<<
>>

Плюрализм в политике

Одной из разновидностей тирании, которой более всего опасались авторы «Федералиста», была тирания большинства9. Поэтому они пытались предложить такую систему, которая бы дала возможность существовать многочисленным общественным группам с различными интересами.
Они полагали, что создание коалиции для получения большинства голосов потребует от людей политического чутья и способности к компромиссу. Конкретные вопросы должны были решаться непосредственно — один на один. Состав коалиции может меняться — общественные группы и их интересы многообразны, как картинки в калейдоскопе, ведь каждая группа выносит суждение о реальности с собственной точки зрения. Для достижения согласия в политике требуется, чтобы большинство ее участников, несмотря на различие их убеждений, договорились, что политика, основанная на консенсусе, отвечает их интересам. Основатели либеральной демократии полагали, что любая политика, которой, несмотря на различие взглядов, отдает предпочтение большинство, довольно часто отвечает реальности и служит общему благу. Даже если большинство ошибается, опыт будет предлагать оппозиционерам все новые и новые аргументы до тех пор, пока ошибка не будет исправлена, как это, например, произошло в случае с «сухим» законом. Ни одной группе нельзя доверить целиком заботу об общем благе хотя бы потому, что только целый набор весьма различных частных суждений может более-менее точно его описать. По этой причине мыслители, заложившие основы политического плюрализма, определяя свою цель, ориентировались не на некое абстрактное добро, а на то, что в действительности более-менее значительные социальные группы считают для себя благом. На своем знаменитом полотне Рафаэль изобразил Платона смотрящим вверх, а Аристотеля — на землю. Авторы «Федералиста» не столько стремились узреть Бога, подражая Платону, сколько надеялись определить благо, исходя из житейской мудрости, как это делал Аристотель.
Обращение к традиции, которую основал Аристотель, будет здесь весьма кстати10. Некоторые пытаются доказать, что демократия существует благодаря добродетели; они считают, что ее жизненную силу составляют идеалисты, всегда идущие к цели прямым путем в согласии со своими убеждениями. Иные, наоборот, полагают, что ее жизнеспособность обеспечивают прагматики, которые в любой ситуации стремятся получить сиюминутную выгоду. Этот спор достаточно быс тро исчерпывается из-за ограниченности нашего современного философского языка. Вскоре после возникновения демократического капитализма в английской и американской политической философии стали преобладать утилитаристы. Многое из того, что считается — и часто бывало — благом, пользой или даже идеалом, можно описать, используя их язык. Но даже с его употреблением связаны определенные проблемы. Например, знаменитый принцип «высшее благо для наибольшего числа людей» может представлять крайнюю опасность для меньшинства. К тому же утилитаризм не может надлежащим образом выразить некоторые значимые идеалы, к примеру, справедливость. Исходя из собственного опыта, могу утверждать, что американскую практику лучше описывать языком, выходящим за границы утилитаризма. Я овладел этим языком, благодаря традиции томизма. Его преимущество, в сравнении с языком утилитаризма, сказывается в трех аспектах. Он указывает на опасность, которую таит идеализм; он способен выразить уникальность человеческой личности; и, наконец — делает очевидным преимущество практики над теорией. Позвольте мне начать с последнего аспекта этой проблемы. Некоторые писатели критикуют демократический капитализм за то, что в его основе лежит утилитаризм. Они высмеивают его, называя «свободой групповых интересов». Профессор Теодор Лоуи пишет: «Свобода групповых интересов предполагает существование коалиционного правительства, которое не способно детально определить свои цели и средства их достижения. Коалиционное правительство всегда неустойчиво, ибо в нем невозможно осуществление каких-либо процедур»11.
Такие объяснения нередко можно услышать из уст политических идеалистов. Политики, защищающие групповые интересы, говорят они, всегда недалеки, эгоистичны и чересчур прагматичны. Они лишь пытаются сделать вид, будто и на самом деле знают, что же такое благо. Сами идеалисты редко довольствуются «формальным определением целей и средств» — это совсем не их стихия. Они полагают, что существует Благо, с точки зрения которого, и могут быть определены цели и средства Его достижения — или, по крайней мере, просвещенный только и сможет распознать их. Но данная предпосылка рано или поздно приводит к установлению единовластия, способного силой навязать всем гражданам единое понимание Блага. Плюрализм, господствующий при демократическом капитализме, несет в себе совершенно иное понимание приоритетов в политической области. Для того чтобы сделать это очевидным, мы должны сравнить плюрализм с концепцией утилитаристов. Традиция Иеремии Бентама, Джона Стюарта Милля и других английских утилитаристов, имеет много привлекательных черт. Это — одна из наименее претенциозных интеллектуальных традиций, которая ставит своей целью достижение истинной терпимости. В противовес нудным поучениям клириков и аристократов, убежденных в собственном превосходстве их морали, вкуса и сообразительности, утилитаристы принижали собственную праведность. Они пытались отыскать понятные, простые, знакомые каждому слова, чтобы поместить их в самом центре своей системы, — такие как «польза», «удовольствие» и «желание», которые разные люди могли бы применить в совершенно различных ситуациях. Как бы в пику утонченному и благородному языку, они стремились к простоте — и потому каждое из этих слов было словом, употребляемым в низах общества, и несло наименьшую моральную нагрузку. Найдя такие слова, утилитаристы насмехались над «благородными помыслами» религиозных идеалистов, над «праведным гневом» алчных министров и «глубокомыслием» аристократов старой формации. Те в свою очередь стремились доказать, что стиль мышления утилитаристов не очень-то убедителен.
Любимое слово утилитаристов «исчисление» неизменно напоминало об арифметике. Когда же оно сочеталось со «скучной наукой» об экономике, утилитаризм определенно мог показаться чем-то низким. Например, термин «польза» мог означать отношение к личности как к средству. В свою очередь «удовольствие» напоминало о гедонизме; и пусть временами он мог быть весьма утонченного свойства, однако было ясно, что ему достаточно далеко до таких высоких материй, как героизм, долг и жертвенность. Слово «желание» скорее связывали с отказом от критического отношения к чему-то низменному, чем с благородными порывами. В целом эти термины иногда употреблялись в качестве самого примитивного знаменателя. Вместе с тем утилитаристы описывали общество так, будто оно изначально состояло из похожих на атомы индивидов: сначала были лишь индивиды — общество возникло позже. Этот глубоко индивидуалистический и неполный образ был еще более искажен, когда впоследствии с ним ассоциировались имена Дарвина и Спенсера — в результате индивида представляли существом, ведущим непримиримую борьбу с природой и обществом за выживание. Но если попытаться как-то приложить эти образы утилитаристов к реальному обществу, то станет очевидно, что они не совсем к нему подходят. Так, недавно Джон Роле попытался выделить из аутентичного утилитаризма, так сказать, экстракт неких общих представлений о жизни и согласовать их с системой строгой морали, основанной на идеях Канта12. У меня —другая цель. Роле был прав, когда утверждал, что образы утилитаризма не совсем идентичны нашим устремлениям. Но и он исходил из образа некой «изначальной диспозиции», согласно которой вначале были индивиды, а социальные связи возникли позже. В действительности каждый из нас начинает переживать этот мир и размышлять о нем изнутри определенного общества. Мы рождаемся в семье. Наши чувства и разум формируются в моральной и эстетической традиции, предлагаемой нам институтами и людьми, которых мы не выбираем. Только впоследствии, когда мы наконец приобретем способность критического суждения, мы можем согласиться с традицией, в которой были воспитаны, или отбросить ее.
В этом консервативные критики утилитаризма, такие как Эдмунд Бэрк и Алексис де Токвиль, были несомненно правы. Изначально человек является существом общественным, характер которого формируют определенные традиции и символы, язык и идеи, полученные им от общества. Наша индивидуальность возникает много позже, поскольку большую часть нашей жизни, скорее воспитывают нас, чем воспитываем мы. Мы обязаны своим предшественникам в значительно большей степени, чем думали ранее. (Консерватор, как говорят англичане, — это человек, который полагает, что его дед был, по крайней мере, столь же разумный и добрый человек, как и он сам.) Образы утилитаристов, с которыми долгое время ассоциировался либерализм, были связаны с идеями просвещения и освобождения. Нас учили, что мы пришли в этот мир из тьмы и должны стать просвещенными. Нас учили, что нам следует постепенно освобождаться от того общественного кокона, в котором нас воспитали. Такой радикальный индивидуализм всегда казался искусственным. В тех культурах, где сильны традиции общины (например в Германии, странах Восточной Европы, странах, населенных романскими народами), и консервативные, и социалистические силы упорно ему сопротивлялись. В процессе освобождения индивида от чрезвычайной зависимости индивидуализм, конечно, сыграл решающую роль. Но несмотря на это он предлагал, несомненно, ошибочное толкование человеческой жизни. С лучшей стороны либеральный утилитаризм проявил себя в том, что отдал дань той роли, которую сыграл в истории реализм. По мнению утилитаристов, за видимым хаосом общества, состоящего из множества индивидов, скрыт некий порядок, апеллирующий к чувствам и разуму каждого человека. Утилитаристы полагали, что моральный прогресс возможен в том случае, если достаточное число людей услышит эти призывы. Однако, как отличить свои субъективные желания от того, чего требует объективная ситуация? Не желая обращаться за моральным руководством к традиции, церкви или семье, сторонники либерализма надеялись на собственное сознание индивида.
Поэтому установление прогрессивной общественной системы зависело, по их мнению, от объективного стремления людей жить в согласии со своей совестью. В конкретной ситуации направление прогресса и основы либеральной общественной системы скрыты от человека. Человек должен увидеть их при помощи собственных способностей. В этой концепции явно присутствовали элементы героизма, я бы даже сказал, романтизма. Тем не менее этот взгляд на мир выходил за рамки пользы, желания и удовольствия — все пути приводили его к осознанию значения совести13. Его скрытой предпосылкой было убеждение, что в ходе истории вырабатываются моральные императивы, которым люди сознательно следуют. Наибольшие оптимисты среди либералов считали, что мир совершенен, — так что все люди доброй воли должны, в конце концов, прийти к единой точке зрения на важнейшие вопросы. Пессимисты в свою очередь полагали, что на самом деле люди не могут договориться о важнейших вещах и что хотя конфликт неизбежен, он также может обладать созидательной силой. Должно и может быть найдено реалистическое разрешение этой конфликтной ситуации. В конечном счете объединение по собственной воле лучше взаимных претензий. Чего нельзя делать, так это притуплять сознание индивида. Плюрализм в сфере интересов способствует реализму, так как предполагает согласование различных точек зрения. Чтобы большинство групп достигло согласия относительно политического курса или программы, необходимо, чтобы они опирались на определенную реальность; но нередко все происходит совершенно иначе. Программа, выработанная рядом групп, с учетом точки зрения каждой, будет более реалистичной, чем разработанная какой-то одной группой, каким бы непредвзятым ни казался ей собственный подход. В частности, в Америке нет недостатка в общественных группах, представители которых полагают, что их понимание не просто выше других, а истина в последней инстанции. Они верят, что их устами говорит Сам Господь. Они думают, что вещают от имени народа и их суждения не имеют никакого отношения к эгоистичным приватным интересам. Они уверены, что их чиновничьи взгляды, то ли религиозные, то ли совершенно житейские, согласуются с реальностью. Защитники плюрализма в сфере интересов относятся весьма скептически к таким декларациям. Во-первых, они по опыту знают, что реальность редко совпадает с каким-либо ее рациональным объяснением. Во-вторых, группы, которые провозглашают, будто они не исходят из каких-то своих интересов, заблуждаются насчет собственного рационализма. Они занимаются самообманом в большей степени, чем другие. Кроме того, как известно, — дорога в ад вымощена благими намерениями. Те, кто отдает предпочтение плюрализму человеческих интересов, просто не верят в призывы к сознательному идеализму, рационализму и моральному перевоплощению. Они думают, что реализм наиболее проверенное, благодаря унизительным конфликтам, средство. Но было бы ошибкой считать, что они пренебрегают вечными ценностями ради сиюминутных выгод. Средства разрешения конфликтов им действительно дороги, но именно потому, что они осознают значение непреходящих ценностей; кроме того, они ценят наиболее проверенные методы их достижения. Почему так случилось, лучше всего объясняют три момента. Их перечисление подведет под теорию плюрализма групповых интересов философское основание, более надежное, чем то, которое предлагает утилитаризм. Первый момент — это очищение либерализма от излишне упрощенного взгляда на то, каким образом разум и мораль влияют на историю. В затаенных уголках своего разума многие либералы сохраняют убеждение, что все положительные ценности, в которые люди, должно быть, верят, совместимы и взаимообусловлены. Это убеждение лучше, чем кто-либо другой, описал в «Четырех очерках о свободе» Исайя Берлин: «Оно ответственно за принесение людей в жертву на алтарь великих исторических идеалов»14. Оно проистекает из чрезмерной уверенности в том, что к правде и добру ведет прямой путь. Люди, полагающие, что истина может быть открыта сравнительно легко, часто с моральным негодованием воспринимают контраргументы на этот счет, выдвигаемые консерваторами и реакционерами. А раз истина настолько очевидна, то люди, которые ее не видят, не иначе как люди злой воли. Повседневная жизнь учит нас, что это не так. На самом деле утверждение, что все нормально мыслящие люди, находящиеся в трезвом уме и твердой памяти, имеют одинаковое понимание добра и дают схожие оценки моральным поступкам, ложно. Плюрализм в моральных ценностях очевиден. Признать этот факт не значит скатиться в ценностный релятивизм, поскольку из этого не следует, что личности, как и группы, пребывают в состоянии полного несогласия относительно моральных приоритетов («и говорить не о чем», «каждому свое» и т.д.). Может быть, даже хорошо, что люди или группы не могут договориться, ведь это означает, что правильная позиция существует только у одной стороны. Задача свободного общества — понять, у какой из них именно. Следующий момент состоит в том, чтобы осознать те характерные черты человеческого духа, которые лучше всего отражает различение индивида и личности. Дерево в моем саду и котенка мои дети любят как что-то неповторимое, индивидуальное — каждый клен в чем-то не похож на миллионы таких же деревьев, каждый котенок не такой, как другие. Также и с людьми. Но помимо этого они — субъекты, которые действуют благодаря пониманию и выбору. Они — личности. Понятие личности в интеллектуальной традиции имеет поучительную историю, помогающую понять суть проблемы15. Персонализм человека предполагает его право — призвание — отличаться, быть другим. Индивидуальность не дает такого права ни деревьям, ни людям, ведь в этом случае последние будут лишь воплощением общепринятого социального порядка. Как выражение обычного социального порядка, людей без труда можно организовать в общности — традиционные или социалистические — и они не будут ощущать при этом ни беспокойства, ни ограничений. Индивиды не нуждаются в «буржуазных правах» или «буржуазных свободах», как, например, птицы нуждаются в небе, а личности нуждаются в них. Общество демократического капитализма выражает вечность Бога посредством конфликтов, несогласия, неразрешимых противоречий между огромным числом личностей, каждая из которых действует согласно собственному пониманию и собственному выбору. Так, Джон Уэсли писал: «Мы обязаны, невзирая на бесконечные споры по поводу мнений, поощрять друг друга в любви и в добрых делах. Давайте оставим в стороне вопросы, по которым мы не согласны, — достаточно тех, где мы придерживаемся единого мнения, их достаточно для христианской терпимости и совместных действий... Поэтому, даже если мы не способны думать одинаково по всем вопросам, по крайней мере мы способны одинаково любить»16. Если человек однажды приходит к осознанию своей ограниченности и невозможности искоренения различий между людьми, к пониманию того факта, что личность вынуждена быть одинокой в своем видении и выборе, — это не означает, что рано или поздно мир ожидает коллапс и анархия. Люди, учитывая их ограниченность и потребность друг в друге, способны успешно сочетать уважение к личности в ее поисках собственного предназначения и изобретение институтов, в рамках которых они могли бы сотрудничать. Разумеется, может так случиться, что они никогда не смогут достичь согласия в теории относительно идеалов, к достижению которых они стремятся. В то же время они в состоянии почувствовать выгоду от введения институтов, которые основываются на уважении прав личности и одновременно обеспечивают широкое поле для сотрудничества. Каждый человек как личность может ревностно защищать свое право на выбор и видение. Как индивиды же они могут разделить между собой трудности выживания и благосостояние, страдания и смерть. Они вполне могут договориться о том, чтобы разделить эти трудности по-братски. Демократический капитализм как изобретение имел своей целью открытие практических принципов, которые бы сделали совместную жизнь возможной, сохранив в то же время в полной неприкосновенности частную жизнь каждого человека. Демократический капитализм не ставит своей целью целиком подчинить себе жизнь человека; его цель — создать в обществе подсистему сотрудничества. Традиционные общества претендуют на большее, они обеспечивают человека единым, обычно религиозным, мировоззрением. Общества социалистического типа также стремятся к тому, чтобы политическая и экономическая сфера были подчинены моральным ценностям, таким, как справедливость и равенство. Солидарность — не только в практическом сотрудничестве, но и в моральных ценностях — цель, общая для всех типов общества, за исключением демократического капитализма. Демократический капитализм — единственная из всех общественных систем, известных в истории человечества, которая стремилась не допустить насилия над частной жизнью своих граждан. Она прославилось своим внутренним разнообразием, разногласиями между ее членами, их обособленностью и несхожестью. Это было достигнуто путем реализации ряда практических принципов, воплощенных в определенных общественных институтах. Надежную защиту этих принципов обеспечивала борьба интересов всех сколько-нибудь значимых общественных сил. Благодаря институтам, выражающим эти принципы, становится возможным сотрудничество, которое не требует от людей предварительного согласия в метафизических или религиозных вопросах. В этом положении совершенно необязательно, чтобы разные люди придерживались одинаковых взглядов или имели в виду похожие цели. Впоследствии, когда эти принципы доказывают свою пользу благодаря достигнутым с их помощью результатам, к ним начинают относиться как заслуживающим уважения. В некотором отношении они превращаются в самоцель, они перестают быть только средством. Эти принципы превращаются в корпус проверенных практикой правил, уважение к которым делает возможным достижение идеалов. Их любят, ведь они поддерживают единство основных идеалов и стремление людей к их достижению. Любовь к средствам, кото рые делают достижимыми цели, так же естественна, как и любовь к писательскому труду, который помогает создать произведение. Философ Жак Маритен определил преданность этим принципам как нерелигиозную, или гражданскую, веру, имеющую свои истоки в деятельной природе человека17. Это не религиозная вера или мировоззрение. В некоторых культурах не одобряется сотрудничество между людьми различных вероисповеданий. Предварительное согласие в вопросах веры считается необходимым, невзирая на цену, которую приходится за него платить. Во имя единого мировоззрения часто признают справедливыми антигуманные действия. Так что эта гражданская религия, или практическая вера, хотя и доступна всем людям, никогда не охватывала человечество в целом и не осуществлялась до конца. Маритен следующим образом описывает сложившуюся ситуацию: «Исповедуя совершенно различные, или даже противоположные (метафизические или религиозные), взгляды, люди могут сотрудничать не благодаря тождественности их мировоззрения, а вследствие схожести разделяемых ими практических принципов, приводящих их к подобным практическим выводам и могут сформировать своего рода нерелигиозную веру, предлагающую им объекты, в отношении которых они, конечно, по самым разным причинам, испытывают благоговение и одинаково выказывают им свое почитание, — истину и разум, человеческое достоинство, свободу, братскую любовь, абсолютную ценность добра. Поэтому мы обязаны сохранить ясное различие между светской религией, истоки которой лежат в совместной жизни людей и которая представляет собой ряд практических убеждений или точек соприкосновения, необходимых для практического сотрудничества, — с одной стороны; и, с другой, теоретическими обоснованиями, представлениями о мире и жизни, философскими или религиозными символами веры, которые обосновывают, или декларируют, что обосновывают, эти практические суждения теоретически»18. Рассмотрим ситуацию, сложившуюся с «практической верой» в Соединенных Штатах. Хотя группы, составляющие другие общества, могут быть столь же или даже более многообразны, чем здесь, но всего лишь несколько стран заселены людьми, представляющими практически любой регион планеты, с его особенной, весьма отличной от других культурой. Чтобы стать членом такого общества, совсем не нужно отказываться от своей родной культуры, религии, системы восприятия жизни, ценностей, способа размышления или личных убеждений. Не нужно заявлять о своей принадлежности к единой культуре или отказываться от своих прежних взглядов. Человек обязан лишь обещать уважать практические принципы, изложенные в Конституции. Сама Конституция представляет собой скорее практическое, чем религиозное видение того, что есть — хорошее общество. Поэтому изложенная теория плюрализма опирается на нечто большее, чем просто «борьба групповых интересов»; и — на нечто меньшее, чем «подробное определение целей и средств», т.е. на единое понимание смысла общественного существования. Это «нечто» не так «субстанциально», как того желают социалисты, призывая следовать социалистическим добродетелям и подавляя «антисоциалистическое» и «непрогрессивное» поведение. Но это «нечто» значительно существеннее либерализма, основанного на плюрализме интересов. По-ви- димому, это именно то, что приводит к различию между высшими устремлениями человека, во имя единства рода человеческого, и ограниченностью его взглядов и чистоты помыслов. Эта система, слишком низкая для ангелов, вполне доступна обычным людям. Ведь она заставляет их тянуться к Высшему. Вот, пожалуй, и все относительно плюрализма в экономике и политике. А теперь обратимся к религии. 4.
<< | >>
Источник: Майкл Новак. ДУХ ДЕМОКРАТИЧЕСКОГО КАПИТАЛИЗМА. 1997

Еще по теме Плюрализм в политике:

  1. Политика как искусство возможного
  2. 3.4. Свобода и плюрализм, насилие и диктатура как детерминанты политической активности
  3. ПРОЦЕССЫ МОДЕРНИЗАЦИИ В РЕСПУБЛИКЕ МОЛДОВА: ПОЛИТИКО-КУЛЬТУРНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ Л.И. Брага
  4. Этнический плюрализм как способ изменения относительного социального статуса
  5. ПЛЮРАЛИЗМ
  6. Плюрализм в политике
  7. Что изменилось в российской политике?
  8. Мораль и политика
  9. 4. Реформы образования — важный аспект социальной политики современных государств
  10. Концепция плюрализма элит и функциональные теории элит