<<
>>

Человеческая природа

Анархизм бросает вызов типичной западной концепции человеческой природы, представляя общество, построенное на кооперации, взаимопомощи и солидарности между людьми, а не на соревновании и выживании наиболее «приспособленных». Разве люди не эгоистичны по своей природе? У каждого есть инстинкт собственной выгоды и способность так или иначе действовать в корыстных целях за счет других. Но у каждого также есть инстинкт понимания потребностей окружающих людей, и каждый способен на благородные и самоотверженные поступки.
Выживание человечества зависит от щедрости. В следующий раз, когда кто-то скажет вам, что коммунальное, анархистское общество не может функционировать из-за того, что люди эгоистичны по своей природе, посоветуйте ему перестать кормить собственных детей бесплатно, отказаться от помощи родителям, чтобы обеспечить им достойную старость, никогда не жертвовать на благотворительность и никогда не помогать соседям или не быть приветливыми с незнакомцами, если из этого нельзя извлечь выгоды. Будет ли он способен вести полноценную жизнь, доводя капиталистическую идеологию до логического заключения? Конечно же, нет. Даже спустя сотни лет подавления, общность и великодушие остаются жизненно важными для человеческого существования. И даже не надо обращаться к радикальным социальным движениям, чтобы получить примеры этого. Возможно, США на структурном уровне наиболее эгоистичная нация во всем мире: самая богатая из «развитых» стран, но средняя продолжительность жизни там одна из самых низких, потому что государство скорее позволит бедному умереть, чем обеспечит социальной поддержкой и бесплатной медициной. Но даже в США довольно просто найти институциональные примеры того, как коллективизм стал важной частью общества. Библиотеки предлагают объединенную сеть миллиона бесплатных книг. Общественные обеды и соседские барбекю собирают людей вместе, чтобы поделиться угощениями и насладиться компанией друг друга. А то ли еще будет вне государства и капитала? Товарно-денежные экономики существует всего несколько тысяч лет, а капитализм всего несколько сот лет. Последний, как показа ла практика, работает крайне скверно и ведет к сильному неравенству в распределении богатства, крупнейшим голоданиям и худшей системе распределения за всю мировую историю — хотя (снимаю шляпу!) и создал немало чудесных устройств. Возможно, люди будут удивлены, узнав, насколько широко распространены были другие виды экономики, существовавшие ранее, и как сильно они отличались от капитализма. Одной из экономик, развиваемых людьми на протяжении долгого времени на всех континентах, была экономика дарения. В этой системе, если у человека чего-то больше, чем ему необходимо, он отдает это. Он не назначает цену и не считает долги. Все, что ты лично не используешь, можно отдать кому-то в качестве подарка, и, раздавая подарки другим, ты воодушевляешь их на щедрость и усиливаешь дружбу, которая позволяет тебе самому купаться в подарках. Многие экономики, основанные на дарении, просуществовали много тысяч лет и при этом оказались намного более эффективными в удовлетворении потребностей человека. Капитализм может значительно увеличить производительность, но ради чего? В одном конце типичного капиталистического города кто-то умирает от голода, в то время как в другой части этого же города кто-то поедает икру. Западные экономисты и политологи вначале предполагали, что многие из этих экономик дарения были, на самом деле, бартерными экономиками: протокапиталистическими системами обмена, которым недоставало полноценной валюты: «Я дам тебе овцу за двадцать буханок хлеба».
Как правило, эти общества сами себя описывали иначе. Позже антропологи, которые отправились жить в подобные общества и получили возможность раскрыть их культурные привычки, доказали европейцам, что многие из этих экономик, на самом деле, были экономиками дарения, в которых люди специально не вели учет того, кто кому и что должен, чтобы способствовать развитию общества благородства и коллективизма. Но эти антропологи, возможно, не знают, что такие экономики дарения никогда не были полностью подавлены на Западе; фактически, они постоянно возникают в рамках мятежных движений. Сегодня анархисты в Америке также являются примером людей, жаждущих отношений, основанных на благородстве и гарантии, что нужды каждого будут удовлетворены. В ряде городов и поселков анархисты организовали Поистине Реальные Бесплатные Магазины — в основном, вещевые рынки без установленных цен. Люди приносят туда вещи, которые сделали сами или в которых они больше не нуждаются, и отдают их бесплатно прохожим или другим участникам мероприятия. Или они делятся навыками и умениями с другими. На одном ежемесячном бесплатном рынке в Северной Каролине: «двести или более совершенно разных людей собираются вместе в центре нашего города. Они приносят все (от ювелирных украшений до дров),чтобы отдать это,и берут то,что им нужно. Там также стоят палатки, в которых предлагают ремонт велосипедов , парикмахерские услуги и даже гадание по картам Таро. Люди уходят с полноразмерными рамами для кровати и старыми компьютерами; если у них нет транспорта, чтобы перевезти их, то есть водители-добровольцы, готовые помочь. И это без каких-либо денег, никто не торгуется по поводу относительной стоимости товаров или услуг , никого не упрекают в том, что он в чем-то нуждается. Вопреки постановлению правительства, никакая плата не взимается за использование этого публичного пространства и никто не руководит. Иногда появляется марширующий оркестр, иногда проводится кукольное представление или люди просто выстраиваются в очередь, чтобы со всего размаху бить по пиньяте (пиньята — мексиканская по происхождению полая игрушка довольно крупных размеров, изготовленная из папье-маше или лёгкой обёрточной бумаги с орнаментом и украшениями; своей формой пиньята воспроизводит фигуры животных или геометрические фигуры, которые наполняются различными угощениями или сюрпризами для детей — прим. пер.). Игры и общение можно увидеть повсеместно, каждый получает тарелку теплой еды и сумку с бакалейными продуктами. На баннерах,висящих на ветвях деревьев и стропилах,написано: «ДЛЯ ОБЩИН, НЕ ДЛЯ ДОМОВЛАДЕЛЬЦЕВ ИЛИ БЮРОКРАТОВ» и «НИ ГРАНИЦ,НИ БОССОВ»; и расстелено огромное одеяло с радикальной литературой,но это не существенно для момента — это социальный институт ,а не демонстрация. Благодаря нашему ежемесячному Бесплатному рынку,у каждого в нашем городе есть работающий пример анархистской экономики. Жизнь немного легче для тех из нас,у кого низкий доход или он отсутствует вовсе; и взаимоотношения развиваются в пространстве,где социальные классы и финансовые средства, по крайне мере временно,не существуют»2. Традиционное общество семаи в Малайзии основано на дарении, а не на бартере. Мы не можем найти записи самих семаи о своем обществе, но принципы работы этого сообщества описаны Робертом Дентаном — западным антропологом, который некоторое время жил среди семаи. Дентан пишет, что «система, с помощью которой се- маи распространяют еду и услуги, является одной из самых важных взаимосвязей всего сообщества... Экономика обмена семаи больше похожа на рождественский обмен, нежели на коммерческий»3.
Се- маи рассматривают подсчет ценности полученного или подаренного как «пунан», или табу. Другие широко распространенные правила: обязательно делиться всем, что у них есть и не нужно им в текущий момент; следует делиться с гостем или кем-либо еще, кто попросил. Так же пунан — не делиться или отказать просьбе, но и просить больше, чем человеку требуется. Многие другие сообщества также распределяют избыток и обмениваются подарками. Помимо укрепления социальных связей и наслаждения от деления со своим сообществом без алчного стремления к накоплениям, экономика дарения также может быть объяснена в рамках личных интересов. Обычно человек не в состоянии употребить все, что он сам производит. Мясо с дневной охоты непременно испортится, прежде чем вы все съедите. Инструмент, например, пила, большую часть времени будет лежать без дела, если он является собственностью только одного человека. Логичнее отдать мясо, которое ты не съешь, или поделиться пилой с соседом, потому что в будущем они поделятся с вами едой и инструментами. Таким образом, вы получите доступ к более широкому выбору еды и инструментов без эксплуатации кого-либо. Но, насколько нам известно, представители экономик дарения будут объяснять свои действия не расчетливыми собственными интересами, а моральной стороной дела, рассматривая процесс раздачи подарков как правильный поступок. В конце концов, экономический избыток является результатом определенного взгляда на мир: это не неизбежный материальный факт, а социальный выбор. Со временем обществу приходится выбирать между общим улучшением жизни всех членов общества или же потреблением необходимого минимума, оставляя остальные блага на складах, контролируемых классом лидеров. Если группе охотников или собирателей повезет и они принесут домой огромное количество еды, избыток не появится, если они считают нормальным поделиться с остальными, устроить настоящий пир или пригласить соседнее племя на вечеринку, пока все не съедят. Но это, определенно, куда веселее, чем взвешивать каждый килограмм и рассчитывать процент заработанного. Что же до бездельников, то даже когда люди не ведут бухгалтерию и не считают подарки, то рано или поздно они заметят, если кто-то постоянно отказывается делиться или вносить свою лепту, нарушая обычаи общества и чувство взаимопомощи. Постепенно подобные люди испортят свои отношениям с окружающими и начнут терять удобства от жизни в обществе. Похоже, во всем известных экономиках дарения даже лентяям не отказывали в еде (в контраст капитализму!), кормление нескольких бездельников не принесет значительных убытков ресурсам общества, в отличие от потакания жадной элите нашего общества. И потеря незначительного объема ресурсов куда более предпочтительна, чем потеря сострадания и безучастие к гибели человека от голодной смерти. В более серьезных случаях, когда подобный член общества пытается еще больше паразитировать, пытаясь монополизировать ресурсы или заставить других работать на себя (другими словами, вести себя как капиталист), такой член общества может быть подвергнуть остракизму или даже изгнан. В некоторых безгосударственных обществах есть вожди, исполняющие ритуальные роли, обычно относящиеся к дарению и распределению ресурсов. По сути, понятие «вождь» может быть обманчиво, так как нам известно много обществ, у которых были, как классифицируют это на западе, «вожди», и в каждом из обществ роль «вождя» имела различные функции. Во многих обществах вожди не имели принудительной власти: в сферу их ответственности входила помощь при разрешении споров или исполнение ритуалов, и от них ожидали большей щедрости, чем от всех остальных. В конечном счете, они работали более усердно и имели меньше богатств. Одно из исследований показало, что одной из распространенных причин смены вождя было признание старого вождя недостаточно щедрым4. Разве люди соревнуются не от природы? В западном обществе соревнования стали нормой жизни — неудивительно, что мы считаем подобное естественной формой человеческих взаимоотношений. С самого детства нас учат, что мы должны быть лучше остальных, чтобы чего-то стоить. Корпорации поощряют увольнения рабочих, лишая их доступа к пище и здравоохранению, позволяя тем самым этим корпорациям «оставаться конкурентоспособными». К счастью, все не обязательно должно быть подобным образом. Индустриальный капитализм — всего лишь одна из тысяч форм организации общества, развитых людьми, и в любом случае не будет последней. Очевидно, что люди способны на соревнующееся поведение, но несложно увидеть, насколько наше общество поощряет подобные взаимоотношения и подавляет кооперативное поведение. Несчетное количество общин по всему миру развили кооперативные формы проживания, которые значительно отличаются от норм, работающих при капитализме. Сейчас большинство этих общин стали частью капиталистического общества через колониализм, рабство, завоевания или уничтожение ареалов существования, но некоторые все же остались, чтобы напомнить нам о великом разнообразии существовавших культур. Охотники-собиратели мбути лесов Итури, центральная Африка, традиционно жили без правительства. По записям древних историков ученые сделали предположения, что мбути жили как безгосудар- ственные охотники-собиратели еще во времена египетских фараонов, и, по словам самих мбути, они всегда жили подобным образом. В разрез общему представлению, группы, подобные мбути, не изолированы или примордиальны. На самом деле у них есть постоянная связь с оседлым народом банту, проживающим недалеко от леса, и у них всегда было достаточно возможностей увидеть, на что похожи более развитые общества. В течение уже нескольких столетий мбу- ти развили отношения обмена и дарения с соседними фермерами, сохраняя при этом свою идентичность «детей леса». Сегодня несколько тысяч мбути все еще живут в лесах Итури и развивают динамичные взаимоотношения с меняющимся миром поселенцев, борясь при этом за собственный традиционный образ жизни. Другие мбути живут в поселениях вдоль новых дорог. Добыча колтана для мобильных телефонов — главный источник финансирования гражданских войн и разрушения поселений, сотрясающих регион и убивающих сотни тысяч жителей. Правительства Конго, Руанды и Уганды пытаются захватить контроль над этой многомиллиардной индустрией, которая работает в основном на США и Европу, в то время как сюда со всей Африки прибывают шахтеры в поисках работы. Вырубка лесов, рост населения и интенсивная охота для того, чтобы прокормить солдат и шахтеров, истощили дикую природу. При недостатке пищи и борьбе за территориальный контроль солдаты и шахтеры прибегают к зверствам, в том числе и каннибализму, против мбути. Некоторые мбути призывают к международному суду против каннибализма и прочего насилия. Европейцы, путешествовавшие по континенту во время колонизации, поместили мбути в собственные моральные рамки. Так как они встречали мбути только в деревнях фермеров банту, окружающих леса Итури, они сделали предположение, что мбути — примитивный класс слуг. В 1950-х гг. мбути пригласили западного антрополога Колина Торнбулла для проживания к себе в лес. Они терпели его грубые и невежественные вопросы и постепенно учили своей культуре. Описываемые им истории уходят далеко за пределы того, что западное мировоззрение считает возможным. Ко времени, ког да антропологи, а впоследствии и западные анархисты, начали обсуждать, что мбути «значат» для их достопочтенных теорий, глобальные экономические институты тщательно разработали процесс геноцида, который угрожает полным уничтожением мбути. Однако многие западные писатели уже идеализировали или унизили мбути для создания аргументов за или против примитивизма, веганизма, феминизма и других политических программ. Следовательно, возможно, самый важный урок, который можно извлечь из истории мбути, не тот, что анархия — кооперативное, свободное и относительно здоровое общество, но что свободное общество невозможно до тех пор, пока правительство пытается уничтожить любую искру независимости, пока корпорации уничтожают население, чтобы производить сотовые телефоны, и якобы интересующиеся люди больше заняты этнографическими описаниями, чем борьбой за самобытность этого общества. В описаниях Торнбулла мбути были решительно эгалитарными, они сводили к минимуму соревнования и развивали кооперацию между членами общества во многих вопросах организации своей жизни. Добывание еды было общим делом, а когда они охотились, то все принимали участие. Часть трясла кусты, в то время как вторая часть ждала в другом конце с сетями, ожидая выбегающих животных. Успешная охота была результатом эффективной совместной работы всех, и вся община разделяла добычу. Дети мбути получали высокую степень автономии и проводили большую часть своего времени в секции лагеря, недоступной для взрослых. Одна из частых игр — взбираться на дерево до тех пор, пока их общий вес не наклонит дерево до земли. В идеале дети должны были одновременно отпускать дерево, и оно резко выпрямлялось. Но если кто-то делал это не синхронно с остальными и отпускал слишком поздно, то он улетал через деревья и хорошенько пугался. Подобные игры учили приоритету групповой гармонии над индивидуальными характеристиками, и обеспечивали ранние формы социализации в культуре добровольной кооперации. Военные игры и индивидуальные соревнования, характерные для западного общества, представляют значительно отличающуюся форму социализации. Мбути также отвергают соревнования или даже чрезмерные гендерные различия. Вместо гендерных они используют похожие слова — т.е. вместо «сын» они говорят «ребенок», «родственник» вместо «сестры» — за исключением родителей, где существует функциональное различие между тем, кто рожает и кормит молоком, и тем, кто обеспечивает другими формами заботы. У мбути есть важный ритуал для борьбы с гендерной конкуренцией. Как описывает Торн- булл, игра начинается с перетягивания каната, где женщины тянут одну сторону веревки или лозы, а мужчины другую. Но как только одна из команд начинает побеждать, кто-нибудь из нее перебегает на вторую сторону, символически меняя гендер и становясь членом второй группы. Никто не побеждает, но в этом, похоже, и состоит суть. Групповая гармония восстанавливается. Мбути традиционно рассматривают конфликт, или «шум», как общую проблему и угрозу гармонии группы. Если спорщики не могут разобраться сами, все племя устраивает важный ритуал, который обычно длится всю ночь. Все собираются вместе для обсуждения, и если проблему не могут решить, молодежь, которая играет обычно роль искателей справедливости, прокрадывается в ночь и начинает метаться вокруг лагеря, дуя в рог, издающий звук, похожий на рев слона, символизируя то, как проблемы угрожают существованию всего племени. В особенно сложных спорах, которые нарушают гармонию группы, молодежь может придать дополнительное выражение волнению, пробегая через лагерь, руша костры и жилища. Тем временем взрослые поют гармонию с двумя частями, создавая чувство кооперации и единства. Мбути также подвержены своеобразному делению и объединению на протяжении года. Обычно под влиянием межличностных конфликтов группа делится на меньшие, создавая более близкие группы. У людей есть возможность найти свое место, вместо подавления проблемных конфликтов большой общиной. Спустя некоторое время путешествий и отдельной жизни, небольшие группы вновь объединяются — после того, как конфликт остыл. В результате вся группа собирается вновь, и весь процесс начинается заново. Похоже, мбути синхронизировали социальные колебания в соответствии с экономической активностью таким образом, что в те времена года, когда необходима охота или собирательство в больших группах, они собираются вместе, а когда выгоднее заниматься собирательством или охотой в небольших группах, рассеянных по всем лесу, они разделяются на небольшие группы. К несчастью для нас, ни экономические, ни политические, ни социальные структуры западного общества не созданы для кооперации. Когда наши рабочие места и социальный статус зависят от превосходства над такими же, как мы, «лузерами», уволенными или изгнанными из общества без заботы о том, как это ущемляет их достоинство, или о том, что человек не сможет прокормить себя, то неудивительно, что случаи конкуренции превосходят случаи кооперации. Но умение жить сообща не утеряно для тех, кто живет под постоянным деструктивным влиянием капитализма. Социальная кооперация не ограничена обществами вроде мбути, которые обитают на последних клочках автономного мира. Жизнь в сотрудничестве возможна для всех прямо сейчас. В начале 2000-х гг. в одном из самых индивидуалистических и конкурирующих обществ в мире государственная власть на некото рое время пала в одном городе. Несмотря на период катастрофы, с сотнями погибших и ограниченными ресурсами, необходимыми для выживания, незнакомцы объединились для содействия друг другу в духе взаимопомощи. Город, о котором говорится, — это Новый Орлеан после урагана Катрина в 2005 году. В конце концов, корпоративные медиа распространяли расистские истории о жестокости, о преступлениях, совершенных в основном черными, и мифы о полиции и национальной гвардии, героически спасавших жизни, сражаясь с бродячими бандами мародеров. Лишь позже признали, что эти истории — ложь. На самом деле большинство спасательных работ было проведено не полицией и профессионалами, а простыми жителями Нового Орлеана, как правило, в нарушение правительственного приказа5. Тем временем полиция отстреливала людей, которые выносили воду, подгузники и прочие жизненно необходимые ресурсы из магазинов, которые иначе бы выкинули из-за того, что наводнение сделало их непригодными для продаж. Новый Орлеан не исключителен: каждый из нас может научиться кооперативному поведению, когда возникает необходимость или желание. Социологические исследования показали, что при природных бедствиях кооперация и солидарность среди людей усиливается, и обычные люди, а не правительства, добровольно выполняют большую часть спасательных работ и защищают друг друга во время кризиса6. Разве люди не всегда были патриархальны? Одной из старейших форм угнетения и иерархии является патриархат — разделение людей на две строгие гендерные роли и доминирование мужчин над женщинами. Но патриархат не естественен и не универсален. Многие сообщества имели больше двух гендерных категорий и позволяли своим членам менять гендер. Некоторые даже создали уважаемые духовные роли для тех, кто не мог вписаться в один из основных гендеров. Большинство доисторических картин изображают людей неопределенного гендера или людей с непонятными, преувеличенными чертами мужского и женского. В таких обществах гендер был изменчив. В определенном смысле исторический переворот позволил сформироваться двум четким, доведенным до идеала гендерам, которые мы сегодня считаем естественными. Исключительно с физиологической точки зрения многие абсолютно здоровые люди рождаются одинаково похожими на мальчика и/или девочку (интерсексными), с мужскими и женскими физиологическими характеристиками, демонстрируя, что эти категории существуют на подвижной почве. Бессмысленно заставлять людей, не вписывающихся в одну категорию, чувствовать себя неестественно. Даже в нашем патриархальном обществе, где каждый вынужден верить в естественность патриархата, всегда существовало сопротивление. Большая часть квир7 и трансгендерного сопротивления принимает горизонтальную форму. Организация из Нью-Йорка под названием FIERCE! (СВИРЕПЫЕ!) объединяет широкий круг людей, исключенных и угнетенных патриархатом: трансгендеров, лесбиянок, геев, бисексуалов, двудуховных (почетная категория людей во многих культурах коренных американцев, не ассоциирующих себя четко с мужчиной или женщиной), квир и сомневающихся (люди, которые не определились со своей сексуальностью или гендером или не чувствуют себя комфортно в какой бы то ни было категории). FIERCE! была основана в 2000 г. в основном цветной молодежью с участием анархистов. Они придерживаются горизонтальной этики «организовано нами и для нас», активно связывают сопротивление патриархату, трансфобии и гомофобии с сопротивлением капитализму и расизму. Они участвуют в протестах против полицейского насилия в отношении трансгендерной и квир молодежи; просвещают людей через документальные фильмы, зины8 и интернет; выступают за беспристрастное здравоохранение и против джентрификации9, особенно когда последняя угрожает уничтожением культурных и социальных пространств квир молодежи. Во время написания этой книги они наиболее активны в кампании против джентрификации района Кристофер Стрит Пьер — одного из немногих общественных мест для бездомной и малозара- батывающей цветной молодежи, где можно встречаться и развивать общины. С 2001 года город пытается перестроить Пьер, усилилась полицейская агрессия и увеличилось количество арестов. Кампания FIERCE! объединила под одним лозунгом тех, кто хочет спасти место, и изменила ход публичных дебатов таким образом, что сейчас можно услышать не только правительство или частных предпринимателей. Отношение нашего общества к гендеру и сексуальности радикально изменилось за последние несколько столетий, в значительной степени благодаря таким группам, занимающимся прямым действием для создания вещей, которые считаются невозможными. Сопротивление патриархату уходит глубоко в историю. В «старые добрые времена», когда гендерные роли были неприкосновенны и считались естественными, мы можем найти истории об утопиях, нарушавших предположение о естественности патриархата и представления о том, что прогресс цивилизации неуклонно ведет нас от зверских истоков к более просвещенной чувствительности. По сути, идея полной свободы всегда играла роль в человеческой истории. В 1600-ых гг. европейцы отправлялись в Северную Америку по различным причинам, создавая разнообразные колонии: они включали в себя экономики, построенные на рабстве, исправительные колонии, торговые сети, пытающиеся заставить коренное население добывать в больших количествах шкуры животных, и колонии, воплощающие в жизнь фундаменталистские религиозные утопии, основанные на полном искоренении коренных жителей. Но так же, как в рабских колониях, были свои повстанцы, в религиозных — свои еретики. Одним из таких еретиков, достойных нашего внимания, была Анна Хатчинсон. Анабаптистка, она сбежала из старого мира в Новую Англию от религиозного преследования, начала проводить женские собрания в своем доме и вести дискуссии по свободной интерпретации Библии. С ростом популярности этих собраний мужчины тоже начали их посещать. Анна добилась общей поддержки благодаря хорошо аргументированным идеям, выступая против рабства африканцев и коренных американцев, критикуя церковь и настаивая на том, что родиться женщиной — счастье, а не проклятье. Религиозные лидеры колонии в заливе Массачусетс судили ее за богохульство, но на суде она отстаивала свои идеи. Ее прервали и заклеймили как инструмент дьявола, а один из судей заявил: «Ты находишься не на своем месте. Ты предпочитаешь быть мужем, а не женой, пастором, а не слушателем, и магистратом, а не гражданином». После изгнания Анна Хатчинсон организовала группу (1637 г.) и основала поселение под названием Покассет. Для него намеренно выбрали место рядом с тем, где Роджер Вильямс, прогрессивный богослов, основал Providence Plantations — поселение, основанное на идее общего равенства, свободы для всех его обитателей и дружественных отношениях с коренным населением. Эти поселения впоследствии стали, соответственно, городами Портсмут и Провиденс, Род-Айленд. Чуть раньше они объединились, чтобы создать колонию Род-Айленд. По свидетельствам современников, оба поселения оставались в дружественных отношениях с соседним племенем Нарра- гансет. Поселение Роджера Вильямса располагалось на подаренной земле, в то время как группа Хатчинсон договорилась о бартере, чтобы купить землю. Вначале сообщество Покассет было организовано при помощи избираемых представителей, и люди отказывались иметь руководителя. Поселение признавало равенство полов и суд присяжных; отменило смертную казнь, суды над ведьмами, аресты за долги и рабство; и допускало полную религиозную свободу. Вторая синагога в Северной Америке была построена в колонии Род-Айленд. В 1651 году один из членов группы Хатчинсон захватил власть в колонии и получил поддержку властей Англии в управлении колонией, но спустя два года поселенцы выкинули его, организовав мини-революцию. После этого инцидента Анна Хатчинсон осознала, что ее религиозные верования противоположны «магистрату», или правительственной власти, и, говорят, в последующие годы своей жизни развивала политико-религиозную философию, близкую индивидуалистскому анархизму. Кто-то может сказать, что Хатчинсон и ее коллеги опережали время, но в каждой исторической эпохе существуют истории о людях, создававших утопии, женщинах, защищавших свое равенство, мирянах, отрицавших монополию религиозных лидеров на истину. За пределами западной цивилизации мы можем найти много примеров непатриархальных обществ. Некоторые безгосударственные общества намеренно сохраняли гендерную текучесть, как, например, описанные выше мбути. Многие общества приняли фиксированные гендеры и разделение ролей между мужчинами и женщинами, пытаясь при этом сохранить равенство между этими ролями. Некоторые из этих обществ принимают трансгендерные выраже ния — личностей, меняющих гендер или принимающих уникальную гендерную идентичность. В сообществах охотников и собирателей «резкое и жесткое разделение труда между полами не универсально... [и в случае одного определенного общества] фактически любой жизненно необходимый труд может, а обычно и исполняется как мужчинами, так и женщинами»10. Игбо из Западной Африки имели раздельные сферы деятельности для мужчин и женщин. Женщины отвечали за одни экономические задачи, а мужчины — за другие, и каждая группа обладала автономной властью над своими сферами. Эти сферы определяли, кто какие продукты производил, кто каких животных приручал и кто какие обязанности выполнял в саду или на рынке. Если мужчина вмешивался в женскую сферу деятельности или оскорблял жену, женщины проводили ритуал для восстановления баланса и наказания обидчика, который назывался «сидеть на мужчине». Все женщины собирались вокруг дома обидчика, кричали и оскорбляли его, чтобы ему стало стыдно. Если он не выходил извиниться, то женщины могли снести ограду вокруг здания и уничтожить прилегающие постройки. Если его оскорбление было достаточно тяжелым, то женщины могли ворваться в дом, вытащить его оттуда и избить. Когда британцы колонизировали игбо, то они признали мужские институты и экономические роли, но проигнорировали или не заметили соответствующие женские сферы социальной жизни. Когда женщины игбо ответили на непристойное поведение британцев традиционной практикой «сидения на мужчине», то британцы, возможно, приняв это за женское восстание, открыли огонь, положив тем самым конец ритуалу гендерного уравновешивания и цементируя институт патриархата в колонизированном обществе11. Хауденосауни, европейцами названные Ирокезами, — матрили- нейное эгалитарное общество на востоке Северной Америки. Они традиционно использовали несколько способов для уравновешивания гендерных отношений. Несмотря на то, что европейская цивилизация использует гендерное разделение для социализации людей по жестким ролям и притеснения женщин, квир и трансгендеров, гендерное разделение работы и социальных ролей среди хаудено- сауни существует для сохранения баланса: наличие определенных автономных ниш и функций для различных групп предоставляет большую свободу передвижения между гендерами, нежели это возможно в западном обществе. На протяжении веков хауденосауни координировали многие племена, используя федеративную структуру, и на каждом уровне организации были женские и мужские советы. На уровне, который можно назвать национальным, решавшем вопросы войны и мира, мужчины принимали финальное решение, хотя женщины обладали правом вето. На местном уровне у женщин было больше влияния. Базовая социально-экономическая единица, длинный дом, считалась принадлежащей женщинам, и у мужчин не было советов на этом уровне. Когда мужчина женился на женщине, то он переезжал к ней в дом. Любого мужчину, который плохо себя вел, женщины могли выкинуть из длинного дома. Западное общество привычно рассматривает «высокие» уровни организации как более важные и могущественные — даже язык, которым мы пользуемся, отображает это; но из-за того, что хаудено- сауни были децентрализованы и эгалитарны, более низкие или местные уровни организации, на которых женщины имели больше влияния, были важнее в повседневной жизни. Фактически, когда между различными племенами не было вражды, верховный совет мог не встречаться долгое время. Тем не менее, это не было «матриархальным» обществом: мужчин не использовали и не недооценивали, как в патриархальном обществе женщин. Скорее, каждая группа обладала определенной автономией и средствами для сохранения баланса. Вопреки вековой колонизации патриархальной культурой, многие группы хауденосауни сохранили традиционные гендерные взаимоотношения и все еще выделяются на фоне гендерно-угнетающих культур Канады и Соединенных Штатов. Разве люди не воинственны по своей сущности? жизнь человечества была бы такой же кровавой и воинственной, как это описывает наша мифология, то человек бы просто вымер. Любой вид с репродуктивным циклом 15-20 лет, воспроизводящий обычно одного отпрыска за раз, не смог бы выжить, если бы вероятность смерти превышала бы пару процентов. Было бы математически невозможно для Homo Sapiens пережить эту воображаемую битву с природой и друг другом. Анархисты давно заявляют, что война — продукт государства. Некоторые антропологические исследования выявили факты существования мирных безгосударственных обществ, и сведение об их военных стычках с другими безгосударственными обществами, которые были не более чем грубыми спортивными состязаниями с несколькими несчастными случаями12. Естественно, что государство нашло своих защитников, которые занялись доказательством того, что война неминуема и поэтому не является порождением определенных структур угнетения. В монументальном исследовании «Война до цивилизации» Лоуренс Кийли («War Before Civilization» Lawrence Keeley) показал подробные примеры безгосударственных обществ, многие из которых принимали участие в агрессивной войне, и значительное большинство, как минимум, участвовало в оборонительной войне. Лишь крошечное меньшинство никогда не участвовало в войнах, и некоторые оставили свою родину во избежание войны. Кийли пытался показать, что люди воинственны, несмотря на то, что результаты его исследования продемонстрировали способность людей выбирать поведение из многих возможностей, в том числе принять войну и сражаться, избегать войны, но защищаться в ответ на агрессию, не знать войны вообще, ненавидеть ее настолько, чтобы покинуть родину, а не сражаться. Вопреки названию книги, Кийли документировал войну после цивилизации, а не до. Большая часть его данных о незападных обществах получена от путешественников, миссионеров, солдат, торговцев и антропологов, оседлавших волны колонизации по всему миру, несущие территориальные и этнические конфликты в заранее неизвестных масштабах через массовое порабощение, геноцид, оккупацию, преимуществен ную христианизацию и внедрение нового оружия, болезней и аддитивных веществ. Не стоит и говорить о том, что цивилизационное влияние колонизаторов породило войну на границах. В исследовании Кийли называет военизированными общества, которые были мирными многие сотни лет, но их прогнали с их земли, и они были вынуждены выбирать между голодной смертью или вторжением на соседскую территорию, чтобы найти место для проживания, и выбрали последнее. Факт в том, что в условиях глобального колониализма, геноцида и порабощения любое общество, остающееся мирным, доказывает, что если человек действительно захочет, то сможет быть мирным даже в худших условиях. Не говоря уже о том, что в таких условиях нет ничего неправильного в том, чтобы отвечать на агрессию! Война может быть результатом естественного человеческого поведения, но и мир является таковым. Насилие определенно существовало до государства, но государство развило войну и доминирование до небывалого уровня. Как отметил один из величайших сторонников войны: «Война — здоровье государства». Не будет ошибкой сказать, что институты власти в нашей цивилизации (медиа, научное сообщество, правительство, духовенство) преувеличили распространенность войны и занизили возможности мира. Эти институты инвестируют в непрекращающиеся войны и захваты; они делают на этом деньги, а попытки создать более мирное общество угрожают их существованию. Одна из таких попыток — Лагерь Мира Фаслэйн: расположен на захваченной земле за пределами Шотландской Военно-Морской Базы Фаслэйн, на которой расположены ядерные ракеты Тридент. Лагерь Мира — массовое выражение желания мирного общества, организован на анархистских и социалистических началах. Лагерь Мира Фаслейн существует с июня 1982 года и на данный момент хорошо оснащен: имеются горячая вода и душевые, общественная столовая и зал, 12 домов на колесах, а также место для гостей. Лагерь Мира служит базой для протестов, во время которых перекрывают дороги, закрывают ворота и даже проникают на саму базу для акций саботажа. Существует широкое сопротивление, инициированное Лагерем Мира, против военной базы; и некоторые политические партии призвали к закрытию базы. В сентябре 1981 года группа женщин из Уэльса организовала похожий лагерь — Лагерь Мира Женской Общины Гринхэма, рядом с базой ВВС в Беркшире, Англия, на которой хранились крылатые ракеты. Женщин прогнали силой в 1984 году, но они сразу же вернулись обратно, и к 1991 году последняя ракета была вывезена. Лагерь оставался на месте до 2000 года, когда женщины получили право поставить победный мемориал. Эти лагеря мира имеют некоторые общие черты с общиной толстовцев «Жизнь и Труд» — сельскохозяйственной коммуной, созданной под Москвой в 1921 году последователями пацифистских и анархистских идей Льва Толстого. Ее члены (около тысячи человек в ее лучшие времена) были не в ладах с советским правительством, так как отказывались служить в армии. Из-за этого в 1930 году власти, в конце концов, общину закрыли, но на протяжении ее существования коммунары создали большую самоорганизованную коммуну, существовавшую в гармонии и сопротивлении. Движение католических рабочих зародилось в Штатах в 1933 году в ответ на Великую депрессию, но сегодня большинство из 185 общин движения в Северной Америке и Европе сфокусировано на противодействии милитаризму правительства и создании основы мирного общества. Неразрывно с их противостоянием войне идет и их преданность социальной справедливости, что доказывают бесплатные столовые для нуждающихся, приюты и прочие услуги для помощи бедным — неотъемлемая часть любого дома католиков- рабочих. Несмотря на то, что они христиане, они критикуют церковную иерархию и проповедуют терпимость ко всем религиям. Они также антикапиталисты, проповедующие добровольную бедноту и «распределительный коммунитаризм; самодостаточность через фермерство, занятие ремеслами и экологичные технологии; радикально новое общество, в котором люди будут рассчитывать на плоды своего тяжелого труда; чувство общности и справедливости при разрешении конфликтов»13. Некоторые участники католического рабочего движения даже называют себя Христианскими Анархистами. Коммуны католиков-рабочих, которые действуют как общины или центры помощи бедным, обычно служат базой для протестов и прямого действия против военных. Участники католического рабочего движения входят на военные базы для саботирования вооружения, затем ждут там полицию и намеренно отправляются в тюрьму в продолжение своего протеста. Некоторые из их коммун предоставляют убежище жертвам войны, таким как выжившие после пыток, бежавшие от результатов американского империализма в другие страны. Насколько мирным будет созданное нами общество, если мы сможем преодолеть воинственность государств и воспитать новые ценности в нашей культуре? Семаи, фермеры из Малайи (западной части Малайзии), характеризуются одним показателем: у них на 100000 человек приходится 0,56 убийств в год; сравните с Норвегией (0,86), США (6,26) и Россией (20,20)14. Это может быть связано с их методом воспитания детей: традиционно семаи не бьют своих детей и проявляют уважение к независимости детей. Это нормальные ценности в их обществе. Одним из немногих случаев, когда взрослые могут вмешаться, является драка или ссора. В этом случае взрослые, оказавшиеся поблизости, разнимают детей и отводят их по домам. Главной силой, поддерживающей миролюбие семаи, является упор на обучение самоконтролю и огромная роль общественного мнения в обществе, которое нацелено на сотрудничество. По словам Роберта Дентана, западного антрополога, который некоторое время жил с ними, «насилие почти не присутствует в обществе семаи. Насилие, в действительности, похоже, пугает семаи. Семаи отвечают на силу не силой, а пассивностью и отступлением. Тем не менее, у них нет никакого институционализированного пути предотвращения насилия — нет социального контроля, полиции или судов. Каким-то образом семаи учатся держать в узде агрессивные импульсы»15. Впервые они участвовали в войне, когда британцы рекрутировали их на борьбу с коммунистическим восстанием в начале 1950-х гг. Очевидно, что воинственность не неизбежна и определенно не является человеческой потребностью — скорее, это последствие политических, социальных и экономических устройств, и эти устройства мы сможем формировать сами. Разве доминирование и власть не естественны? В наши дни сложно найти идеологическое обоснование необходимости государства. Множество исследований доказывают, что многие человеческие сообщества были строго эгалитарными. И даже при капитализме многие люди продолжают создавать эгалитарные сети и сообщества. Чтобы согласовать этот факт и мнение, что эволюция представляет собой жесткую конкуренцию, некоторые ученые постулировали «эгалитарный синдром», создав теорию, что люди менялись так, чтобы жить в сплоченных однородных группах, в которых передача генов участников гарантировала не выживание индивида, а выживание группы. В соответствии с этой теорией, кооперация и эгалитаризм преобладали в этих группах, потому что у всех был генетический интерес в том, чтобы группа выжила. Генетическое соревнование возникло между группами, и группы, лучше заботящиеся о своих членах, были теми, кто передавал свои гены. Прямое генетическое соревнование между индивидуумами уступило конкуренции между различными группами, использующими различные социальные стратегии, и люди, таким образом, развили целую массу социальных навыков для лучшего взаимодействия. Это сможет объяснить, почему на протяжении большей части существования человечества мы жили в сообществах со слабой иерархией или вообще без нее до тех пор, пока новые технологии не позволили некоторым сообществам расслоиться и начать доминировать над соседями. Нельзя сказать, что доминирование и власть неестественны, а технологии были запретным плодом, испортившим невинное человечество. На самом деле, некоторые сообщества охотников и собирателей были настолько патриархальными, что использовали групповое изнасилование как форму наказания женщин, а некоторые сообщества с сельским хозяйством и металлическими орудиями были яростно эгалитарными. Некоторые люди с северо-западного побережья Тихого океана Северной Америки представляли собой оседлые группы охотников и собирателей и имели сильно расслоенное общество с классом рабов. И на другом конце технологического спектра кочевые охотники и собиратели из Австралии были под властью старейшин-мужчин. Старики могли иметь много жен, хотя у молодых не было жен вообще, а женщин, по сути, расценивали как социальную собственность16. Люди способны как на авторитарное, так и на антиавторитарное поведение. Горизонтальные сообщества, которые не были намеренно антиавторитарными, могли принять принудительную иерархию, когда новые технологии давали такую возможность, и даже без технологий они могли превратить жизнь групп, считающихся низшими, в ад. Похоже, наиболее распространенными формами неравенства среди эгалитарных сообществ в других планах были гендерная и возрастная дискриминации, которые могли приучить общество к неравенству и создать прообраз иерархической лестницы, где управляли мужчины-старейшины. Эта структура могла стать более властной с появлением металлических инструментов и оружия, излишка, городов и т.п. Но дело в том, что эти формы неравенства не были неизбежны. Сообщества, не одобрявшие авторитарное поведение, сознательно избежали развития иерархии. На самом деле, многие сообщества отвергли централизацию и технологии, допускавшие доминирование. Все это показывает, что история — не односторонняя дорога. К примеру, марокканские имазигены (в переводе «свободные люди» или «люди земли» — прим. пер.), или берберы, не сформировали централизованной политической системы за последние несколько веков, хотя прочие сообщества вокруг них это сделали. «Установление династии почти что невозможно, — пишет один из их исследователей, — из-за того факта, что вождь постоянно борется с восстаниями, которые, в конце концов, становятся успешными, и система возвращается к старому децентрализованному анархистскому порядку»17. Какой фактор позволяет сообществам избежать доминирования и принудительной власти? Исследование Кристофера Боэма, наблюдавшего десятки эгалитарных сообществ на всех континентах, включая собирателей, садоводов, фермеров и пастухов, показали, что одним из главных факторов является сознательное желание оставаться антиавторитарными — антиавторитарная культура. «Главная и непосредственная причина эгалитарного поведения — моральная уверенность части основных политических деятелей локальной группы в том, что никто из членов сообщества не должен доминировать над остальными»18. Кажется, что, скорее, не культура определяется материальными условиями, а что культура создает социальную структуру, которая воспроизводит материальные условия. В некоторых ситуациях определенные формы лидерства неизбежны, так как у некоторых людей больше навыков или они более харизматичны. Сознательные эгалитарные сообщества отвечают на такую ситуацию не регламентацией позиции лидера, не наделением его какими-либо особенными привилегиями, а поощрением культуры, осуждающей людей, выставляющих напоказ свое лидерство или пытающихся добиться власти над другими. Более того, пост лидера занимают разные люди в зависимости от ситуации или необходимости в навыках для решения имеющейся проблемы. Лидеры на охоте отличаются от лидеров при строительстве или во время церемоний. Если человек в роли лидера пытается добиться большей власти или доминировать над себе подобными, остальная часть группы использует «механизм намеренного выравнивания»: ряд действий для того, чтобы вернуть лидера обратно на землю. К примеру, во многих антиавторитарных сообществах охотников и собирателей наиболее умелые охотники подвергаются критике и высмеиванию, если их заметят за хвастовством или использованием талантов для раздутия своего эго, а не для выгоды всей группы. Если социальное давление не работает, то происходит эскалация санкции, и во многих эгалитарных сообществах, в конечном счете, лидера, который неисправимо авторитарен, изгоняют или убивают задолго до того, как он обретет власть, позволяющую вынуждение. Эти «обратные иерархии подчинения», при которых лидеры должны подчиняться общей воле, так как они бессильны в сохранении позиции лидера без поддержки, появились во многих обществах и функционировали в течение продолжительного времени. Записи Боэма о некоторых эгалитарных сообществах свидетельствуют о существовании вождя или шамана, игравшего ритуальную роль или роль беспристрастного примирителя в спорах; другие коллективы назначали лидеров в сложные времена или имели вождя на период мира и вождя на время войны. Но эти позиции лидеров не являются властными и спустя сотни лет не развились до авторитаризма. Обычно люди, исполняющие эти роли, рассматривают их как временную социальную нагрузку, от которой они хотели бы быстрее избавиться из-за высокого уровня критики и ответственности во время выполнения этих ролей. Европейская цивилизация на протяжении истории демонстрировала более высокий уровень терпимости к авторитаризму, чем эгалитарные сообщества. Хотя политические и экономические системы, которые станут современным государством и капитализмом, развивались в Европе, все равно существовало определенное количество бунтов, демонстрировавших, что даже здесь власть — обман. Одним из величайших восстаний была Крестьянская Война XVI века в Германии. В 1524 и 1525 годах 300 000 крестьянских повстанцев вместе с городскими жителями и частью низшего дворянства восстали против владельцев собственностью и церковных иерархов, начав войну, которая оставила около 100 000 убитых в Баварии, Саксонии, Тюрингии, Швабии, Эльзасе, а также на территории современной Швейцарии и Австрии. Правители и духовенство Священной Римской Империи регулярно увеличивали налоги на постоянно повышающиеся административные и военные расходы, так как становилось все больше и больше административных служащих. Ремесленники и городские рабочие пострадали от этих налогов, но крестьянам досталась самая тяжелая ноша. Для увеличения власти и доходов принцы загнали крестьян в неволю и возродили римское право, которое устанавливало частную собственность на землю: что-то вроде шага назад от феодальной системы, при которой владение землей было основано на определяющим права и обязанности соглашении между крестьянином и лордом. Тем временем представители старой феодальной иерархии, такие как рыцари и духовенство, начали приходить в упадок и конфликтовать с другими представителями правящего класса. Новый меркантильный класс бюргеров, также как и многие правители, противостоял привилегиям духовенства и консервативных структур Католической Церкви. Новая менее централизованная структура, сила которой основывалась на советах в городах, глашатаем которой выступал Мартин Лютер, позволила подняться новому политическому классу. За несколько лет до начала Войны какое-то количество анабаптистских проповедников начало путешествовать по региону, распространяя революционные идеи против политической власти, церковных доктрин и даже против реформ Мартина Лютера. Среди этих людей были Томас Дрешель, Николас Сторч, Марк Томас Стюбнер и самый известный — Томас Мюнцер. Некоторые из них выступали за полную религиозную свободу, прекращение принудительного крещения и отмену правительства на земле. Не говоря уже о том, что их преследовали католические власти и сторонники Лютера, их изгнали из многих городов, но они продолжили путешествовать по Богемии, Баварии и Швейцарии, находя сторонников и подогревая крестьянскую непокорность. В 1524 году крестьяне и городские рабочие встретились в регионе Шварцвальд (Шварцвальд, от нем. Schwarzwald — «чёрный лес» — горный массив в земле Баден-Вюртемберг на юго-западе Германии — прим. пер.) и составили «Двенадцать статей»19. Организованное ими движение быстро разрослось. Статьи со ссылками на Библию использовались как обоснование и призывали к отмене крепостного права и установлению свободы для всех; требовали избираемой муниципальной власти с полномочиями избирать и снимать с должностей священников; требовали отмены налогов на скот и наследство; требовали отменить привилегии дворянства устанавливать произвольные налоги; выступали за свободный доступ к воде, охоте, рыболовству и лесу и за восстановление общинных земель, отнятых дворянами. Другим печатным и распространяемым повстанцами текстом было Земское устройство, которое разъясняло модель социального порядка, основанного на федеративных муниципалитетах. Менее образованные представители движения были даже более радикальны, насколько можно судить по действиям и фольклору, который они оставили после себя; их целью было стереть с лица земли дворянство и установить мистическую утопию «здесь и сейчас». Социальные трения со временем усилились из-за того, что власти пытались предотвратить восстания, запретив любые сельские общественные мероприятия, как, например, народные фестивали или свадьбы. В августе 1524 года ситуация наконец взорвалась в Штю- лингене в регионе Шварцвальда. Графиня потребовала от крестьян предоставить дополнительный урожай на церковный праздник. Вместо этого крестьяне отказались платить все налоги и создали армию из 1 200 человек под предводительством бывшего наемника Ганса Мюллера. Они отправились в город Вальдсхут, где к ним присоединились городские жители, а после промаршировали к замку в Штюлингене и начали его осаду. Поняв, что им нужна военная организация, они сами избрали капитанов, сержантов и капралов. В сентябре они оборонялись от габсбургской армии (бой не имел решающего значения) и позже отказались сложить оружие и просить прощения, когда от них требовали сделать это. Той осенью крестьянские забастовки, отказы платить десятину и восстания вспыхивали по всему региону из-за того, что крестьяне расширили свою политику сопротивления угнетению от индивидуальных жалоб до объединенного отказа в признании всей феодальной системы. С весенней оттепелью 1525 года бой возобновился с еще большей яростью. Крестьянские армии захватили города и казнили большое количество представителей духовенства и дворян. Но в феврале Швабская Лига — альянс местных дворян и духовенства — добилась победы в Италии, где они боролись совместно с Карлом V. Таким образом, появилась возможность вернуть войска и направить их на борьбу с крестьянами. Тем временем Мартин Лютер, буржуазия и прогрессивные правители отказались от поддержки революционных крестьян и призвали к их уничтожению; они хотели реформировать систему, а не уничтожить её. Восстание, в свою очередь, уже значительно дестабилизировало властную структуру. В конце концов, революционная армия была решительно разгромлена 15 мая 1525 года под Франкенхаузеном; Мюнцер и остальные влиятельные лидеры восстания были схвачены и казнены, а восстанию был положен конец. Тем не менее, в последующие годы анабаптистское движение распространилось по Германии, Швейцарии и Нидерландам, крестьянские восстания продолжали вспыхивать в надежде на то, что в один прекрасный день государство и церковь будут навсегда уничтожены. Капитализм и современные демократические государства со временем преуспели в установлении самих себя, но их всегда преследовал призрак восстаний снизу. В рамках государственных обществ все еще существует возможность организовываться без иерархии, и все еще существует возможность создания антиавторитарных культур, которые могут заставить возможных лидеров спуститься с небес на землю. Соответственно, большая часть сопротивления мировой власти организована горизонтально. Всемирное антиглобалистское движение возникло, по большому счету, из восстания сапатистов Чиапаса, автономов и анархистов Европы, фермеров и рабочих Кореи и народных восстаний против таких финансовых институтов, как МВФ, происходивших по всему миру от Южной Африки до Индии. Для сапатистов и автономов особенно характерна антиавторитарная культура, явный отрыв от иерархического марксизма-ленинизма, который доминировал в международной борьбе предыдущих поколений. Антиглобалистское движение показало себя в качестве глобальной силы в июне 1999 года, когда сотни тысяч людей в городах от английского Лондона до нигерийского Порт-Харкорта организовали на улицах J18 Карнавал Против Капитализма; в ноябре этого же года участники этого же движения шокировали мир закрытием саммита Всемирной Торговой Организации в Сиэтле. Наиболее выдающимся моментом в этом глобальном сопротивлении было то, что оно было организовано горизонтально различными организациями и аффинити-группами , создававшими новые формы консенсуса. У этого движения не было лидеров, и оно находилось в постоянной оппозиции любым формам власти, развивавшимся внутри него. Тех, кто хотел постоянно пребывать в роли вождя или оратора, изгоняли (или даже размазывали по его лицу пирог — как это было с видным организатором Медеа Бенджамином на Американском Социальном Форуме в 2007 году)20. При отсутствии лидеров, избегая формальной организации, постоянно критикуя внутреннюю динамику власти и изучая более эгалитарные способы организации, антиглобалистские активисты про двинулись вперед и достигли тактических побед. В Праге в сентябре 2000 г. 15 000 протестующих смогли побороть массовое полицейское присутствие и сорвать последний день саммита Международного Валютного Фонда. В Квебеке в апреле 2001 г. протестующие прорвали ограду вокруг саммита, планировавшего соглашение об американской зоне свободной торговли (FTAA); полиция настолько заполнила улицы слезоточивым газом, что он просочился даже в здание, где проходили переговоры. В результате многие жители города стали предпочитать протестующих. Полиция была вынуждена увеличить репрессии для остановки разрастающегося антиглобалистского движения; они арестовали 600 человек и ранили из огнестрельного оружия троих во время саммита ЕС в Швеции в 2001 г., а через месяц убили анархиста Карло Джулиани во время протестов против большой восьмерки в Генуе, где собралось 150 000 человек, чтобы выразить протест против конференции представителей восьми наиболее могущественных правительств. Сеть Dissent! возникла из европейского антиглобалистского движения для организации масштабных протестов против G8 в Шотландии в 2005 г. Сеть также организовывала крупные протестные лагеря и блокады против G8 в Германии в 2007 г., а также помогала с мобилизацией против G8 в Японии в 2008 г. Без централизованного лидерства или иерархии сеть обеспечивала связь между группами из различных городов и стран и организовывала большие собрания для обсуждения и принятия стратегий по предстоящим действиям против G8. Стратегии были направлены на разнообразие тактик, таким образом, что многие аффинити-группы могли организовывать взаимоподдерживаемые действия в рамках общей схемы, вместо исполнения приказов центральной организации. К примеру, план блокады может определить одну дорогу, ведущую к саммиту, зоной для людей предпочитающих мирные или театральные тактики, в то время как другой путь может быть обозначен для людей, желающих возводить баррикады и защищаться от полиции. Эти стратегические встречи собирали людей из десятка стран и переводились на многие языки. Впоследствии флаеры, объявления, заявления и критика были переведены и размещены на вебсайтах. Анархистские формы координации, используемые протестующими, не раз доказывали свою эффективность при конфронтации с полицией, а иногда и помогали перехитрить ее и корпоративные медиа, на службе у которых были многотысячные команды оплаченных профессионалов, снабженные средствами связи и слежки, а также ресурсами, намного превосходящими то, что было доступно движению. Антиглобалистское движение можно сравнить с антивоенным движением, возникшим в ответ на Борьбу с Терроризмом. После 11 сентября 2001 г. мировые лидеры попытались ослабить растущее антикапиталистическое движение, определив терроризм как врага номер один, таким образом, представив нарратив глобального конфликта в новом контексте. После распада Советского Блока и окончания Холодной Войны им необходима была новая война и новая конфронтация. Людям был дан выбор между иерархической статичной властью демократии или фундаменталистскими террористами, вместо выбора между доминированием и свободой. В обстановке реакции, последовавшей сразу же за событиями 11 сентября, в антивоенном движении стали преобладать реформисты и иерархически организованные группы. Несмотря на то, что 15 февраля 2003 г. антивоенный протест стал крупнейшим протестным днем в истории человечества, организаторы намеренно направили энергию участников в строго контролируемые ритуалы, которые не бросали вывоз военной машине. В течение двух лет антивоенное движение полностью потеряло импульс, подготовленный во время антиглобалистской эры. Антивоенное движение не смогло остановить оккупацию Ирака, или даже поддержать само себя, потому что люди не воодушевляются и не удовлетворяются пассивным участием в символических спектаклях. В отличие от этого, эффективность децентрализованных сетей можно увидеть во многих победах антиглобалистского движения: закрытии саммитов, коллапсе ВТО и FTAA, драматичном сворачивании форумов МВФ и ВБ21. Это неиерархическое движение продемонстрировало, что у людей есть желание освободиться от доминирования, что у них есть способность взаимодействовать в антиавторитарной манере даже в больших группах незнакомцев различных национальностей и культур. Таким образом, доказательства (от научных исследований истории человечества и до практики протестующих, создающих историю сегодня) значительно противоречат государственному взгляду на человеческую природу. То, что у человечества не было единой траектории развития, видится более реальным, чем то, что люди произошли от жестко авторитарных предков и позже трансформировали эти инстинкты в конкурирующие системы, основанные на покорности руководству. Наших предков, судя по всему, можно было вписать в диапазон от строгого эгалитаризма до небольшой иерархии с относительно равным распределением богатства. Когда все же появились иерархии с принуждением, то они не быстро распространились повсюду, а обычно вызывали значительное сопротивление. Даже в сообществах, управляемых авторитарными структурами, сопротивление является такой же частью социальной реальности, как доминирование и подчинение. Более того, государство и авторитарная цивилизация — не последние остановки в человеческой истории. Хотя мировая революция все еще не произошла, у нас есть много примеров постгосударственных сообществ, в которых мы можем увидеть намеки на безгосударственное будущее. Полвека назад антрополог Пьер Кластре сделал вывод, что без- государственные и антиавторитарные сообщества, которые он изучал в Южной Америке, не были пережитком первобытной эры, как предполагали другие западные исследователи. Он утверждал, что, наоборот, они отлично знали о возможности возникновения государства и самоорганизовывались, чтобы предотвратить это. Выяснилось, что многие из них были, на самом деле, постгосудар- ственными сообществами, основанными беженцами и повстанцами, которые бежали из ранних государств или уничтожили их. Аналогично, анархист Питер Ламборн Уилсон предположил, что антиав- торитарные сообщества в восточной части Северной Америки были созданы в противовес иерархическим хоупвеллским сообществам, строившим курганы, и последние исследования, похоже, подтверждают это предположение. То, что другие интерпретировали как доисторические этносы, — было конечным результатом политических движений. Казаки, проживавшие по российским границам, — еще один пример этого феномена. Их сообщества были основаны людьми, бежавшими от рабства и прочих неудобств государственного угнетения. Они научились верховой езде и развили боевые искусства для выживания в приграничных условиях и самозащиты от соседних государств. В конце концов, их начали рассматривать как этническую группу с привилегией автономии, а царь, от которого отказались их предки, стремился сделать их военными союзниками. По словам йельского политолога Джеймса С. Скотта, все в подобных сообществах — от зерен, из которых они выросли, до систем родства — можно рассматривать как антиавторитарные социальные стратегии. Скотт задокументировал горцев в юго-восточной Азии — скопление сообществ на сильнопересеченной местности, где хрупкие государственные структуры проявляют серьезные недостатки. На протяжении сотен лет эти сообщества противостояли государственному доминированию, включая частые завоевательные войны или зачистки Китайской империей и периоды постоянных атак работорговцев. Культурное и лингвистическое разнообразие в горах экспоненциально больше, чем в долинах и на рисовых полях, контролируемых государствами, где укрепилась монокультура. Горцы обычно говорят на многих языках и принадлежат к нескольким этносам. Их социальная организация приспособлена для быстрого и легкого рассеивания и сбора, позволяющих им избегать нападений и вести партизанские войны. Их система родства основана на пере секающихся и многообразных отношениях, создающих сильную социальную сеть и ограничивающих формализацию власти. Их устные культуры куда более децентрализованы и гибки, нежели культуры, использующие письменность, в которых опора на написанные слова поощряет ортодоксальность и дает дополнительную власть тем, у кого есть возможность вести записи. У горцев интересные отношения с окружающими государствами. Жители долин рассматривают их как «живых предков», несмотря на то, что они возникли как следствие цивилизации долин. Они находятся в постгосударственном состоянии, а не догосударственном, но идеология государства отказывается признавать такие категории как «постгосударственность», потому что государство рассматривает себя как вершину прогресса. Жители цивилизаций долин часто «отправлялись в горы», чтобы жить более свободной жизнью; тем не менее, повести и мифология китайцев, вьетнамцев, бирманцев и других авторитарных цивилизаций до Второй мировой войны, похоже, были созданы для того, чтобы предотвратить «возвращение» к тем, кого они считали варварами. По мнению некоторых ученых, Великая Китайская Стена была построена скорее для того, чтобы удержать китайцев внутри, чем сдержать варваров снаружи; хотя в цивилизациях долин Китая и юго-восточной Азии мифы, язык и ритуалы, которые могли бы объяснить подобные культурные «измены», подозрительно отсутствовали. Культура была еще одной Великой Стеной, которую использовали для удержания этих хрупких цивилизаций вместе. Не удивительно, что «варвары» отказались от письменности в пользу более децентрализованной устной культуры: без записей и специализированного класса писарей история стала общим достоянием вместо того, чтобы быть инструментом идеологической обработки. Не являясь необходимым социальным достижением, охотно принятым людьми, государство является поздним наростом на обществе, от которого многие пытаются бежать. Бирманская пословица гласит: «Рабу легко найти господина, но господину сложно найти раба». В юго-восточной Азии до недавних пор главной целью военных конфликтов было не завоевание территорий, а захват рабов, так как люди часто убегали в горы для создания эгалитарных со- обществ22. Есть некая ирония в том, что многие из нас уверены в естественной необходимости государства, когда, на самом деле, это мы нужны государству. Более широкое самопознание Сто лет тому назад Петр Кропоткин, российский географ и анархистский теоретик, опубликовал свою революционную книгу под названием «Взаимопомощь как фактор эволюции», в которой он писал, что стремление людей помогать друг другу в духе солидарности было куда более важным в человеческой эволюции, чем конкуренция. Мы можем увидеть похожее кооперативное поведение, играющее важную роль в выживании млекопитающих, птиц, рыб и насекомых. Однако все равно сохраняется убеждение в том, что люди эгоистичны, конкурентны, воинственны и патриархальны. Это убеждение основано на неверном представлении о так называемых «первобытных людях», как о жестоких, и о государстве, как о необходимой умиротворяющей силе. Западные жители, которые считают себя вершиной человеческой эволюции, обычно рассматривают охотников, собирателей и других лишённых государственности людей как памятники прошлого, даже если они существуют сегодня. Таким образом, они уверены в том, что история — это неминуемый прогресс от простого к сложному, и в том, что западная цивилизация более сложная, чем остальные культуры. Если история сводится к каменному, бронзовому, железному, индустриальному, информационному и т.д. векам, то тот, кто не использует металлические инструменты, должен все еще жить в каменном веке, верно? Но это, мягко выражаясь, европоцентрично — предполагать, что охотник-собиратель, знающий как использовать тысячу разных растений, менее изощрен, чем оператор атомной электростанции, знающий, как нажимать тысячи разных кнопок, но не знающий, откуда берется его еда. Возможно, капитализм способен на производство и распределение, недоступные прежде, но в то же время подобное общество, к сожалению, не способно поддерживать всех сытыми и здоровыми и никогда не существовало без большого неравенства, угнетения и экологического истощения. Кто-то может заявить, что члены нашего общества социально недоразвиты, если вообще не примитивны, когда дело доходит до кооперации и самоорганизации без авторитарного контроля. Если посмотреть на все оттенки безгосударственных сообществ, то видно, что у них есть свои формы развитых социальных организаций и своя сложная история — оба этих факта противоречат западным понятиям о «естественных» человеческих характеристиках. Огромное разнообразие способов поведения человека, считающихся нормальными в различных сообществах, ставит под вопрос саму идею человеческой природы. Наше понимание человеческой природы прямо влияет на то, что мы ожидаем от людей. Если люди от природы эгоистичны и конкурентны, мы не можем ожидать жизни в кооперативном обществе. Когда мы видим, насколько по-разному различные культуры характеризуют человеческую природу, мы можем определить человеческую природу как культурную ценность, идеализированную и нормативную мифологию, оправдывающую способ организации общества. Западная цивилизация тратит безмерное количество ресурсов на социальный контроль, полицию и культуру, укрепляющие капиталистические ценности. Западная идея человеческой природы служит частью этого социального контроля, препятствуя восстанию против власти. Нас учат с детства, что без власти человеческая жизнь превратится в хаос. Этот взгляд на человеческую природу был развит Гоббсом и прочими европейскими философами для объяснения происхождения и цели государства; это послужило сдвигом в сторону научных аргументов в то время, когда «небесных» аргументов стало недостаточно. Гоббсу и его современникам не хватало психологических, исторических, археологических и этнографических данных, которые мы имеем сегодня. Кроме того, их взгляды были наследием христианского учения. Даже сейчас, в изобилии информации, противоречащей христианской космологии и государственным политическим наукам, популярная концепция человеческой природы не претерпела серьезных изменений. Почему же мы все еще так необразованны? Второй вопрос отвечает на первый: кто контролирует образование в нашем обществе? Тем не менее, любой, кто поставит под сомнение авторитарные догмы, вступает в напряженную борьбу против обвинения в «романтизме». Но если человеческая природа не фиксирована, если она может охватывать широкий спектр возможностей, почему бы не использовать романтическую дозу воображения для представления новых возможностей? Акты сопротивления, появляющиеся в нашем обществе сейчас, начиная с Лагеря Мира Фаслэйн и заканчивая Really Really Free Markets (Очень Реальной Бесплатной Ярмаркой), содержат семена мирного и великодушного общества. Народная реакция на природные катастрофы, такие как ураган Катрина в Новом Орлеане, показывает, что многие люди способны к сотрудничеству, когда нарушен доминирующий социальный порядок. Эти примеры показывают путь к более широкому пониманию себя — пониманию человеческого существа, как создания способного на широкий спектр моделей поведения. Кто-то может сказать, что эгоизм естественен, в том смысле, что люди неизбежно живут в соответствии со своими желаниями и опы том. Но эгоизм не должен порождать жесткую конкуренцию или исключать других. Наши взаимоотношения уходят далеко за границы нашего тела и разума — мы живем в сообществах, зависим от экосистемы в еде и воде и нуждаемся в друзьях, семьях и любимых для нашего эмоционального здоровья. Без институционализированной конкуренции и эксплуатации интересы человека будут взаимодействовать с интересами его сообщества и окружающей среды. Взгляд на наши взаимоотношения с друзьями и природой как на основополагающие части нас самих расширяет наше понимание связей с миром и ответственности перед ним. Не в наших интересах подчиняться чужой власти или самим доминировать. Развивая более широкое понимание самих себя, мы можем построить наши жизни, а, следовательно, и жизнь сообщества соответственным образом. Рекомендуемая литература 1. Robert K. Dentan «The Semai: A Nonviolent People of Malaya». New York: Holt, Rinehart and Winston, 1979. 2. Christopher Boehm «Egalitarian Behavior and Reverse Dominance Hierarchy», Current Anthropology, Vol.34, No.3, June 1993. 3. Pierre Clastres «Society Against the State», 1974, New York: Zone Books, 1987. 4. Leslie Feinberg «Transgender Warriors: Making History from Joan of Arc to Dennis Rodman», Boston: Beacon Press, 1997. 5. David Graeber «Fragments of an Anarchist Anthropology», Chicago: Prickly Paradigm Press, 2004. 6. Colin M. Turnbull «The Forest People», New York: Simon & Schuster, 1961. 7. James C. Scott «Domination and the Arts of Resistance: Hidden Transcripts», New Haven: Yale University Press, 1990.
<< | >>
Источник: Питер Гелдерлоос. АНАРХИЯ РАБОТАЕТ. 2012

Еще по теме Человеческая природа:

  1. Сущность человеческой природы
  2. Природа человеческой деятельности
  3. II. О СКЛОННОСТИ КО ЗЛУ В ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПРИРОДЕ
  4. IT: представления о человеческой природе и обучении
  5. IV. О ПРОИСХОЖДЕНИИ ЗЛАВ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПРИРОДЕ
  6. Глава 7 Представления о человеческой природе, деятельности и общении
  7. I. О ПЕРВОНАЧАЛЬНЫХ ЗАДАТКАХ ДОБРАВ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПРИРОДЕ
  8. Коллективные представления о природе человеческих отношений
  9. Очерк з «Физика» социальности. Формы ближайшего взаимодействия в природе и человеческом обществе
  10. Глава 4 НАРОД — СОЗДАНИЕ ПРИРОДЫ ИЛИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА?
  11. О СУЩЕСТВОВАНИИ ЗЛОГО ПРИНЦИПАНАРЯДУ С ДОБРЫМ, ИЛИ ОБ ИЗНАЧАЛЬНОМ ЗЛЕВ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПРИРОДЕ
  12. Глава XVIIИСТИННЫЕ, ИЛИ ОСНОВАННЫЕ НА ПРИРОДЕ, ИДЕИ — ЕДИНСТВЕННОЕ ЛЕКАРСТВО ОТ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ БЕДСТВИЙ; ПОВТОРЕНИЕ ИЗЛОЖЕННОГО В ЭТОЙ ПЕРВОЙ ЧАСТИ; ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  13. 3.1. Трансформация человеческих ресурсов в человеческий капитал с помощью стратегического планирования развития малых городов
  14. Вера есть свобода и блаженство души в себе самой. Душа, осуществляющая и объективирующая себя в этой свободе, иначе - реакция души против природы проявляется в произволе фантазии. Поэтому предметы веры необходимо противоречат природе и разуму, поскольку он представляет природу вещей.
  15. «ПРЕФОРМИСТСКИЙ» ВАРИАНТ: УЧЕНИЕ ОБ АКТУАЛИЗАЦИИ СОЦИАЛЬНОЙ ПРИРОДЫ ЧЕЛОВЕКА 3.5.1. Общественная природа людей