<<
>>

Смерть и Я Н. А. Польская (Саратов)

Оппозиция «смерть - я» направляет обсуждение проблемы смерти в психологическое русло переживания, понимания и осмысления смерти как факта жизни человека. Личностное переживание смерти -переживание и преодоление страха смерти, примирение с возможностью собственной смерти - остается фундаментальным вопросом в изучении сущностных проблем человеческого бытия.

С одной стороны, смерть безлична и вездесуща, ибо «все умирают». С другой стороны, для меня смерть индивидуально значима, ибо «смерть всегда моя». Что происходит со мною и моей жизнью? Соизмеримы ли уникальность экзистенции и предопределенность конца? Возможно ли преодоление и превосхождение моего собственного умирания? Переживается смерть или умирание? И что значит умереть именно мне и когда умереть? Ничто так не страшит, как мысль о том, что мое тело в неясный и неожиданный для меня момент прекратит свое существование. Его не будет. Не будет меня. Мое сознание и мое тело - суть неразрывное целое - лишатся мира.

Отношение к смерти содержится уже в самом отношении человека к бытию, смерть является составляющей этого бытия. Это отношение обладает эмоционально-ценностной направленностью, оно представлено в мышлении в форме определенных представлений, суждений и оценок, выполняет смыслообразующую роль в структурировании и организации жизни. Поэтому весьма условно выделим в отношении к смерти три составляющих: 1) эмоционально-ценностную; 2) когни-тивно-регуляторную; 3) экзистенциально-аналитическую.

Эмоционально-ценностная установка определяет смерть как переживание, сопровождающее человека на протяжении всей его жизни. В переживании смерти подчеркивается ее трагичность, неотвратимость, неизбежность. Отсюда широкий спектр эмоций и чувств: от страха и тревоги до мужества и отваги. Наиболее важными выступают проблемы несправедливости и внезапности смерти: смерть расценивается как трагедия жизни, как невосполнимая утрата.

Страх собственной смерти, смерти своих близких определяет тревогу и негативные эмоции, вызванные беспомощностью перед лицом смерти. Я боюсь смерти. В крайних формах этот страх определяет амбивалентные по своим поведенческим проявлениям модели:

агрессии (стремление контролировать смерть приводит к отождествлению я со смертью и трансформируется в внут-риличностный образ «карающей руки»);

аутоагрессии (страх умереть внезапно и не по своей воле определяет своеобразные репетиции собственного умирания в актах аутоагрессии, включающей в себя многообразные формы саморазрушения и самоповреждения).

Именно страх и тревога смерти определяют и такие модели поведения, которые основаны на «договоренности» со смертью: это различные ритуальные и церемониальные действия, религиозной, политической или какой-либо другой направленности, которые поддерживают иллюзию заговоренности от смерти и даже убежденность в личном бессмертии.

Трагичность смерти (о которой неоднократно упоминает С. Л. Рубинштейн в своих рассуждениях о соотношении жизни и смерти) определяется и тем, что что-то в жизни может остаться несделанным, могут остаться незавершенными какие-то планы или сама жизнь оказалась слишком короткой. Эта трагичность может служить основой модели мужественного преодоления, противостояния смерти, отваги или даже жертвенности как добровольного принятия смерти во имя высших целей и идеалов.

Эмоциональное переживание связано с ценностной установкой: ценность жизни определяется фактом и неизбежностью грядущей смерти; ценность смерти определяется результативностью, свер-шенностью жизни. Смерть не просто определяет ценность жизни, но придает «вкус» жизни, нередко обусловливая гедонистическую установку на физическое насыщение как эквивалент полноты жизни. Другая установка, аскетическая, означает отказ или ограничение чувственных переживаний как слишком животных. И если в первом случае смерть олицетворяет конечный пункт, «точку», небытие, то во втором - смерть отождествляется с инобытием и олицетворяет некие «ворота» вхождения в иной мир.

Но есть и третья установка, которую бы мы определили как установку перед лицом смерти на «возможность большей жизни» (Мамар-дашвили, 1997, с. 495). Это установка предполагает «наращивание» потенциала жизни, жизненных возможностей и реализацию всей полноты жизни.

И если в первых двух установках смерть выступает как неведомая и пугающая неизбежность, то в третьей установке, фокусирующейся на развитии жизненных потенций и полноценном, глубоком проживании собственной жизни, смерть оказывается не более чем границей, разделяющей возможность и невозможность бытия.

Когнитивно-регуляторная составляющая раскрывает отношение к смерти как с точки зрения понимания биологических и психологических механизмов смерти и умирания, так и более широко: как человек мыслит смерть. «Самое незнаемое в нашей жизни есть смерть», - говорит М. Мамардашвили (Мамардашви-ли, 1997, с. 488). Отсутствие знания смерти как личного, персонального опыта компенсируется или восполняется знанием в области биологических, химических и физических процессов, происходящих в живых организмах. Мы на информационном уровне принимаем факт биологического умирания всех живых существ, факт распада живой материи, и признаем очевидность факта собственного умирания.

В своей широко известной работе «По ту сторону принципа удовольствия» З. Фрейд определяет смерть с точки зрения инстинкта, влечения к саморазрушению. Согласно мысли Фрейда, влечение к смерти обусловлено свойством жизни: стремиться к возврату в неорганическое состояние. Причем влечение к смерти оказывается более первичным, чем другое влечение - влечение к жизни: «Принцип удовольствия находится в подчинении у влечения к смерти...» (Фрейд, 1990, с. 424). Принцип удовольствия - лишь «тенденция... на службе у функции» (Фрейд, 1990, с. 423). Функция - абсолютизировать стабильность жизненной системы через прекращение возбуждения. Тенденция - один из вариантов стабилизации, и только. Это значит, что смерть следует расценивать как принцип жизни человека, присутствующий в прямой или завуалированной форме не только в физических, но и во всех психологических проявлениях (переживаниях, мыслях, рассуждениях, действиях).

Следовательно, работа этого принципа может наблюдаться не только в отдельных случаях «перевеса» влечения к смерти над влечением к жизни. А более широко - влечение к смерти следует рассматривать в качестве условия сознательного отношения к собственной жизни, достигаемого через размышления о смерти.

Знания о грядущем конце предопределяют размышления о смерти. Размышления о смерти помогают обрести опоры в жизни и определенным образом организовать свою жизнь. Все умирают, и я умру, и мое тело подчинится всем известным признакам мертвого тела. Но это-то как раз не является для меня существенным, потому что неуловимым образом моя смерть присутствует сейчас, здесь, в этой комнате, когда я пишу о ней, и присутствует, когда я не пишу и не думаю о ней, и присутствует в моем вчерашнем дне, и в моем завтрашнем дне я отмечу ее знаки. И для меня ее присутствие вблизи меня и во мне, присутствие, мною фиксируемое, обмысливаемое и переживаемое, является наиболее существенным признаком моей жизни, т. е. собственно размышления о смерти и оказываются существеннейшим качеством бытия.

В своих размышлениях мы обучаемся смерти. «Все чаще я по городу брожу. Все чаще вижу смерть - и улыбаюсь. Улыбкой рассудительной. Ну, что же? Так я хочу. Так свойственно мне знать, Что и ко мне придет она в свой час» (Блок, 1987, с. 169). Таково обучение смерти (в наблюдении, размышлении), подготовка к ней и готовность, обучение беспрестанное, ибо там, «где нельзя проверить свое знание на опыте, там следует учиться постоянно» (Сенека, 1986, с. 59). Именно в размышлениях о смерти человек приходит к осознанию собственной конечности, и только так, «осознавая свою конечность и, соответственно, свою смерть, человек обретает подлинное самосознание» (Кожев, 1998, с. 160).

Подлинное самосознание предполагает не просто осознание конечности, но особое отношение к собственной жизни как уникальной и собственному опыту как неповторяемому дважды. Все, что происходит в моей жизни, происходит только «однажды».

«Все только однажды. Однажды и больше ни разу. Мы тоже однажды», - пишет Р. М. Рильке в своих знаменитых Дуинских элегиях (Рильке, 2000, с. 321). И это «однажды» задает путь обмысливания смерти: ее внезапности, ожи-даемости, произвольности, ее природности и биологичности или ее онтологичности... Осознанное отношение к смерти означает, прежде всего, определение смерти в системе координат собственной личности и в соответствие с этим организацию собственной жизни.

Итак, в размышлениях о смерти мы обнаруживаем смерть как неизбежный конец (такова природа всех живых существ!), как конечность собственного бытия (что остро ставит вопрос об уникальности жизни и о свободе выбора собственной судьбы), ибо «смерть ничто нам не открывает, кроме нас самих» (Сартр, 2000, с. 542-543).

Таким образом, мы переходим к проблемам, которые относятся к экзистенциально-аналитической составляющей моего отношения к смерти. Смерть определяет содержание, направленность, экзистенциальную интенсивность и экзистенциальные границы жизни. В данном случае речь идет об осознании, принятии и проживании смерти как факта собственной жизни; жизни, которой «подводится итог» (Рубинштейн, 1997, с. 81).

Именно с экзистенциально-аналитических позиций факт смерти указывает не просто на конечность жизни, но, говоря словами С. Л. Рубинштейна, на ее «окончательность». «В силу смерти жизнь есть нечто, в чем с известного момента ничего нельзя изменить, - пишет С. Л. Рубинштейн. - Смерть превращает жизнь в нечто внешне завершенное и ставит, таким образом, вопрос о ее внутренней содержательности» (Рубинштейн, 1997, с. 81).

В понимании Рубинштейна, окончательность смерти «снимает жизнь как процесс и превращает его в нечто, что на веки вечные должно остаться неизменным» (Рубинштейн, 1997, с. 81). Другими словами, смертью фиксируется результативность жизни, т. е. жизнь как деятельность итожится смертью в тех результатах, которые были достигнуты человеком в течение всей жизни. «Для меня самого моя смерть - это не только конец, но и завершенность, т.

е. жизнь есть нечто, что должно не только окончиться, но и завершиться, получить в моей жизни свое завершение» (Рубинштейн, 1997, с. 81). Но даже будучи завершенной, смысловое содержание моей жизни может меняться, под влиянием «будущих дел других людей» (Рубинштейн, 1997, с. 81).

Если, с одной стороны, смерть олицетворяет окончательность жизни, а значит, мою невозможность что-либо в ней изменить для самого себя, то, с другой стороны, смерть есть «конец моих возможностей дать еще что-то людям, позаботиться о них» (Рубинштейн, 1997, с. 82). Забота о других и деятельность во благо других, ограниченные смертью, приобретают особое экзистенциальное содержание, связанное с ответственностью перед другими людьми. «Таким образом, - резюмирует С. Л. Рубинштейн, - наличие смерти превращает жизнь в нечто серьезное, ответственное, в срочное обязательство, в обязательство, срок выполнения которого может истечь в любой момент» (Рубинштейн, 1997, с. 82). Два обстоятельства, которые называет Рубинштейн в качестве важных обстоятельств отношения к собственной смерти: момент завершенности жизни к моменту наступления смерти и ответственность за судьбу близких людей, определяют в наиболее широком, экзистенциальном смысле отношение к смерти.

Для С. Л. Рубинштейна факт смерти налагает высокую ответственность за проживание собственной жизни, а трагичность смерти вызвана ее внезапностью и несвоевременностью, можно было бы добавить - незрелостью и «небрежностью» (Бланшо, 2002, с. 120). Есть два типа небрежной смерти, говорит М. Бланшо, «та, в которой мы не вызрели, и оттого она нам не принадлежит; та, что не вызрела в нас, и мы обрели ее насильственным путем. В обоих случаях она оказывается не нашей смертью...» (Бланшо, 2002, с. 120).

«Небрежной» смертью является и самоубийство или «добровольный риск для жизни» (Кожев, 1998, с. 196). Возможность лишить себя жизни является специфической, сугубо человеческой прерогативой, неким доказательством власти и контроля я над собственным бытием. Однако доказательством весьма условным, так как акт самоубийства служит маркером тотального обезличивания. Осознание того факта, что я в любой момент могу лишить себя жизни, могу сам сказать стоп и прекратить физическое существование, дает мне уверенность во власти над собой и своей жизнью. Один из скрытых мотивов самоубийства - это мотив всемогущества и контроля. Жест самоубийцы - это точка, которая наконец-то делает зримой, осязаемой границу я. Осязаемость границ - апофеоз величия. Но как я могу вкусить, насладиться этим величием, если именно постановка точки занимает все принадлежащее мне время жизни? Небрежная, трагичная смерть свершается не вовремя, сохраняя иллюзию контроля лишь до определенного момента, ибо «всегда есть некое „умирают", более глубокое, чем „я умираю"» (Делез, 1998, с. 145), и моя смерть поглощается смертью безличной.

Итак, в оппозиции «смерть - я» мы рассматриваем отношение я к смерти как факту собственной жизни, факту, личностно значимому, имеющему определенное эмоционально-ценностное содержание, поддерживающемуся вполне определенными системами суждений и оценок, имеющему экзистенциальный вес - право определять, организовывать, наделять смыслом жизнь. Мы коснулись только личностного аспекта смерти, который связан с человеком, и до некоторой степени регулируем и понимаем. Но помимо личного, есть и безличный аспект смерти - смерти как «неопределенной ирреальности» (Делез, 1998, с. 144), никак не связанной с мыслящим субъектом; смерти как «безымянного продукта», лишенного ценности, и ничего не имеющей общего со «своей» смертью. Поэтому, возвращаясь к рассуждениям С. Л. Рубинштейна, важно быть ответственным перед своей смертью.

Литература

Блок А. О смерти // Стихотворения. Поэмы. М.: Современник, 1987. Делез Ж. Различие и повторение. СПб.: Петрополис, 1998.

Кожев А. Идея смерти в философии Гегеля. М.: Логос, Прогресс-Традиция,

1998.

Мамардашвили М. Психологическая топология пути. СПб.: Изд-во Русского

Христианского гуманитарного института, 1997. Рильке Р. М. Дуинские элегии // Часослов: Стихотворения. Харьков: Фолио;

М.: ООО «Издательство АСТ», 2000.

Рубинштейн С. Л. Человек и мир. М.: Наука, 1997.

Сартр Ж. П. Бытие и ничто: Опыт феноменологической онтологии. М.: Республика, 2000.

Сенека Л. А. Нравственные письма к Луцилию. Кемерово: Кемеровское книжное издательство, 1986.

Фрейд З. По ту сторону принципа удовольствия / З. Фрейд. Психология бессознательного. М.: Просвещение, 1990.

<< | >>
Источник: А. Л. Журавлев, Е. А. Сергиенко, В. В. Знаков, И. О. Александров. Психология человека в современном мире. Том 3. Психология развития и акмеология. Экзистенциальные проблемы в трудах С. Л. Рубинштейна и в современной психологии. Ру-бинштейновские традиции исследования и экспериментатики (Материалы Всероссийской юбилейной научной конференции, посвященной 120-летию со дня рождения С.Л. Рубинштейна, 15-16 октября 2009 г.) / Ответственные редакторы: А. Л. Журавлев, Е. А. Сергиенко, В. В. Знаков, И. О. Александров. -М.: Изд-во «Институт психологии РАН»,2009. - 400 с.. 2009

Еще по теме Смерть и Я Н. А. Польская (Саратов):

  1. 9.2. XVII век в истории России
  2. КОММЕНТАРИИ 1.
  3. ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
  4. СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОЕ И ПОЛИТИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ РОССИИ В НАЧАЛЕ XX ВЕКА
  5. 1. «Я бесцензурная речь ваша» (издательская деятельность А.И. Герцена)
  6. Смерть и Я Н. А. Польская (Саратов)
  7. ИССЛЕДОВАНИЯ
  8. Я. И. Костомаров (1811-1885)
  9. Россия в XVI веке
  10. Смутная история России
  11. Перевод в России XVIII-XIXвв.
  12. 1.3. Становление системы эсперантистской прессы в России (1910-1917 гг.)
- Коучинг - Методики преподавания - Андрагогика - Внеучебная деятельность - Военная психология - Воспитательный процесс - Деловое общение - Детский аутизм - Детско-родительские отношения - Дошкольная педагогика - Зоопсихология - История психологии - Клиническая психология - Коррекционная педагогика - Логопедия - Медиапсихология‎ - Методология современного образовательного процесса - Начальное образование - Нейро-лингвистическое программирование (НЛП) - Образование, воспитание и развитие детей - Олигофренопедагогика - Олигофренопсихология - Организационное поведение - Основы исследовательской деятельности - Основы педагогики - Основы педагогического мастерства - Основы психологии - Парапсихология - Педагогика - Педагогика высшей школы - Педагогическая психология - Политическая психология‎ - Практическая психология - Пренатальная и перинатальная педагогика - Психологическая диагностика - Психологическая коррекция - Психологические тренинги - Психологическое исследование личности - Психологическое консультирование - Психология влияния и манипулирования - Психология девиантного поведения - Психология общения - Психология труда - Психотерапия - Работа с родителями - Самосовершенствование - Системы образования - Современные образовательные технологии - Социальная психология - Социальная работа - Специальная педагогика - Специальная психология - Сравнительная педагогика - Теория и методика профессионального образования - Технология социальной работы - Трансперсональная психология - Философия образования - Экологическая психология - Экстремальная психология - Этническая психология -