<<
>>

«Капиталистическо-демократическая культура»

Исследователи согласны в том, что Нибур сначала решительно порвал с Марксом, а затем и с Социалистической партией. Определенные разногласия может вызвать вопрос о том — далеко ли он отошел от социализма и высоко ли ценил достоинства реформированного капитализма.
До конца жизни он продолжал настаивать на необходимости поддержания равновесия между политической, экономической и культурной сферами. Он подвергал сомнению абсолютность права частной собственности, но был уверен, что греховная природа человека приводит к тому, что частная собственность становится неизбежной для защиты прав человека, т.е. для защиты индивидуальной свободы. Нибур в конце концов признал, что революции можно осуществлять и чисто прагматически, с пользой для общества, путем основанных на опыте реформ, — он видел, как это происходило в его время и в истории Запада вообще. Он пришел к пониманию, что в «торговой республике» скрыты духовные ресурсы и жизненные силы, воплотившиеся одновременно и в либеральной демократии, и в институтах капитализма, созданных обществами, где эти принципы одержали победу в духовно-нравственной области, несмотря на то, что идеологи были совсем слепы, чтобы на них надеяться. Наконец, Нибур пришел к осознанию, что «политические конфликты в свободном обществе предполагают не только столкновение различных групп по поводу власти, но и разумные обязательства, естественную симпатию, неприятие несправедливости, конечное моральное единство и осознание общего блага всеми классами общества». Обществу присущи не только конфликты, но и добродетель; система ценностей определяет и плодотворно влияет на его институты. Этические реалии обладают скрытой властью, отличной от того, как ее понимали сторонники буржуазного рационализма, ожидавшие чрезмерной рассудительности, и от того, какой она представлялась антибуржуазным циникам, не ждавшим слишком многого от человеческой души.
Он сожалел, что в своей ранней работе слишком упрощенно рассуждал о «моральном человеке» и «аморальном обществе»33. Жизнь научила его, что и в частной, и в общественной жизни, человек намного сложнее тех простых определений, которые предлагают идеологии. Главной слабостью Нибура в его искушении марксизмом оказалось его непонимание американской традиции, в которой он вырос. На протяжении долгих лет он имел несколько поверхностное представление об этой традиции. Он полагал, что она представляет собой религиозный индивидуализм, лишь соединенный с политическим реализмом. Значит, он считал, что Александр Гамильтон был реалистом, когда признавал значение эгоизма и желал сделать его «прибыльным для богатых классов, чтобы они поддержали новую американскую конституцию», обещая использовать эгоизм для общего блага гражданской общины, вместо того, чтобы его подавлять. Нибур чувствовал, что влияние Шпенглера и Дарвина на эту традицию, почти через столетие после ее рождения, было негативным. Если с биологической точки зрения жизнь — борьба между особями за выживание, где выживает сильнейший и благодаря которой становится возможен прогресс, следовательно «совокупное влияние социального дарвинизма и умирающего кальвинизма»34 лишает возможности ясно видеть постепенное увеличение пропасти между богатыми и бедными. Изобретение машин превратило ремесленника, располагавшего только навыками и довольно простыми орудиями, во владельца капитала и фабрик. До появления у человека такой власти религиозный индивидуализм и демократический реализм казались чем-то наивным. Идеализм в духе Джефферсона утверждал, что «власть разума лучше власти силы»35. Но разум и сила, замечает Нибур, не единственные действующие лица этой драмы. Идеалисты высоко ценят разум, реалисты (вроде Гамильтона) обращают внимание на интересы. Но никто не заметил «социальный или классовый характер» и разума, и интересов. Разумеется, Джефферсон и Гамильтон небыли единственными основателями интеллектуальной американской традиции.
И только много позже Нибур согласился с теми существенными уточнениями, которые были предложены Джеймсом Мэдисоном. После долгих рассуждений в своей последней (и самой мудрой) книге, которые мы цитировали, Нибур отдает должное Мэдисону. Мэдисон, пишет он, «единственный из отцов-основателей, предпринял реалистический анализ и власти, и интересов с точки зрения демократии и политики в целом». Мэдисон руководствовался важнейшим открытием политического реализма: «тесной связью» между разумом и любовью человека к себе (Нибур не заметил, что Адам Смит также писал об этом открытии). В отличие от идеалистов Мэдисон «осознавал потребность в сильном правительстве». Но в отличие от Гоббса и марксистов «он опасался сильного правительства» и настаивал на разделении властей для предохранения от тирании. Мэдисону «мы обязаны лучшим домарксистским анализом основ общественных и классовых интересов с точки зрения различия человеческих «талантов» и вытекающих отсюда экономических интересов различных классов»36. Не стоит забывать, что эта высокая оценка дана человеком, учившимся у Маркса тому, что уже знал Мэдисон. Нибур пришел к пониманию, что «в целом исторический процесс, в ходе которого западные демократии исправили несправедливости раннего индустриального общества, ...представляет собой красноречивое свидетельство достоинств свободного общества в сравнении с другими субъектами мирового исторического процесса». Но как мы видели, именно это послужило поводом для Адама Смита настаивать на том, что внимание следует обращать на непредвиденные последствия действий, а не на благие намерения действующих лиц. «Триумф институтов свободного общества опровергает буржуазные идеологии, — продолжает Нибур, — имевшие возможность привести достаточные для марксистов доказательства того, что западная демократия исходит из интересов людей среднего класса». Этот триумф опроверг буржуазных идеалистов, слишком веривших в чистый и беспристрастный разум и наивно полагавших, что политическая борьба происходит между индивидами, а не классами.
Он опроверг и буржуазных реалистов, которые «были уверены, что конкуренция на рынке гарантирует справедливость и что сделка на рынке труда будет защищать интересы рабочего, даже вопреки различной степени власти рабочего и работодателя»37. Нет свидетельств, что Нибур когда-либо изучал Адама Смита так же внимательно и с тем же усердием, с каким он штудировал Маркса. Он использовал Смита в качестве фона, когда рассуждал о Марксе38. Он признавал наличие «элементов истины» в классической политэкономии: «Выдающимся достижением классического экономического либерализма стало понимание, что широкая система взаимных услуг, составляющая экономическую жизнь общества, имеет больше шансов выжить в том случае, если она основана на «эго изме» людей, а не на их «благосклонности» или моральном сочувствии, — а также благодаря освобождению экономической деятельности от ненужного и часто излишнего контроля со стороны государства. Это высвободило человеческую «инициативу», позволявшую теперь использовать любую возможность для получения дохода и таким образом увеличивать богатство всего общества, прежде всего благодаря коммерции, а позже и беспрецедентному развитию техники и промышленности»39. Он верил, что такие открытия составляют «истинное богатство свободного общества», ведь без определенных форм «свободного рынка» демократия невозможна. Альтернативой, говорит Нибур, «будет регулирование процессов экономики путем принятия политико-адми- нистративных решений. Такое регулирование, если его применять чересчур последовательно, таит в себе опасность окончательного слияния политической и экономической власти»40. Нибур все больше осознавал моральные преимущества капиталистической технологии свободы. Но он никогда не утрачивал бдительности в вопросе поддержания равновесия между различными формами власти. Он последовательно доказывал, что одного свободного рынка недостаточно для достижения справедливости и что к праву частной собственности не следует относиться как к чему-то абсолютному, а подходить к нему прагматически.
Нибур был настойчив в проведении различия между «оборонительной» и «наступательной» сторонами собственности: «Нельзя провести четкой разделительной линии между этими двумя функциями собственности. Она остается оборонительной до той поры, пока индивид владеет такой собственностью, которая не развивает у него желания использовать ее для господства над другими людьми»41. Нибура радовали две другие особенности капитализма: его реалистическая оценка человеческого эгоизма и присущие гражданам капиталистического общества чувства симпатии, благожелательности и справедливости, которые так много значили для Адама Смита (и для Нибура в его последней работе). «С христианской точки зрения на природу человека очевидно не только то, почему эгоизм следует использовать и ни в коем случае не подавлять, но и то, почему эгоизм напоминает палку о двух концах, что, впрочем, не отвечает классическим теориям политэкономии и в целом современной традиции натуралистического мышления. Эгоизм следует использовать по двум причинам. Это слишком сильное и устойчивое чувство, чгобы его можно было подавить или видоизменить. Даже если бы в частной жизни человек был способен достичь абсолютной беспристрастности так, что никому из людей его ум не гарантировал бы незаслуженных преимуществ, все же в общественной жизни люди неспособны достичь такой высоты... Но эгоизму должна быть разрешена определенная свобода действий еще и потому, что ни одно общество не обладает достаточной степенью благодати или мудрости, чтобы определять, как наилучшим образом использовать индивидуальные способности для общего блага или как вознаградить человека за его труд, или каковы возможности каждого работника, чего он может достичь по собственной инициативе и чего от него можно ожидать42. Он ясно осознал, что экономическая система ограничена одновременно и политической системой, и системой ценностей, и в то же время ей присуще внутреннее единство: «Следовательно, даже сейчас, когда мы знаем, что вся жизнь экономики вынуждена подчиняться моральной дисциплине и ограничениям со стороны государства, мы должны быть осторожны, чтобы сохранить механизмы саморегулирования экономических процессов.
Если мы не будем так поступать, задача контроля станет необъятной, а органы, которые будут его осуществлять, достигнут размеров, угрожающих нашей свободе»43. В конце книги, говоря об американской системе в целом, Нибур называет ее «капиталистическо-демократической культурой»44. Кавычки и громоздкое выражение свидетельствуют о сложности понятия. Ранее мы кратко отмечали, что современник Нибура, французский католический философ Жак Маритен, совершил эволюцию, подобную той, которую проделал Нибур в своем отношении к капитализму, и также ломал голову, стремясь дать точное и краткое определение этого общества. Он позаимствовал его из статьи в «This Week» от 4-го марта 1951 г., которая и дала название его собственным наблюдениям. Таким образом, систему, существовавшую в XIX в., сменила новая система: «Мы определим эту систему как несовершенную, но неизменно стремящуюся к совершенству, всегда готовую к дальнейшим реформам, — где люди идут вперед вместе, сообща работают, сообща строят, с каждым днем производя все больше и разделяя на всех награду за увеличение собственной производительности?»45 Автор просит читателей прислать свои варианты названия для этого общества и в ответ получает более пятнадцати тысяч писем. Редактор, разбиравший ответы, признается, что ему «никогда в жизни не приходилось иметь дело с темой, которая бы вызвала столь живой отклик». Среди поступивших предложений: «новый капитализм», «демократический капитализм», «экономическая демократия», «индустриальная демократия», «дистрибутизм», «мутуализм» и «продукти- визм». Сам Маритен предпочитал обозначать это общество термином «экономический гуманизм»46. Маритен увидел «новую общественную и экономическую систему», развивающуюся в Соединенных Штатах, как «реальный факт», который свершился «благодаря добродетельной свободе и силе человеческого духа», благодаря достоинству «ума и сознания американцев, а также их коллективных усилий в мечтаниях и творчестве». Он увидел в этом «решающий факт современной истории», «заметный успех экспериментального подхода, свойственного американцам»47. Таким образом, Рейнгольд Нибур, как и Жак Маритен, перестал смотреть на Америку, в особенности на ее экономическую систему, сквозь призму идеологии, и эта перемена в его взглядах произошла благодаря опыту. Ни один из этих мыслителей не уделял особого внимания капиталистической составляющей демократического капитализма. Обоих интересовали в первую очередь его политический и культурный компоненты. И оба были достаточно смелы, чтобы довериться собственному опыту. 2.
<< | >>
Источник: Майкл Новак. ДУХ ДЕМОКРАТИЧЕСКОГО КАПИТАЛИЗМА. 1997

Еще по теме «Капиталистическо-демократическая культура»:

  1. Общество. Социально-исторический организм. Культура
  2. Культура Японии в 1918—1945 гг.
  3. ГЛАВА X НАРОДНО-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ (С. ТОРАЙГЫРОВ, С. ДОНЕНТАЕВ, А. ТАНИРБЕРГЕНОВ)
  4. ГЛАВА XI РЕВОЛЮЦИОННО- ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ И МАРКСИСТСКАЯ МЫСЛЬ В КАЗАХСТАНЕ В НАЧАЛЕ XX В.
  5. ИСТОРИЯ И БЫТИЕ КУЛЬТУРЫ. КУЛЬТУРА И ОБЩЕСТВО
  6. КУЛЬТУРА ПРОСВЕЩЕНИЯ
  7. ГЛОБАЛИЗАЦИЯ И КУЛЬТУРА
  8. Культура Европы XIX в.
  9. Культура России XIX — начала XX вв.
  10. Проблемные аспекты влияния СМК на массовое сознание подрастающего поколения. Пути противостояния