<<
>>

Экономическое учение латинского католицизма

Макс Вебер заметил, что капитализм добивался первых успехов в странах, где преобладали протестанты. Он проследил генезис современного капиталистического этоса до кальвинизма. Тем не менее другие исследователи обратили внимание на то, что в некоторых местах, где преобладал кальвинизм, даже в Женеве, где и осуществлял свою деятельность Кальвин, развитие капитализма по идеологическим причинам замедлялось.
Реальная картина оказалась намного сложнее образа, нарисованного Вебером. Хью Р. Тревор-Роупер, к примеру, обнаружил, что большинство выдающихся предпринимателей XVI-XVII вв. объединяло между собой отнюдь не то обстоятельство, что они были кальвинистами, а то, что почти все они были эмигрантами. Некоторые из них действительно были кальвинистами, но среди них были также иудеи и католики. Тревор-Роупер задался вопросом: что же заставило их эмигрировать? Почему определенные города и районы оказались гостеприимными для них, а другие, в том числе и те, где преобладали кальвинисты, нет? Аргументация Тревора-Роупера, которую я здесь изложу вкратце, довольно обширна и на нее нередко ссылаются в научных работах. Картина, которую он нарисовал, свидетельствует не в пользу кон- трреформационной экономики католических стран, особенно Испании, во главе которой стояла Кастильская династия, находившейся тогда в зените своей славы и могущества. Тревор-Роупер установил ряд поразительных фактов. Он обнаружил, что первоначальными центрами капитализма, как системы производства и технологии финансирования, были города, где преобладали католики, — такие как Антверпен, Льеж, Лиссабон, Аугсбург, Милан, Лукка. «Именно они были центрами европейского капитализма в начале XVI в.», — пишет Тревор-Роупер. Но между 1550 и 1620 годом эти центры уже переживали «агонию, и секреты технологии капитализма были перенесены в другие города, чтобы быть примененными в других странах»5.
Почему? Решающим фактором, по мнению Тревора-Роупера, стал новый союз между церковью и государством, которые с каждым годом становились все нетерпимее, так что иногда это приводило к отлучению бизнесменов-католиков от церкви, а чаще к изгнанию за пределы страны. Они стремились в города, свободные от контроля со стороны принцев и епископов, — они стремились в самоуправляющиеся города, города-республики. Возникло серьезное противоречие между такими городами и близорукой в религиозном и экономическом плане Испанской империей. Разбогатев за счет американского серебра, правящие круги Испании, олицетворявшие господствующее католическое государство, оказались неспособны осознать истинные причины своего экономического могущества. Стала быстро расти государственная и церковная бюрократия. Не имея непосредственного отношения к производству, она паразитировала на производителях; своими бесчисленными попытками регулировать их деятельность она вынудила последних эмигрировать. Поэтому прежде могущественные центры Контрреформации довольно неожиданно пережили упадок, а центры торговли в Северной Европе стали могущественными. Тревор-Роупер подытоживает: «Предприниматели Северной Европы, принадлежавшие к кальвинистам и иудеям, не были здесь чем-то новым, они оказались давно известным явлением, лишь пересаженным на новую почву. Вебер, стремясь обнаружить «дух капитализма» как нечто новое, чьи истоки следует искать в XVI столетии, исказил существо проблемы. Новостью были не предприниматели как таковые, а обстоятельства, вынудившие их к эмиграции»6. Государство, поддержавшее Контрреформацию, недооценило религиозное значение коммерции. Оно или сделало невозможным су ществование частного предприятия, или сильно ограничило его свободу. Отдельным предпринимателям оно выдавало лицензии, чтобы те своей деятельностью лишь укрепляли монополию государства в определенной сфере коммерции, оно предпочитало проводить политику государственного, а не частного меркантилизма. «Эти изменения, — сообщает Тревор-Роупер, — затронули в первую очередь государства, находившиеся в сфере влияния Испании»: «Одной из самых больших и, пожалуй, самых несчастливых случайностей истории было то, что именно Кастильское королевство — это весьма архаичное «феодальное» общество — неожиданно для себя оказалось на вершине мирового могущества за счет американского серебра, выдвинувшись среди католи-.
ческих стран на первое место, и поэтому отчасти определило характер и церкви, и государства, повсюду, где они преобладали в общественной жизни. Католицизм романских стран, как показала история Средневековья, мог неплохо сочетаться с развитием капитализма. Но рост государственной роскоши в развитых капиталистических обществах свидетельствовал о регрессе в экономике, неважно находилось ли это государство в сфере испанского влияния или нет. Рим с его разросшейся церковной бюрократией, по-видимому, всегда оставался некоммерческим городом. Но опека Испанией других государств навязывала последним образец еще наиболее нетерпимого отношения к коммерции. Кроме того, успешное заимствование данного образца было предопределено с самого начала. Богатство и военная поддержка Испании позволила абсолютистским государствам, находившимся под ее опекой, продолжать существовать: казаться экономически процветающими даже тогда, когда они, по сути, уже не были таковыми; эта иллюзия поддерживалась довольно долго, до тех пор, пока не победила новая система. В 1610 г. опека Испании была чем-то естественным для каждого королевского двора, который не чувствовал себя в безопасности, даже дворы протестантских монархов, например Джеймса I, получали свою долю. Наоборот, каждое меркантилистское общество, даже если оно было католическим, например Венеция, считали Испанию своим врагом. Должно быть, уже в 1640 г. испанская опека мало помогала кому-либо, ибо испанское общество, в котором победила Контрреформация, оказалось застывшим, — застывшим в состоянии экономического упадка»7. Во время открытия Америк — Северной и Латинской — Испания и Португалия были могущественными и активными мировыми державами. Но испанские и португальские философы и теологи оказались неспособны понять тайну могущества и активности своих стран и, будучи невнимательны к ней, эти страны утратили свое могущество. Для их колоний в Новом Свете, равно как и для них самих, эта неспособность обернулась настоящей катастрофой. Печально видеть, как новое поколение епископов и теологов также неспособно понять эту тайну, и в результате отдает предпочтение государственному контролю перед свободой, намереваясь добиться союза церкви с государственной властью, точно так же, как их предшественники соединили церковь с ancien regime.
Классическое изложение истории католической церкви Пием XI построено на том, что трагедией XIX столетия стала потеря для церкви рабочего класса. Исследование Тревора-Роупера исходит из более радикального тезиса: трагедией XVII в., породившей трагедию XIX в., была неспособность представителей интеллектуальной католической традиции осознать творческий потенциал демократического капитализма. В результате многие из первых либералов и республиканцев, критически настроенных по отношению к предшествующей интеллектуальной традиции, были вынуждены стать против клерикализма, настроенными также и против католицизма. Бунт против религии среди части либералов и республиканцев острее всего проявился в романских странах, которые и сегодня страдают от последствий «секуляризации», как это, например, случилось с Пием XI, в результате чего он и написал «Азбуку ошибок», а также в Мексике, начиная с антиклерикальной революции. Ответственность за этот конфликт несут обе стороны. Романская католическая теология несет свою часть вины за этот конфликт. Произошла своего рода консервация этой теологии в форме, сложившейся еще до начала Нового времени, причем это утверждение верно не только в отношении романских стран, что подтверждает, к примеру, суждение, высказанное иерархами Перу в 1969 г.: «Как и другие народы Третьего мира, мы стали жертвой системы, которая эксплуатирует наши природные ресурсы, контролирует политику наших стран и навязывает нам собственную систему ценностей и идеалы общества потребления... Чем больше мы стремимся изменить сложившееся положение, тем больше власть этих сил. Интересы иностранных государств достигаются при помощи репрессивных санкций на международных рынках и посредством проведения определенной политики в сфере предоставления займов и других видов помощи. Агентства новостей и средства массовой информации, находящиеся под контролем власти, не выражают интересы слабых, они искажают информацию, подбирая ее в соответствии с интересами своих хозяев»8. «Мы стали жертвой», — говорят епископы.
Они не хотят признать своей вины за три столетия враждебного отношения к коммерции и промышленности. Они, по-видимому, считают, что займы и помощь другого рода им должны предоставлять просто из благих побуждений, вопреки законам экономики, и что международный рынок должен функционировать без применения репрессивных санкций. После того как они на протяжении столетий выступали против нового экономического порядка, теперь они говорят о своей обиде по поводу того, что страны, когда-то такие же бедные, как и их собственная страна, стали богаты, а их родина нет. Действительно ли епископы понимают механизм международной торговли? После того как они выразили моральное осуждение в его адрес — можно ли утверждать, что они понимают закон, определяющий курсы валют? Не хотят ли они пользоваться богатством других, не научившись сначала тому, как это богатство можно заработать, и не отказавшись от своих прежних проповедей насчет экономики? Целых три столетия перуанская аристократия и перуанские военные полностью находились под влиянием их авторитета. Почему же за эти три столетия епископы не научили их, что религиозное призвание мирянина состоит в производстве богатства, в надежде на собственные силы в экономической деятельности, в занятии индустрией и коммерцией — в том, наконец, чтобы воодушевлено и творчески служить Господу? Однако данное заблуждение в равной мере свойственно и иерархам католической церкви Северной Америки. В анонимном памфлете «Развитие-Зависимость: роль транснациональных корпораций» (1974), католические иерархи говорят о себе и своем народе: «...мы — народ, глубоко преданный, не только в теории, но и на практике, философии или идеологии свободного предпринимательства в старомодном значении этого слова...» Это утверждение, по форме напоминающее эмпирическое суждение, не имеет отношения к американскому католическому епископату. Оно не имеет отношения и к большинству американских экономистов. В предисловии епископ Джон Дж. Догерти приводит следующий отрывок из послания папы Павла VI: «Система, где получение прибыли признается главным побуждением, гарантирующим прогресс экономики; конкуренция — высшим экономическим законом; а частная собственность на средства производства — абсолютным правом, ничем не ограничена и не предполагает каких-либо обязательств перед обществом.
Этот ничем неограниченный либерализм ведет к диктатуре, о которой Пий XI совершенно справедливо говорил, что она порождает «международный империализм денег». Никто не сможет оправдать эти пороки, повторяя вновь и вновь, что экономика должна служить человеку»9. Но разве в Соединенных Штатах существует «ничем неограниченный либерализм», о котором с такой неприязнью писали Пий XI и Павел VI? Разве демократический капитализм привел к установлению диктатуры в Великобритании или Соединенных Штатах? Если сами по себе зарубежные инвестиции уже являются «империализмом», тогда куда инвестируются средства из фондов Ватикана? Настоящий империализм сформировался в 1930-е гг. в Италии и Германии, которые стремились овладеть ресурсами остального мира, чтобы подчинить его своей власти. При демократическом капитализме право частной собственности не является «абсолютным правом». Более того, в системе либерализма политика и мораль налагают массу ограничений на экономику; да и в самой экономике существуют многочисленные проблемы и прямо противоположные интересы — силы, стремящиеся к достижению различных целей. Таким образом, утверждения пап кажутся совершенно не отвечающими реальности. Если епископ Догерти хочет их использовать, чтобы отразить убеждения американского народа, тогда он говорит неправду. Если же он цитирует их, чтобы описать реальный демократический капитализм, то он ошибается. Основной текст и примечания, где излагается позиция иерархов, как и введение, написанное епископом Догерти, переполнены неточной информацией и инсинуациями. От имени епископов автор пишет: «В период с 1950 по 1965 год частные американские корпорации инвестировали в Латинскую Америку 3,8 млрд. долларов. Часть полученной от этих инвестиций прибыли осталась в Латинской Америке, что увеличило общий объем инвестиций заинтересованных компаний, часть же была переведена в Соединенные Штаты. Из прибыли, полученной на 3,8 миллиардов долларов инвестиций, не менее чем 11,3 млрд. долларов было переведено в Соединенные Штаты, — в то время как прибыль, реинвестированная в латиноамериканскую экономику, увеличила общий объем инвестиций с 3,8 до 10,3 млрд. долларов»10. В этом отрывке мы видим явное смешение ряда понятий, даже при условии, что мы согласимся с его весьма проблематичными цифрами. Во-первых, если согласиться с цифрой, отражающей общий объем инвестиций частных американских корпораций в период с 1950 по 1965 год, то их среднегодовой объем составит 253 млн. долларов. Этих денег явно недостаточно для того, чтобы поставить в «зависимость» всю Латинскую Америку. Во-вторых, почему не принимаются в расчет инвестиции, сделанные до 1950 г. Как мы сказали, общий объем этих инвестиций составил 4,6 млрд. долларов. К этой цифре следует прибавить 3,8 млрд. долларов инвестиций, сделанных в период между 1950 и 1965 годом, чтобы определить размер капитала, на который была получена прибыль. В-третьих, епископы отмечают, что большая часть прибыли, полученной в период 1950-1965 гг., была реинвестирована. Они утверждают, что вместе с реинвестированным капиталом общий объем инвестиций достиг 10,3 млрд. долларов. Однако они не приводят общий объем инвестиций с учетом реинвестированной прибыли, сделанных до 1950 года. Наконец, они утверждают, что 11,3 млрд. долларов полученной в результате инвестиций прибыли были вывезены в Соединенные Штаты в течение пятнадцати лет. Но, опираясь на приведенные цифры, невозможно сказать, по отношению к какому объему совокупных инвестиций следует рассчитывать долю возвращенного капитала. Здесь не помешает привести один пример. Чтобы удвоить количество денег, инвестированных под 8% годовых, потребуется около десяти лет. В течение пятнадцати лет, при том же проценте, первоначальное вложение в размере 10 млрд. долларов возрастет более чем вдвое, если просто оставить эти деньги в банке. Так что, если епископы хотели вызвать шок у своих читателей, интересующихся прибылью от инвестиций, сделанных в латиноамериканскую экономику в 1950-65 гг., то они выбрали явно неудачный пример. И еще один важный момент. Иерархи отмечают, что «более половины всей полученной прибыли принадлежит всего 16 фирмам»11. Но это свидетельствует, что роль транснациональных корпораций не так уж велика, а их деятельность вполне подконтрольна, ведь она осуществляется относительно небольшим числом компаний. Общий объем инвестиций невелик, кроме того, они делятся, по крайней мере, между 16 агентами (если не учитывать фирмы, которые имеют инвестиции меньшего объема). Если с инвестициями связано такое небольшое число фирм — значит, сами инвестиции в Латинскую Америку создают для них определенные проблемы, которых большинство фирм предпочитает не иметь. Наконец, рассуждая об этих 16 фирмах, иерархи не без натяжки констатируют «концентрацию власти в руках нескольких корпораций, которые в свою очередь контролируются небольшим числом людей»12. Неужели иерархи считают, что было бы лучше, если бы власть не только над этими 16-тью, но и над остальными фирмами сконцентрировалась в руках государства? Что означают такого рода утверждения? Советы директоров этих 16 фирм и исполнительные директора, которых они нанимают, несомненно, составляют «небольшое число людей», но в течение своей недолговечной службы на этих постах они несут ответственность перед тысячами держателей акций компании. Поэтому совершенно естественно, что экономика должна быть отделена от государства, — точно так же, как и церковь. Разумеется, епископы не какие-то замаскированные социалисты. Но они не стали бы публиковать этот не очень-то достойный документ, если бы экономика не была традиционно слабым пунктом католической теологии. Два документа, принятые епископатом Перу и Соединенных Штатов, свидетельствуют, насколько велика пропасть между интеллектуальной католической традицией и адекватным представлением об экономических реалиях. Они говорят, что их цель — создать новое богатство для бедных стран. Но каким должно быть средство при сформулированной таким образом цели? На протяжении последних веков вклад католических иерархов в развитие экономической теории, которая бы способствовала производству богатства, особенно в Латинской Америке, далеко не блестящий. Но причины такого положения скрыты не в самом католицизме, а в определенных интеллектуальных традициях, укоренившихся в нем. Без сомнения, католические епископы могли бы сделать нечто более полезное в XX в., чем обвинять других в бедности их собственной родины. 1.
<< | >>
Источник: Майкл Новак. ДУХ ДЕМОКРАТИЧЕСКОГО КАПИТАЛИЗМА. 1997

Еще по теме Экономическое учение латинского католицизма:

  1. III
  2. КУЛЬТУРА
  3. Философская мысль в России начала XVIII века: преемственность и перспективы развития
  4. 18. Р.Г.Скрынников. У истоков самодержавия.
  5. От практики к теории
  6. Предубеждение в отношении демократического капитализма
  7. Экономическое учение латинского католицизма
  8. ПОСЛЕСЛОВИЕ К ИЗДАНИЮ 1991 ГОДА
  9. Глава V Специфика национального развития Великобритании
  10. Э. Г. Александревков ОЧЕРК ИСТОРИИ ЭТНОГРАФИИ В ВЕНЕСУЭЛЕ1
  11. ГЛАВА 5 СОЦИАЛЬНЫЕ ДОБРОДЕТЕЛИ
  12. Глава XIX ПРОСВЕЩЕННЫЙ АБСОЛЮТИЗМ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XVIII в
  13. ШКОЛА И ЕЕ РАЗВИТИЕ В СВЕТЕ ИСТОРИИ СТАНОВЛЕНИЯ ЗАПАДНОГО МИРА
  14. 4. Реформы образования — важный аспект социальной политики современных государств