отношение субъекта и объекта. В итоге из-за того, что в качестве объекта выступает субъект, получается два субъекта.

С научной точки зрения особенности интерсубъективной функции рефлексии описывает социальная психология. Понятие «рефлексия» в психологии произносится с ударением на последний слог, а не на первый как в философии и означает осознание субъектом того, как воспринимает его партнер по общению. Подразумевается, что в ходе взаимного отражения подобная обратная связь производит коррекцию в осмыслении внутреннего мира самого субъекта. Философия солидарна в последнем с психологией: Я, познаваемое в рефлексии, с [226] [227] точки зрения объекта предполагает принятие объективного взгляда на Я. Позиция с точки зрения объекта в какой-то момент акта рефлексии, до осуществления очищения от не своего, чужого, объективного, является даже определяющей. Мы считаем такое очищение составляющей частью акта рефлексии и относим её к философской категории катарсиса.

«Толкования катарсиса как очищения организма и сознания появляются на протяжении всей истории философии, выявляя иммунную функцию катарсиса»

- это составляет одну из сторон катарсиса, физиологическую.

Другая сторона метафизическая. Гипотеза иммунологической теории катарсиса как учение о вечно сияющей катартически-просветленной перво-энергии всеобщей умной сущности основана на ноологической интерпретацией философии Аристотеля А.Ф. Лосевым. Курс на объединение этих частей был взят по причине совпадения в космологии метафизического Нуса Аристотеля, философских истолкований катарсиса и схемы физиологии иммунитета с актом рефлексии. В ноологической теории Лосева, где указывается на метафизическое соответствие трагедии всей мировоззренческой концепции космологии Аристотеля, сводится воедино трагическое очищение и учение о блаженном самодовлении ума. «Это блаженное самодовление, наступающее после пережитого его разрушения, и есть подлинное "очищение", о котором говорит Аристотель»,[228] [229] - пишет А.Ф. Лосев. Нус, иначе разум, содержащий в себе потенциально все формы инобытия, в какой-то момент расслаивается, отправляя часть себя в путь, ради познания себя в «чужом». Однако чтобы завершить весь цикл в полной мере, вернуться в себя, и необходим катарсис от инобытия. Мы утверждаем, что катарсис встроен в способ бытия Нуса, который осуществляет акт рефлексии, для познания самого себя.

Перевод с древнегреческого слова «катарсис» звучит «как "причал", "пристань", и тем самым, так же пространственно выражает идею очищения: очищение - это возвращение домой, ступание на родную почву, причаливание к

родному берегу, выход из моря на сушу». В метафизическом смысле это возвращение из метапространства в себя. Так в театре, куда рекомендовал ходить для катарсиса Аристотель, зрители, концентрируясь на сцене, как бы выходят вовне, но события разворачиваются внутри каждого на языке коллективного субъекта, памятью мифа. Таким же образом используется рефлексия для различения «своего» и «чужого», аналогичная схема действует в физиологическом акте очищения от инородных тел у иммунитета. Рефлексия, отражая как зеркало и сравнивая, для наглядного созерцания то, что познано с набором собственных знаний и является методом различения «своего» и «чужого».

В результате умозрительно прослеживаются четкие связи между субъектом и другими субъектами. Такая связь имеет как бы две линии в отношениях с каждым субъектом и каждым объектом. В одной отражается сам субъект, а в другой он отражает объект, или соответственно в интерсубъективной интерпретации тот объект, который может быть назван «другой субъект».

Изначально опытное познание возможно лишь в случае наличия способности к опознанию объекта, а также сапоопознанию себя как объекта. Причем эта субъект-объектная связка с необходимостью должна быть включена в широкий диапазон других субъектов и объектов, то есть не ограничиваться лишь одной взаимосвязью. С каждым новым опытом сознание индивида пополняется знанием о себе. Рефлексия и сознание описываются М.Н. Эпштейном как схожие по функциональной значимости термины. Он предлагает определять их как «акт возвращения индивида к самому себе, как вычленение в совокупности ощущений той самости, или субъектности, которая и есть носитель этих ощущений».[230] [231] Однако следует заметить, что рефлексивное осмысление сознания подразумевает понимание способов осуществления рефлексии. Так, в акте абсолютной рефлексии самопознание продуцирует знание «о тех процедурах, которыми оно

достигается».[232] Субъект при этом познает, как действует познавательная способность.

Условие самопонимания и самореализации рефлектирующего Я это не только выход за пределы субъективного сознания. Рефлексия имеет свойство растождествления. В Я как целом, в процессе акта рефлексии всегда что-то меняется, пока совершается во времени цикл рефлексии. Условием также будет встраивание своего Я в систему, в которой сосуществуют познание и коммуникация. Такая система обладает конвенциональными характеристиками. Иллюстрирующим примером может выступить иллокутивный акт, указывающий и на значение пропозиции, и на коммуникативную цель высказывания. Определение значений - это задача теории познания.

Используя для этого методы теоретического познания, объективацию в процессе рефлексии можно осуществить, только владея коммуникативными навыками, то есть языковым инструментарием. В.А. Лекторский приводит пример с индивидуумом, лишенным таких навыков и как следствие не узнающим себя в зеркале «ибо вне отношения с другими он не существует для самого себя как объект».[233] [234] Таковым бывает каждый будущий индивид в грудном возрасте. Согласно Лекторскому, рефлексия появляется «в процессе межчеловеческих отношений, в качестве сложного

- 245

продукта развития системы коммуникаций».

Назначение рефлексии - в налаживании оптимальных связей в разнообразных сферах деятельности, которые в результате такого регулирования находятся под управлением сознания. Это происходит благодаря тому, что рефлексия может многократно переоценивать возможные варианты. Обратимся к наиважнейшим процессам, происходящим с участием данной переоценочной функции рефлексии. В науке налицо многократные пересмотры доминирующих в какой-то исторический момент парадигм на иные. Дела в этой сфере культуры обстоят не так, что все, предстоящие современной парадигме, были ошибочны, а сегодняшняя парадигма единственно истинна, как бы потому, что она есть результат коррекции прежних, ошибочных парадигм. Эту не состоятельность ясно показал Т. Кун в своей теории научных революций. Не существует одной единственной правильной парадигмы, есть разные парадигмы в разных сферах знания при неодинаковых типах рациональности - классической, неклассической, постнеклассической. Если обратиться к смене парадигм в науке, можно заметить, что принимая новый взгляд на теорию, мы по отношению к устаревшей точке зрения применяем рефлексивные процедуры, сохраняя в снятом виде (в гегелевском смысле) то, что может быть использовано в новой теории и элиминируем остальное. Рефлексия тесно связана с сомнением и пытается решать проблемы опытного познания средствами разумного мышления.

Поэтому в научной сфере почти всё связано с рефлексией, если под рефлексией подразумевается вербализация мысленных образцов. При этом существует проблема перевода, поскольку «переводом можно считать претворение невербального опыта в вербальные формы».[235] [236]

К примеру, в определенном сообществе имеются расхождения в описании некоторых объектов. В таком случае следует поддержать тех, чьи описания объектов соответствуют объективному положению дел, при этом поняв, почему другие допускают ошибки. Поэтому следует обсуждать не только то, что ведет к правильному описанию, но и то, что ведет к ошибкам. При этом препятствиями для понимания могут быть неразрешимые вербальные диспуты. И все же вербальные диспуты, по мнению Д. Чалмерса, могут служить «своего рода универсальной кислотой в философской дискуссии, или растворяющей

247

разногласия или сводящей их к основным разногласиям». К какому суждению

присоединяться в случае разногласий в вербальных диспутах? Кто в диспуте объективен? Перед ответом сначала следует учесть, что для того, чтобы между двумя спикерами состоялся диспут, они должны разделять контекст. Например, слово «Россия» является жестким десигнатором, так как указывает только на одну страну с таким названием. Всем понятно, о чем идет речь, если не понятно можно указать на географической карте границы России. Если взять другое слово, например, слово «молекула», оно требует контекста. Какая именно молекула подразумевается, потому как молекул много, они все разные и единой молекулы, на которую можно указать не существует. При этом высказывающиеся в диспутах и дебатах, зачастую используют скрытые убеждения как знания о значении ключевых терминов, что и приводит их к разногласиям. Возможное решение затруднения по Д. Чалмерсу в том, чтобы обратиться не к значениям, что приводит к разногласиям, а к убеждениям спикеров, к выяснению, что именно означают ключевые термины в текущем для них контексте. При этом Д. Чалмерс закладывает в решение проблемы контекста понятие «широкий смысл», наделяя его определением как логически выведенного в общепринятом употреблении.

Источниками неверного убеждения могут служить также неадекватная рефлексия, иначе говоря, семантические различия в смыслах. Смысл мы относим к форме понимания. Проблемами смыслообразования и описания смыслового содержания занимаются основные крупные направления современной философии. Таковыми являются, во-первых, феноменология. Э. Гуссерль описывал её предназначение в качестве дескриптивной науки, исследующей поле трансцендентального чистого сознания. По М. Хайдеггеру этим полем является «аналитическая дескрипция, интенциональность в её априорности». Во-вторых, герменевтика, в которой Рикёр относит смысл к разряду символов (мы пишем здесь о символе, потому как символ является знаком, о значении которого договариваются). Основоположник трансцендентальной герменевтики К.-О. Апель полагает, что на современном этапе философия актуализируется «как [237]

рефлексия о "значениях" или "смысле" языковых выражений».[238] [239] В-третьих, это аналитическая философия, по преимуществу оперирующая фактами. По Л. Витгенштейну, факт есть сосуществующий со знаком объект. А там где есть объект, есть и субъект и такое разделение возможно благодаря рефлексии. Знак - это в том числе и слово, об истории такого представления писал Г.Г. Шлет. Согласно Шпету там, где кончается естественное понимание, то есть наступает тот предел, переступив который исследователь вступает в зону неясности, непонимания и начинается интерпретация. В акте интерпретации и рефлексии происходит движение мысли к пониманию. Рассматривая различные виды употребления термина «понимание» (внутренней жизни, душевных переживаний, природы), Шпет доказывает, что данный термин в этих случаях употребляется в переносном смысле. Русский ученый не является представителем аналитической философии, однако тенденция к сближению словарей различных традиций дает повод синтезировать некоторые истины, высказанные философами и повторить их. Здесь следует иметь в виду, что смысл слов иногда настолько многозначен, что выражение становится бессмысленным. Именно в таких случаях функция понимания в виде интерпретации необходима. Рефлексивная интерпретация способствует пониманию. В то же время «понимание есть осознанное непонимание оригинала путем его самостоятельного переосмысления».[240] Рефлексивная коррекция привносит свой смысл, путем творческого осмысления в акте герменевтического круга того целого, что есть для этого слова и части этого слова как форм понимания. Проблематика смысла тесно связана с проблемой понимания, но следует указать, что описание понимания как категории не ограничивается герменевтикой. Некоторые формы понимания анализируются философами аналитической философии. Так, Г.П. Грайс проводит аналитический разбор художественных текстов. Он синтезирует аналитическую и

герменевтическую традицию. Слово соотносится с фактом у основателя аналитической традиции, Б. Рассела. При этом взаимопонимание по Расселу возможно «в силу общности реальных условий». У Л. Витгенштейна слово должно соотноситься со значением. Впрочем, как можно заметить, в философии Витгенштейна также утверждается, приведенное нами ранее высказывание, что слова как знаки и факты сосуществуют. В позднем периоде своего творчества Витгенштейн отходит от дескрипций как описаний фактов в сторону правила или договоренностей об употреблении слов в языке. Договоренности об употреблении и интересуют нас как рефлексия о словах языка. Именно в таких договоренностях может проявляться истина, поскольку договаривающиеся об употреблении того или иного термина с определенным смыслом корректируют ошибки собственного неверного восприятия или убеждения. Занимая рефлексивную позицию, мы становимся участниками развития языка. Однако язык является частью культуры в целом. Поэтому, изучая элемент языка, мы познаем мир вообще.

В дальнейшем холистическую теорию Витгенштейна развивает У. Куайн в своей философии контекстуализма и антиреализма. Если взаимопонимание по Витгенштейну возможно в силу одинакового употребления родного языка, то взаимопонимание в воззрениях Куайна обретается в результате «не имеющих объяснения "стимулов", имеющих чисто физиологическую природу; и это понимание ничем не отличается от "понимания" друг друга дикарями, животными, компьютерами в локальной сети». Куайн впервые применяет термин «концептуальная схема», в которой концептуальность языка задает разные способы дескрипции. Метауровня языка в такой теории не существует, но существует лишь конвенциональность языка. Конвенционализм, привычность, практичность в философии П. Гича (Geach P. Reason and Argument. University of California Press, 1976) определяют нашу логику. Язык, по Гичу можно использовать пока он работает в сфере, где говорить - это аргументировать. И [241] [242] действительно, аргументация необходима в осуществлении коррекции. Если соглашения, чем являются конвенции, успешно воплощаются в научной сфере или в обыденной жизни, то их следует принимать. При этом они должны быть непротиворечивы. Весь мир дан нам в таком случае через призму языка. Если взять для примера красный цвет, можно утверждать по Куайну, что красноты самой по себе нет. Так же из словосочетания «белая собака» не следует то, что есть «собаковость» и «белизна» сама по себе. Есть договоренность, что такой-то цвет и есть краснота или белизна. При этом вполне легко представить, что в каком либо языке нет договоренности о сером цвете. Так может ли существовать серый цвет в сознании у носителя такого языка? Очевидно, что нет. Могут ли носители этого же языка договориться, что оттенок, полученный смешением в определенной пропорции белого и черного цвета, будет называться серым? Очевидно, что да, могут. Этот положительный результат - пример реализации возможности языка при коррекции некоторых понятий рефлексией.

В рамках тезиса об онтологической релятивности Куайна к любой теории следует подступать как бы снаружи, поскольку оставаясь в рамках такой теории невозможно осуществить рефлексивный взгляд со стороны. В концепции онтологической относительности Куайн утверждает невозможность верифицировать отдельные предложения, так как в научной теории они могут быть (гипотетически) переформулированы и встроены в общий строй других предложений. Концепция онтологической относительности - релятивистская позиция, можно сказать, что у Куайна это логика без онтологии. Иногда подход Куайна называют постаналитической философией, потому как он выступил против дихотомии аналитических и синтетических суждений, а также против верификации. При этом он исходит из целостной холистической установки, в которой нельзя вырывать часть из целого и хоть некоторые предложения могут быть бессмысленными, они связаны с остальной частью теории.

И действительно, мы согласимся с последним, ведь опытное познание осуществляется в виде целого из чувственного восприятия и мысленного

представления, поэтому, когда часть наших общих суждений подвергаются переоценке, это влечет за собой пересмотр и других частей общих суждений, по причине целостности их логических взаимосвязей в нашем сознании. Такая ситуация наглядна в проблеме перевода с одного языка на другой. Так, согласно

лсд

Дж. Стейнеру, «понять - значит перевести». При этом «перевод - в широком или же узком смысле выступает как рефлексивный ресурс». Следует сказать, что процесс понимания сам по себе является творческим процессом, поскольку понимание не дается без приложения собственного усилия понимающего. По В.В. Бибихину, перевод - вид словесного творчества. Он считает, что перевод в будущем будет преодолен, так как перевод не понадобится для понимания общечеловеческого языка. Такое ракурс развития языка вполне допустимо помыслить. Построить философию с однозначным языком, ставил целью в своей философии А. Айер. Вряд ли он будет последним в таких попытках, поскольку в этой области культуры есть много пробелов, требующих исследований.

Вопреки устоявшемуся мнению о невозможности перевода в принципах философии Куайна, перевод признается им как неизбежная реальность. Описывая проблему перевода, Куайн указывает, что чужой язык воспринимается нами совсем не так как наш собственный. Если собственным языком мы пользуемся как неявным знанием, то над чужим мы производим рефлексивные операции. Для каждого языка и научного и обыденного характерна своя система, поэтому точный, абсолютно достоверный перевод, по его мнению, невозможен. Такой перевод является неопределенным, вследствие того, что в любом языке предложения обозначают многочисленные объекты. При этом способ указания на такие объекты не имеет четкой единой структуры не только в разных языках, но и в языках разных социальных групп. Характерный пример, который Куайн приводит в своем произведении «Слово и объект», в доказательство своего [243] [244] утверждения о невозможности точного перевода - это его известный мысленный эксперимент, в котором лингвисту нужно перевести, что имеет в виду абориген, произнося «гавагай» на своем языке и указывая при этом на пробегающее мимо

псе

них животное похожее на кролика. При этом интерпретация лингвиста, осуществившего перевод выражения «гавагай» на свой родной язык как «кролик» оказывается далека от совершенства, потому как «гавагай» оказывается не просто кроликом, но бегущим кроликом. В процессе нашего исследования мы задавали подобную задачу филологам и достаточно часто специалисты в области лингвистики рефлексивно интерпретировали приведенное нами по примеру Куайна выражение «гавагай» как действие, а не объект. Это может являться косвенным контраргументом тезису Куайну, поскольку о каком-либо приближенном к точному значению, группа специалистов может конвенционально договориться, используя когерентный принцип логического соответствия и непротиворечивости. Оказалось, что сам Куайн в последующих статьях тоже указывал на это: «...является ли гавагай кроликом, состоянием кролика или его частью, также можно решить посредством опроса». Вследствие широко обсуждающегося принципа непереводимости, Куайн вынужден уточнять, что именно он подразумевал в изначальной работе. Он пишет: «...пример с гавагаи иллюстрирует неопределённость перевода только относительно терминов, а не предложений. Предложение имеет значение, содержит человеческую мысль, другое предложение является его переводом, если оно имеет то же самое значение. Критика значения, нивелированная моим тезисом о неопределённости перевода, подразумевает устранение недоразумений, но результатом не является нигилизм. Перевод остаётся и является неизбежным. Неопределённость подразумевает не то, что нет приемлемого перевода, но то, что их существует много». Как видно из этой цитаты работы 1980-х годов, абсолютно непереводимым здесь Куайн объявляет значения терминов, но не [245] [246] [247] предложений. При этом с рефлексивной позиции Ф. Анкерсмита коррекция осуществляется, когда «предложение, одобренное всеми, теряет качество предложения: оно становится правилом, а предложения не есть правила. Необходимым качеством природы предложений является то, что, хотя они не согласованы универсально, тем не менее, поддаются рациональному

259

осмыслению».

Весомые контраргументы против теории непереводимости приводит ученик Куайна, Д. Дэвидсон. Разноплановости языков в теории Куайна удручают Дэвидсона. Он критикует Куайна за его принцип непереводимости, утверждая, что это лишь принцип контрастности, но невозможность перевода невозможна. Дэвидсон считает, что верна корреспондентная теория истины, а не когерентная теория. Его теория предполагает возможность перевода, хотя и не в абсолютно точном виде. Дэвидсон вводит термин интерпретация в аналитическом смысле и принцип «доверия». Особенность принципа доверия в том, что если мы хотим понять другого, мы изначально должны считать его правым. В своей работе «Истина и интерпретация» (Дэвидсон Д. Истина и интерпретация. М.: Праксис, 2003) Дэвидсон полагает, что исходя из принципа «доверия», успешная коммуникация предпочтительнее, чем конфликтная. Таким образом, его философия движется от конвенционального релятивизма к плюралистическому реализму. Дэвидсон критикует и герменевтику. В частности он критикует Рикёра за высказывание, что метафора имеет два значения (одно из них иносказательное). По мнению Дэвидсона, метафора значит только то, что значит. В философии Дэвидсона предпочтительны интерпретации, которые минимизируют разногласия. Рикёр же строит свою концепцию по другому принципу; он меняет дилемму переводимости на практическую верность или неверность источнику. Под переводом Рикёр подразумевает как внешнюю интерпретацию (с одного языка на другой), так и внутреннюю (в пределах одного языка). Интерпретация - это и есть высказанная рефлексия, рефлексия перевода. При этом в своей лекции, которую Рикёр прочитал на факультете протестантской теологии в Париже в [248]

октябре 1998 года, он обосновывает тезис том, что понимать и переводить это однородные акты.

Человек способен с помощью рефлексии дистанцироваться от конвенциональных языковых правил, что и позволяет ему «изучать иностранные языки, переводить и тем самым понимать», - интерпретирует Апеля М.Е. Соболева. Г ерменевтика и феноменология по Апелю, путем применения методов рефлексии к пониманию выявили транцедентальные основания субъект- объектных отношений. Согласно прагматическому транцедентализму Апеля, коммуникативные и лингвистические процессы объединяются посредством и благодаря рефлексии. Единство мышление субъекта и интерсубъективные свойства языка также заслуга рефлексии. Именно благодаря интерсубъективным качествам рефлексии мышление субъекта развивается. Такие интерсубъективные соглашения вырабатываются на самых ранних стадиях формирования субъекта. Апель характеризует научное знание консенсусом, за которую принимается парадигма. Консенсусом он предлагает считать своеобразный регулятор познания, истину в последней инстанции, выработанную сообществом экспертов и включающую и когерентную теорию истины, и корреспондентную теорию, а также понимание истины в качестве «очевидности для сознания, свойственное теории познания нового времени и феноменологии познания».[249] [250] Для Апеля рефлексия - это форма языка, как структура, подчиняющая любого говорящего и независимо от его намерения навязывающая разделение субъекта и объекта. С другой стороны, отказаться от нее - значит отказаться от общепринятого языка и обречь себя на непонимание. Противоречие между содержанием и формой языка снимается путем преодоления сложившейся герменевтической традиции в результате рефлексии о ней. При этом прогресс в познании с точки зрения философии языка можно охарактеризовать как движение по модели герменевтического круга, в ходе которого происходит постоянное изменений содержания понятий, их уточнение в соответствии с новыми требованиями новых языковых игр, выработка нового консенсуса относительно их значений и приведение их к новой форме. Следует указать, что для развития и прогресса важен не только консенсус, но и разногласия. Новаторство, осуществляемое с помощью ошибок, бывает так же важно, как и парадигма. Обновление же словаря означает, таким образом, совершенствование познавательных средств. Как пример можно привести принцип семантического холизма. «Этот принцип подразумевает, что значения выражений определяются на основании их связи с другими выражениями внутри системы языка»,[251] - указывает М.Е. Соболева.

Можно говорить о тенденции противопоставления рефлексии как мышления о мышлении и вообще как метафизики субъективности к иному акту, а именно к акту понимания, сопряженному с действительностью и реальностью. Рефлексия же требующая взгляда со стороны признается ограниченным в своих рамках и требует деконструкции до функции корректора. Так, безвариантное следование правилу может приводить к непониманию между поколениями. К примеру, гениальный рисунок рёбенка на стене квартиры может вызвать наказ стереть его немедленно, но гипербола такого поступка, выраженного в искусстве художником или поэтом, может привести к пониманию родителями собственных детей. То есть, для понимания требуется комплекс методов познания, включающий искусство. Именно посредством искусства можно прийти к пониманию, когда остальные способы не сработали. И это подчеркнули теоретики понимания: Хайдеггер, Гадамер и другие. Иной раз для лучшего понимания может потребоваться даже ситуация, воспринимаемая как преувеличенный абсурд. Как бы увеличенная в лупу ситуация, в поэтических и художественных творческих образах, способствует узрению связей, невидимых с позиций рефлективности, поскольку «рефлексия не может произвести саморефлексию. Поскольку она существует лишь направленной на нечто, внутри разделения мира на субъект и объект, она не способна подвергнуть рефлексии свои собственные предпосылки».[252] Таким образом, рефлексия как философское мышление обосновывает собственные предпосылки, но не способна подвергнуть их рефлексии, то есть работает в границах собственной действительности. А значит, для успешного осуществления рефлексии необходимо определить конвенциональный порядок внутри того мира, в котором рефлексия применяется, потому как в принципиальную возможность самопонимания (саморефлексии) себя субъектом входят, как условие, оценка окружающими его субъектов, «способность отрефлексировать позицию „другого" и его оценку себя».[253] «Отрефлексировать» мы приравниваем к термину «откорректировать» как в собственном представлении, так и оговаривая коррекцию с другими.

<< | >>
Источник: Артемьев Тимур Мурманович. Интуиция и рефлексия в понимании. 2014

Еще по теме § 2. Коррекция познавательных ошибок в рефлексии:

  1. § 3. Внешняя структура учебной деятельности Компонентный состав внешней структуры учебной деятельности
  2. ГЛАВА 2 РЕАЛИЗАЦИЯ УЧЕБНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ В ОБЩЕУЧЕБНЫХ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ УМЕНИЯХ
  3. Методы обучения и контроля
  4. I. Психологические условия эффективности боевой подготовки.
  5. Философско-психологические и системотехнические основания
  6. Педагогические условия формирования профессиональной культуры будущих юристов и их реализация при проведении опытно-экспериментальной работы в ВУЗе
  7. ПРИЛОЖЕНИЯ
  8. 1.3. Модельный эксперимент как средство проектирования учебно­методической деятельности технического вуза, осуществляющего подготовку специалистов водного транспорта
  9. § 2. Коррекция познавательных ошибок в рефлексии