<<
>>

Взгляд на русскую литературу 1847 года

..Что составляет задушевную мысль Искандера *, которая служит ему источником его вдохновения, возвышает его иногда, в верном изображении явлений общественной жизни, почти до художественности? — Мысль о достоинстве человеческом, которое унижается предрассудками, невежеством и унижается то несправедливостью человека к своему ближнему, то собственным добровольным искажением самого себя.
Герой всех романов и повестей Искандера, сколько бы ни написал он их, всегда был и будет один и тот же: это — человек, понятие общее, родовое, во всей обширности этого слова, во всей святости его значения. Искандер — по преимуществу поэт гуманности. Поэтому в его романе бездна лиц, большею частию мастерски очерченных, но нет героя, нет героини. В первой части, заинтересовав нас четою Негровых, он выводит нам героями романа Круциферского и Любоньку. В эпизоде, написанном для связи обеих частей, героем является Бельтов, но мать Бельтова и его гувернер-женевец едва ли не больше, нежели он сам, интересуют собою читателя. Во второй части героями являются Бельтов и Круциферская, и в ней только раскрывается вполне основная мысль романа, являющаяся сначала так загадочною в его названии «Кто виноват?». Но мы должны признаться, что эта-то мысль всего менее и интересует нас в романе, так же как Бельтов, герой романа, кажется нам самым неудачным лицом во всем романе. Когда Круциферский сделался женихом Любоньки, доктор Крупов сказал ему: «Не пара тебе эта невеста, уж что хочешь,— эти глаза, этот цвет лица, этот трепет, который иногда пробегает по ее лицу,— она тигренок, который еще не знает своей силы; а ты, да что ты? ты невеста; ты, братец, немка; ты будешь жена — ну годно ли это?» В этих словах лежит завязка романа, который, по намерению автора, должен был только начаться свадьбою вместо того, чтобы кончиться ею. Автор, познакомивши нас с Бельтовым, ведет нас в мирное убежище молодой четы, уже четыре года наслаждающейся тихим семей ным счастием; но, помня мрачное предсказание оракула в лице скептического доктора, читатель невольно ждет, что в самой картине семейного счастия Круциферскнх автор покажет ему зародыш и начало будущих бед.
Круциферский действительно не женился, а вышел замуж. Его жена была слишком выше его, следовательно, слишком не по нем. Естественно, что он был вполне счастлив ею, но не естественно, чтоб она была спокойно счастлива, не видела тревожных снов, не задумывалась наяву. Она могла уважать и даже любить своего мужа как существо младенчески чистое и благородное, которое, сверх того, вырвало ее из ада родительского дома; но такая ли любовь могла удовлетворить такую женщину, наполнить те потребности, те стремления ее натуры, которые тем мучительнее, чем неопределеннее и бессознательнее? Знакомство с Бельтовым, скоро превратившееся в любовь, должно было только открыть ей глаза на ее положение, пробудить в ней сознание того, что она не могла быть счастлива с таким человеком, как Круциферский. Но этого автор не сделал. Мысль была прекрасная, исполненная глубокого трагического значения. Она-то и увлекла большинство читателей и помешала им заметить, что вся история трагической любви Бельтова и Круциферской рассказана умно, очень умно, даже ловко, но зато уж нисколько не художественно. Тут мастерской рассказ, но нет и следа живой поэтической картины. Мысль спасла и вынесла автора: умом он верно понял положение своих героев, но передал его только как умный человек, хорошо понявший дело, но не как поэт. Так иногда даровитый актер, взявшийся за роль, которая вовсе не в его средствах и таланте, все-таки не портит ее, но умно и ловко выполняет ее, вместо того чтобы сыграть. Мысль роли не потеряна, а трагический смысл пьесы дополняет недостаток в выполнении главной роли,— и зритель не вдруг догадывается, что он был только увлечен, а совсем не удовлетворен. Это доказывается, между прочим, и тем, что во второй части романа характер Бельтова произвольно изменен автором. Сперва это был человек, жаждавший полезной деятельности и ни в чем не находивший ее по причине ложного воспитания, которое дал ему благородный женевский мечтатель *. Бельтов знал многое и обо всем имел общие понятия, но совершенно не знал той общественной среды, в которой одной мог бы действовать с пользою.
Все это не только сказано, но и показано автором мастерски. Мы думаем, что при этом автор мог бы еще указать слегка и на натуру своего героя, нисколько не практическую и, кроме воспитания, порядочно испорченную еще и богатством. Тому, кто родился богатым, надо получить от природы особенное призвание к какой бы то ни было деятельности, чтобы не праздно жить на свете и не скучать от бездействия. Этого-то призвания и не заметно вовсе в натуре Бельтова. Натура его была чрезвычайно богата и многостороппа, но в этом богатстве и многосторонности ничто не имело прочного корня. У него много ума, но ума созерцательного, теоретического, который не столько углублялся в предметы, сколько скользил по ним. Он способен был понимать многое, почти все, но эта-то многосторонность сочувствия и понимания и мешает таким людям сосредоточить все свои силы на одном предмете, устремить на него всю свою волю. Такие люди вечно порываются к деятельности, пытаясь найти свою дорогу и, разумеется, не находят ее. Таким образом, Бельтов осужден был томиться никогда не удовлетворяемою жаждою деятельности и тоскою бездействия. Автор мастерски передал нам его неудачные попытки служить, потом сделаться врачом, артистом. Если нельзя сказать, что он вполне очертил и разъяснил этот характер,— все же это у него лицо, хорошо очерченное, понятное и естественное. Но в последней части романа Бельтов вдруг является перед нами какою-то высшею, гениальною натурою, для деятельности которой действительность не представляет достойного поприща... Это уже совсем не тот человек, с которым мы так хорошо познакомились прежде; это уже не Бельтов, а что-то вроде Печорина. Разумеется, прежний Бельтов был гораздо лучше, как всякий человек, играющий СБОЮ собственную роль. Сходство с Печориным для него крайне невыгодно. Не понимаем, зачем автору нужно было с своей дороги сойти на чужую!.. Неужели этим он хотел поднять Бельтова до Круциферской? Напрасно! Для нее он был бы так же интересен и в прежнем своем виде, и тогда он стал бы подле бедного Круци- ферского настоящим колоссом подле карлика.
Он был человек взрослый, совершеннолетний мужчина, по крайней мере по уму и взгляду на жизнь, а Круциферский, с его благородными мечтами вместо настоящего понимания людей и жизни, и подле прежнего Бельтова все казался бы ребенком, которого развитие задержано какою-нибудь болезнию. Круциферская, в свою очередь, является гораздо интереснее в первой части романа, нежели в последней. Нельзя сказать, чтобы и там ее характер был резко очерчен, но зато резко было очерчено ее положение в доме Негрова. Там она хороша молча, без слов, без действий. Читатель угадывает ее, хотя не слышит от нее почти ни слова. Автор в обрисовке ее положения обнаружил необыкновенное мастерство. Только в отрывках из ее дневника она у него высказывается сама. Но мы не совсем довольны этою исповедью. Кроме того, что манера знакомить читателя с героинями романов через их записки — манера старая, избитая и фальшивая,— записки Любоньки немножко отзываются подделкою: по крайней мере, не всякий поверит, что их писала женщина... Очевидно, что и тут автор вышел из сферы своего таланта. То же скажем мы и об отрывках Круциферской в конце романа. В том и другом случае автор ловко отделался от задачи, которая была ему не по силам, но не больше. Вообще, сделавшись Круциферскою, Любонька перестала быть характером, лицом и превратилась в мастерски, умно развитую мысль. Она и Бельтов — два единственные лица, с которыми автор не совладел как следует. Но и в них нельзя не удивляться его ловкости и искусству поддержать интерес до конца и поразить, растрогать большинство читателей там, где с его талантом, но без его ума и верного взгляда на предметы всякий другой только насмешил бы. Итак, не в картине трагической любви Бельтова и Круциферской надо искать достоинств романа Искандера. Мы видели, что это вовсе не картина, а мастерски изложенное следственное дело. Вообще «Кто виноват?» собственно не роман, а ряд биографий, мастерски написанных и ловко связанных внешним образом в одно целое именно тою мыслию, которой автору не удалось развить поэтически.
Но в этих биографиях есть и внутренняя связь, хотя и без всякого отношения к трагической любви Бельтова и Круциферской. Это — мысль, которая глубоко легла в их основание, дала жизнь и душу каждой черте, каждому слову рассказа, сообщила ему эту убедительность и увлекательность, которые равно неотразимо действуют на читателей, симпатизирующих и не симпатизирующих с автором, образованных и необразованных. Мысль эта является у автора как чувство, как страсть; словом, из его романа видно, что она столько же составляет пафос его жизни, как и его романа. О чем бы он ни говорил, чем бы он ни увлекся в отступление, он никогда не забывает ее, беспрестанно возвращается к ней, она как будто невольно сама высказывается у него. Эта мысль срослась с его талантом; в ней его сила; если б он мог охладеть к ней, отречься от нее,— он бы вдруг лишился своего таланта. Какая же эта мысль? Это — страдание, болезнь при виде непризнанного человеческого достоинства, оскорбляемого с умыслом и еще больше без умысла, это то, что немцы называют гуманностию (Humanitat). Те, кому покажется непонятною мысль, заключающаяся в этом слове, в сочинениях Искандера найдут самое лучшее ее объяснение. О самом же слове скажем, что немцы сделали его из латинского слова humanus, что значит человеческий. Здесь оно берется в противоположность слову животный. Когда человек гозтупает с людьми, как следует человеку поступать с своими ближними, братьями по естеству, он поступает гуманно; в противном случае он поступает, как прилично животному. Гуманность есть человеколюбие, но развитое сознанием и образованием. Человек, воспитывающий бедного сироту не по расчету, не из хвастовства, а по желанию сделать добро, воспитывающий его, как родного сына, но вместе с этим дающий ему чувствовать, что он его благодетель, что он на пего тратится и пр., и пр., такой человек, конечно, заслуживает название доброго, нравственного и человеколюбивого, но отнюдь не гуманного. У пего много чувства, любви, но они не развиты в нем сознанием, покрыты грубою корою.
Его грубый ум и не подозревает, что в натуре человеческой есть струны тонкие и нежные, с которыми надобно обращаться бережно, чтобы не сделать человека несчастным при всех внешних условиях счастия или чтобы не огрубить, не опошлить человека, который, при более гуманном с ним обращении, мог бы сделаться порядочным. А между тем сколько на свете таких благодетелей, которые мучат, а иногда и губят тех, на кого изливаются их благодеяния, без всякого дурного умысла, иногда горячо любя их, искренно желая им всякого добра,— и потом добродушно удивляются тому, что вместо привязанности и уважения им заплачено холодностию, равнодушием, неблагодарностию, даже ненавпстию и враждою или что из их воспитанников вышли негодяи, тогда как они им дали самое нравственное воспитание. Сколько есть отцов и матерей, которые действительно по-своему любят своих детей, но считают священною обязанностию беспрестанно твердить им, что они обязаны своим родителям и жизнию, и одеждой, и воспитанием! Эти несчастные и не догадываются, что они сами лишают себя детей, заменяя их какими-то приемышами, сиротами, которых они взяли из чувства благодетельности. Они спокойно дремлют на моральном правиле, что дети должны любить своих родителей, и потом, в старости, со вздохом повторяют избитую сентенцию, что от детей-де нечего ожидать, кроме неблагодарности. Даже этот страшный опыт не снимает толстой ледяной коры с их оцепенелых умов и не заставляет их, наконец, понять, что сердце человеческое действует по своим собственным законам и никаких других признавать не хочет и не может, что любовь по долгу и по обязанности есть чувство, противное человеческой природе, сверхъестественное, фантастическое, невозможное и небывалое, что любовь дается только любви, что любви нельзя требовать как чего-то следующего нам по праву, но всякую любовь надо приобрести, заслужить, от кого бы то ни было, все равно — от высшего или от низшего нас, сыну ли от отца, или отцу от сына. Посмотрите на детей: часто случается, что дитя очень равнодушно смотрит на свою мать, хотя она и кормит его своею грудью, и подымает страшный рев, если, проснувшись, не увидит тотчас же своей няни, которую оно привыкло видеть при себе безотлучно. Видите ли: ребенок — это полное и совершенное выражение природы — дарит своей любовью того, кто доказывает ему любов! свою на самом деле, кто отказался для него от всех удовольствий, словно железною цепью приковал себя к его жалкому и слабому существованию. Гуманность нисколько не находится в противоречии с уважением к высоким общественным положениям и рангам; но она находится в решительном противоречии с презрением к кому бы то ни было, кроме негодяев и подлецов. Она охотно признает общественное первенство людей, но только смотрит на него не с одной внешней, но более с внутренней стороны. Гуманность не только не обязывает человека низшего сословия с грубыми манерами, привычками осыпать непривычными ему вежливостями, но даже запрещает это, потому что такое обращение поставило бы его в неловкое положение, заставило бы подозревать в нем насмешку или дурной умысел. Гуманный человек обойдется с низшим себя и грубо развитым человеком с тою вежливостью, которая тому не может показаться странною или дикою, но он не допустит его унижать перед ним свое человеческое достоинство — не позволит ему кланяться себе в ноги, не станет называть его Ванькой или Вашохою и тому подобными именами, похожими на собачьи клички, не будет легонько трясти его за бороду в знак своего милостивого к нему расположения, чтобы тот, подло ухмыляясь, говорил ему с подобострастием: «За что изволите жаловать?..» Чувство гуманности оскорбляется, когда люди не уважают в других человеческого достоинства, и еще более оскорбляется и страдает, когда человек сам в себе не уважает собственного достоинства. Вот это-то чувство гуманности и составляет, так сказать, душу творений Искандера. Он ее проповедник, адвокат. Выводимые им на сцену лица — люди не злые, даже большею частию добрые, которые мучат и преследуют сами себя и других чаще с хорошими*; нежели с дурными, намерениями, больше по невежеству, нежели по злости. Даже те из его лиц, которые отталкивают от себя ни- зостию чувств и гадостию поступков, представляются автором больше как жертвы их собственного невежества и той среды, в которой они живут, нежели их злой натуры. Он изображает преступления, не подлежащие ведомству законов и понимаемые большинством как действия разумные и нравственные... Главное орудие Искандера... — ирония, нередко возвышающаяся до сарказма, но чаще обнаруживающаяся легкою, грациозною и необыкновенно добродушною шуткою: вспомните доброго почтмейстера, который два раза чуть не убил Бельтову, сначала горем, потом радостью, и так добродушно потирал себе руки, так вкушал успех сюрприза, что «нет в мире жестокого сердца, которое нашло бы в себе силу упрекнуть его за эту шутку и которое бы не предложило ему закусить». А между тем и в этой черте, нисколько не возмутительной, а только забавной, автор остается верным своей заветной идее. Все, что касается этой идеи в романе «Кто виноват?»,— все это отличается верностию действительности, мастерством изложения, которые выше всяких похвал.- Тексты настоящего однотомника печатаются по изданию Полного собрания сочинений В. Г. Белинского в 13-ти т. (М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1953— 1959). Сокращенное обозначение в комментариях — ИАН. Рассуждение. Доброе воспитание всего нужнее для молодых людей Написано в конце 1829 г., когда В. Г. Белинский был студентом первого курса Московского университета. ПОДЛИННИК «Рассуждения» хранится в Институте русской литературы (Пушкинский Дом) Академии наук СССР. В настоящем однотомнике печатается полностью (ИАН, т. I, с. 15—17). По мысли молодого Белинского, в понятие «истинно доброе воспитание» должно входить прежде всего «просвещение ума, образование сердца и соединенная с оными утонченность обращения...» Говоря иными словами, «доброе воспитание» он представляет в единстве умственного, нравственного и этического воспитания, в обязательной связи с воспитанием физическим. Он говорит, что познавательный интерес ребенка, вложенный в него самой природой, должен им развиваться и это развитие во многом зависит от окружающих его жизненных t обстоятельств; указывает на положительную роль высоких, благородных впечатлений в раннем возрасте ребенка, благотворно ВЛИЯЮЩИХ на всю его дальнейшую нравственную жизнь, говорит о важпом значении воспитания в жизни отдельного человека и общества в целом. Мои мысли о том, каким образом должно поступать учителю при обучении русскому языку учеников, не могущих объясняться на оном, н который с своей стороны не знает их отечественного языка Статья перепечатывается с небольшим сокращением из журнала «Неман», 1968, № 1, с. 185—189, где она впервые была опубликована. Рукопись обнаружена Н. Булдаковой и В. Поссе в ЦГИА БССР (ф. 3157, он. 1, ед. хр. 43, л. 214—220). Подпись: Виссарион Белинский. Статья не датирована и приложена к прошению В. Г. Белинского на пмя попечителя Виленского учебного округа Г. И. Карташевского. Можно считать, что статья написана в 1833 г., когда Белинский после исключения его из Московского университета намеревался стать учителем в одном из училищ округа. Об этом свидетельствует его письмо к матери от 21 мая 1833 г., в котором сообщалось, что он скоро, «может быть через неделю после отправления сего письма», будет учителем, «но не в гимназии, а в уездном училище и еще в Белоруссии, даже, может быть, в самой Вильпе» (ИАН, т. XI, с. 92). В том же письме Белинский пишет, что его рекомендовал Карташевскому издатель «Телескопа» Н. И. Надеждин, что прошение подано 27 апреля п попечитель обещал решить вопрос дня через два. После отъезда Карташевского из Москвы Белинский полгода ожидал вызова и, не дождавшись, послал «форменную просьбу» о возвращении ему документов. В статье В. Г. Белинский дает своеобразную программу методических действий общего характера в решении поставленной перед ним дидактической задачи: каким образом должно поступать учителю при обучении русскому языку учеников, не могущих объясняться на нем, и который с своей стороны не знает их родного (в данном случае польского) языка. Автор отмечает, что в современном ему преподавании языков вместо строгой и ясной системы существует много «различных и противоречащих одна другой систем», что затрудняет выбор какой-либо одной из них для практического использования учителем. Сам он выступает сторонником применения методов и методических приемов обучения русскому языку в иноязычных условиях в их разумном сочетании и последовательности, учитывая при этом имеющийся уровень знаний учеников. В рассуждениях Белинского содержится ряд мыслей о высоком назначении учителя, о его качествах, необходимых для выполнения сложных и ответственных обязанностей. Стр. 20. Имеется в виду, очевидно, Михаил Никитич Муравьев (1757— 1807) — поэт, попечитель Московского университета. Его сочинения в двух частях под названием «Опыты истории словесности и нравоучения» издал в 1810 г. Н. М. Карамзин. Стр. 23. Глинка Федор Николаевич (1786—1880) — русский поэт п публицист, участник Отечественной войны 1812 г. В молодости испытал влияние А. Н. Радищева. Принадлежал к числу умеренных декабристов. В 1815— 1816 гг. вышли в свет его «Письма русского офицера», в которых показан героизм русских солдат в воине с Наполеоном. Его стихотворения «Тройка» («Вот мчится тройка удалая»), «Не слышно шуму городского» и др. стали народными песнями. Дмитриев Иван Иванович (1760—1837) — русский поэт, один из представителей сентиментализма. Автор придворно-монархических од и торжественных посланий, а также басен, шутливых сатир на современные ему нравы. Стр. 23. Бандтке Георг Самуил (1768—1835) — профессор библиографии в Кракове, составитель польско-немецкого словаря, автор «Историп народа польского», переведенной на русский язык в 1830 г. Белпнскнй имеет в виду это сочинение Бандтке. Козлов Иван Иванович (1779—1840) — русский поэт. Писал баллады и романтические поэмы («Чернец», 1825; «Княгиня Наталья Борисовна Долгорукая», 1828; и др.). Известен как переводчик произведений многих западноевропейских писателей (А. Мицкевича, А. Шенье, Р. Бернса, Дж. Байрона и др.). Вяземский Петр Андреевич (1792—1878) — русский поэт, крптик и журналист. В 20-х гг. был близок к кругу прогрессивных литераторов, группировавшихся около А. С. Пушкина. «Московский телеграф» — научно-литературный журнал, издавался в Москве в 1825—1834 гг. Н. А. Полевым (выходил 2 раза в месяц). В нем печатались произведения А. А. Бестужева, П. А. Вяземского, В. Ф. Одоевского и других. Был закрыт за неблагоприятный отзыв о пьесе Н. В. Кукольника «Рука Всевышнего отечество спасала», одобренной Николаем I.
<< | >>
Источник: Белинский В. Г. Избранные педагогические сочинения. 1982

Еще по теме Взгляд на русскую литературу 1847 года:

  1. 1. Концепция всемирности исторического процесса в творчестве А.И. Герцена 40-50-х годов XIX века
  2. «НЕСТОР РУССКОЙ ПОРЕФОРМЕННОЙ ЖУРНАЛИСТИКИ
  3. МОСКОВСКИЙ ПАНСЛАВИЗМ И РУССКИЙ ЕВРОПЕИЗМ
  4. АЛЕКСАНДР ГЕРЦЕН И ЕГО ФИЛОСОФСКИЕ ИСКАНИЯ
  5. ПИСЬМА ОБ ИЗУЧЕНИИ ПРИРОДЫ
  6. КОММЕНТАРИИ
  7. Социокультурные условия формирования Страхова как самобытного мыслителя
  8. Философские взгляды Н. А. Добролюбова
  9. Система нежности
  10. Г л а в а 3 ПОЛИТИЧЕСКАЯ РОЛЬ КОНСЕРВАТОРОВ в 1807 - начале 1812 года
  11. Часть I. Восемнадцатый век
  12. Взгляд на русскую литературу 1847 года
  13. Взгляд на русскую литературу 1846 года
  14. Взглядна русскую литературу 1847 года
  15. Лексика. Особенности слова в русском языке
  16. 2. РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ В КОНЦЕ XVIII – ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XIXв.
  17. ЛЕКЦИЯ XVIII
  18. Критика как «движущаяся эстетика».
- Коучинг - Методики преподавания - Андрагогика - Внеучебная деятельность - Военная психология - Воспитательный процесс - Деловое общение - Детский аутизм - Детско-родительские отношения - Дошкольная педагогика - Зоопсихология - История психологии - Клиническая психология - Коррекционная педагогика - Логопедия - Медиапсихология‎ - Методология современного образовательного процесса - Начальное образование - Нейро-лингвистическое программирование (НЛП) - Образование, воспитание и развитие детей - Олигофренопедагогика - Олигофренопсихология - Организационное поведение - Основы исследовательской деятельности - Основы педагогики - Основы педагогического мастерства - Основы психологии - Парапсихология - Педагогика - Педагогика высшей школы - Педагогическая психология - Политическая психология‎ - Практическая психология - Пренатальная и перинатальная педагогика - Психологическая диагностика - Психологическая коррекция - Психологические тренинги - Психологическое исследование личности - Психологическое консультирование - Психология влияния и манипулирования - Психология девиантного поведения - Психология общения - Психология труда - Психотерапия - Работа с родителями - Самосовершенствование - Системы образования - Современные образовательные технологии - Социальная психология - Социальная работа - Специальная педагогика - Специальная психология - Сравнительная педагогика - Теория и методика профессионального образования - Технология социальной работы - Трансперсональная психология - Философия образования - Экологическая психология - Экстремальная психология - Этническая психология -