<<
>>

ПОСЛЕСЛОВИЕ К ИЗДАНИЮ 1991 ГОДА

ЬСогда в 1979-80 гг. я начинал писать эту книгу (впервые она была опубликована в начале 1982 года), термин «демократический капитализм» еще не был общепринятым. Сегодня он, обозначая комбинацию из демократии, капитализма и плюрализма, превратился в своего рода пароль от Польши до Перу, в Ленинграде и среди тайных диссидентов Beijing.
В течение десятилетия, прошедшего со дня первого издания книги, идеалы социализма потерпели крах, а идеалы демократического капитализма, наоборот, стали более высоко цениться в мире. Конец 70-х стал временем советского вторжения в Афганистан, «стагфляции» и « недомогания» в экономике Соединенных Штатов и их знакомства с Аятоллой Хомейни, имевшее далеко идущие последствия. После позорного бегства из Сайгона, презрение к общественной системе Соединенных Штатов было всеобщим. Социализм советского образца утвердился в Эфиопии, Анголе и Центральной Америке, а папа Иоанн Павел II был едва не застрелен наемным убийцей-болгарином. Росли антикапиталистические настроения, транснациональные корпорации терпели нападки со стороны ООН, а представители левого крыла католической церкви бойкотировали товары фирмы Нестле. Подбадриваемые « прогрессивной» частью мировой прессы и церкви, теологи освобождения праздновали победу революции в Никарагуа, похожей на кубинскую. На 20 января 1981 г. был назначен «последний штурм» Эль Сальвадора. Запад впал в отчаяние. Среди интеллектуалов капитализм и демократия казались чем-то наименее духовным. В то время я сам и мои друзья считали себя социал-демократами, и потому некоторые из них испытывали определенное беспокойство в связи с тем, что я все более открыто использовал термин «демократический капитализм», который, на мой взгляд, наилучшим образом выражает суть идеалов Запада. Это было не только не принято, но и нарушало табу — джентльменское соглашение, соблюдаемое образованными гуманитариями, говорить о капитализме не иначе, как плохо, и не замечать в социализме ничего, кроме его идеалов.
Неудивительно, что у меня были серьезные причины беспокоиться о том, как отнесутся к этой книге. Я хорошо помню тот момент, когда до ее выхода оставалось совсем немного времени, а я размышлял о враждебности, которую она вызовет со стороны левых, особенно со стороны старых друзей, которые могут от меня отвернуться. Но, когда это произошло, критики, за исключением двух-трех откликов, оказались намного доброжелательнее, чем я предполагал. Они отметили всего несколько ошибок в фактах и доказательствах, но критические замечания, высказываемые чаще других, были, как мне кажется, не совсем справедливы. Так, консерватор Рассел Кирк и социалист Джон К.Корт критиковали термин «демократический капитализм» на том основании, что «капитализм не демократичен». Но они упустили из виду, что общепринятое понятие «политическая экономия», по аналогии с которым и создан употребляемый нами термин, означает совсем не то, что экономика может быть политической, а лишь то, что рассмотрение политики отдельно от экономики (как в древности) не может более удовлетворять. Современные общества более дифференцированы по сравнению с прежними, а экономика и система ценностей в них, как правило, в определенной степени автономны от государства. Между тем в реальной политической борьбе лозунги «демократического капитализма» победили лозунги и «коммунизма», и «демократического социализма». Когда в 1989 г. некоторые коммунистические партии стран Восточной Европы сменили свое название на социал-демократические, это подтолкнуло антикоммунистов осознанно вступить на путь демократического капитализма. В Китае после нескольких лет капиталистических экспериментов в тщательно подобранных сферах экономики, в результате которых производство продовольствия удвоилось, китайские студенты начали требовать предоставления политических свобод и в мае 1989 г. в качестве символа перемен несли небольшую копию американской статуи Свободы. В августе 1989 г. Jlex Валенса в интервью итальянской газете «Иль Мэссаджэро» сказал, что он и его соотечественники направят Польшу по пути «от коммунистической системы собственности к капитализму».
Далее он уточнил: «Никто ранее не проходил путь, ведущий от социализма к капитализму. Но мы решили поступить именно так... после того как пережили долгий период социализма». Схожим образом в декабре 1989 г. новый чехословацкий премьер-министр говорил, что долгосрочные цели его страны: «...подготовиться к вхождению в рыночную экономику, обеспечить экономическую стабильность и повысить уровень жизни населения, добиться рационального использования национального богатства. Мы не можем себе позволить экспериментировать с любой еще не апробированной экономической системой, которая бы основывалась на комбинации принципов, сочетаемость которых еще никем и никогда не была доказана. Поэтому мы выбираем рыночную экономику со всеми ее достоинствами и недостатками. Рыночная система основана на свободе, которая осуществляется в рамках закона, гарантирующего равные права всем. Она дает каждому индивиду возможность преследовать собственные цели, в то же время принося пользу всем. Рынок — не инструмент правительства. Скорее последнее отвечает за создание элементарных условий для его функционирования. Мы совершенно осознанно беремся за выполнение этой долгосрочной задачи». Другие европейцы подчеркивали, что они не собираются искать некий новый, «третий путь», что-то среднее между капитализмом и коммунизмом. 30 ноября 1989 г. польский министр финансов Лешек Бальцерович отверг идею реформированного социализма и прямо сказал, что Польша должна избрать капиталистический путь: «Мы не хотим идти неким третьим путем. Мы оставляем это право за более богатыми странами, и если им будет сопутствовать успех, возможно, мы последуем за ними». А заместитель министра иностранных дел Румынии Корнилиу Богдан несколькими неделями позже под ытожил: «Рыночная экономика невозможна без демократии, демократия же невозможна без рыночной экономики». Эти доказательства, представленные Китаем и Восточной Европой, добавляют вес урокам, усвоенным Западной Европой. Большинство западных социал-демократических партий в 80-е гг.
были ориентированы преимущественно на проблемы предпринимательства, новаций, рынка, сокращения налогового бремени, а не на такую экономическую технологию социализма, как национализация. В большинстве случаев от демократического социализма осталось лишь выполнение экономической программы демократического капитализма с (как полагают социалисты) большей сердечностью, т.е. с ослабевшим, но все же сохранившимся предпочтением, которое они отдают политическим, плановым и направленным на поддержание status quo решениям перед частными, произвольными и адаптационными. Так, известный марксистский писатель Роберт Гейлброунер признавался в газете «The New Yorker» от 23 января 1989 г.: «Через почти семьдесят пять лет со дня его официального начала, конфликт между капитализмом и социализмом закончен: капитализм победил. Советский Союз, Китай и страны Восточной Европы представили нам, возможно, самое выразительное доказательство того, что капитализм намного удовлетворительнее организует материальные сношения человечества, чем социализм». Далее Гейлброунер высказывает предположение, что роль социалистов в будущем будет сводиться к «распространению гуманизма», т.е. они должны будут облагораживать и делать капитализм более гуманным. Дж. Филлип Уогемен, мой хороший друг и собеседник по проблемам социализма, отличающийся экуменическими взглядами, сделал схожее замечание в «The Christian Century» от 6 июня 1990 г.: «Нельзя, чтобы капитализм действовал во имя интересов людей без проявления некоторой любви и человеческой доброты». Гейлброунер и Уогемен упустили из виду, что совсем не обязательно быть социалистом, чтобы проявлять немного любви и человеческой заботы. Социализм не обладает некой монополией на добродетели человеческого сердца, на самом деле у людей он оставил о себе плохую память. Так, профессор Лестер Тэроу в своем анализе работы Питера Бергера «Капиталистическая революция» писал, что сегодня ни один серьезный писатель в Америке не называет себя социалистом (статья «Кто остался с худой коровой?», «The New York Times Book Review», 7 сентября 1986 г.).
В 1979 г., приступая к написанию этой книги, я хотел объяснить, почему я посчитал декларации социализма о его моральном превосходстве над капитализмом необоснованными и неподтвержденными ходом истории. Постепенно я пришел к выводу, что из всех известных систем организации экономической жизни именно демократический капитализм в наибольшей степени способствует повышению уровня жизни бедняков. Также я пришел к пониманию капитализма не только с прагматической, но и моральной точки зрения. Демократический капитализм лучше любого традиционного или социалистического общества способствует воплощению образа Творца в людях: проявлению ими изобретательности, воображения и творчества. Даже социалисты в странах Третьего мира охотно соглашаются с тем, что капиталистическая система работает лучше реального социализма, но до сего дня они сомневаются в ее « моральности». Рейнгольд Нибур отметил это недоразумение: думая о наших прибылях как о чем-то, что нажито нечестным путем, они придерживаются мнения, что чем больше наш успех, тем хуже наше моральное состояние. По собственному опыту знаю, романтические особы хотят верить в социализм. Будущее обещает им моральное утешение. Капитализм же представляется им гнилым изнутри, чем-то противоположным и враждебным романтике: мы принимаем его (если вообще делаем это) с неохотой, как меньшее зло. Именно таким путем я впервые подходил к рассмотрению данной проблемы («Неоцененная и неоценимая система», «Worldview», июль/август 1977). Романтикам, вроде меня, это дало время осознать идеалы капитализма, которые обычно были заключены в наших сердцах и разуме, но мы о том не ведали. Эта проблема было рассмотрена в начале книги, в первых девяти главах под общим названием «Идеалы демократического капитализма». Затем, во второй части, его идеалы сравниваются с идеалами демократического социализма. Наконец в третьей части предложен набросок будущей теологии экономики. Эта новая дисциплина должна сформироваться на границе двух высоко развитых областей исследования, которые сформировались на протяжении двух последних столетий.
Моя аргументация сводится к тому, что экономическая наука нуждается ‘в ее теологическом обосновании для лучшего понимания своей природы, а теология нуждается в экономической науке, чтобы обратить внимание на повседневную жизнь людей, большую часть своего времени посвящающих работе. С течением времени, я надеюсь, исследования в этой новой области составят целую библиотеку. О моих последующих исследованиях Изменились ли мои взгляды на главные проблемы, затронутые в работе, с того момента как рукопись была передана издателю в 1981 г.? Конечно, я узнал много нового, особенно во время моих поездок по странам Латинской Америки и Восточной Европы, а также благодаря контраргументам, услышанным мной от людей самых разных взглядов. Многие из них прозвучали после публикации переводов книги (например, в Аргентине, Бразилии, Португалии, Франции, Италии, Польши и Южной Корее), другие — во время семинаров или конференций, посвященных проблемам демократического капитализма (проводившихся в Австралии, Гонконге, Чехословакии, Италии, Польше, Великобритании и практически во всех странах Латинской Америки). Такое разнообразие полезно для составления более широкой картины. Возможно, главное, к пониманию чего я постепенно пришел, было осознание, что важнейшим в капиталистическом подходе к экономике является ни частная собственность, ни рынок и ни прибыль (все три элемента присутствуют в странах Третьего мира), а скорее изобретение, нововведение. Это дало мне возможность понять, что надлежащим ответом на вопрос «Что является причиной богатства наций?» есть, если говорить одним словом, caput (что по-латыни значит «голова»). Я начал сожалеть, что не использовал понятие «Творение» в качестве седьмой важнейшей теологической доктрины (в 20-й главе), но я уделил больше внимания творчеству (и разуму) в двух последующих работах, которые вместе с этой книгой составили трилогию: «Социальное учение католицизма и либеральные институты: свобода и справедливость» (1984, 1989) и «Освободит ли это? Размышления о теологии освобождения» (1986). Первая из упомянутых книг посвящена социальному учению католицизма. В таких регионах, как Центральная Европа и Латинская Америка, часто упускают из виду связь между католической традицией и либеральными институтами. Чтобы помочь людям этих стран увидеть ее, я стремился развивать свою аргументацию в двух направлениях: во-первых, что социальное учение католицизма лучше и полнее излагает некоторые основные концепции, касающиеся личности и общины, чем это делают светская традиция либерализма (от Локка до Ролза); во-вторых, что политические и экономические институты, изобретенные и апробированные либеральными обществами, больше отвечают гуманистическим (а также католическим) идеалам, чем институты, характерные для традиционно католических обществ. Важнейшее отличие здесь заключено в противопоставлении неписаной мудрости практической жизни ее открытому выражению — противопоставление реальных институтов теории. В заключительной части трилогии, книге под названием «Освободит ли это?», я попытался расширить аргументацию, изложенную в трех главах настоящей книги (главы 16-18), посвященных Латинской Америке (когда выдержки из этих глав были напечатаны в «The Atlantic Monthly», редакцию просто захлестнул поток писем). В этой книге было проведено сравнение положений марксистского анализа и лозунгов либеральной традиции, а основное внимание уделено скорее практике, нежели теории. Я спрашивал: какой подход к истине, справедливости, свободе и любви может принести пользу бедным? Какой подход помогает освободить людей путем создания системы институтов, введения системы балансирования, рутинных процедур? Какой из подходов помогает освободить бедных и дать им возможность проявить свои Богом данные таланты? Убедить думающих людей в странах Восточной Европы, что марксисты в странах Центральной Америки, сандинисты или партизаны Сальвадора — досадная и трагическая ошибка, нетрудно. Поляки, чехи, словаки и венгры, после пережитого ими при социализме с трудом могут поверить, что иные люди по собственной воле оказываются в западне лжи, полуправды и обмана. Но, к сожалению, иллюзии часто бывают людям больше по вкусу, чем реальность. Когда я, к примеру, спросил своего польского друга, который в течение года побывал в самых разных американских университетах, «в чем основная разница между Варшавой и здешними университетами?», он мгновенно мне ответил: «Здесь у вас больше марксистов». Подобным образом и один из высокопоставленных прелатов Латинской Америки сообщил мне по секрету в 1990 г., что во время его последнего приема у Папы, тот сказал ему с улыбкой, что, должно быть, последним марксистом в мире будет американская монахиня. Возможно, это кого-то удивит, но опровержения некоторых иллюзий, характерных для экономического учения теологии освобождения, приходится повторять до сих пор, чтобы они не нанесли непоправимый ущерб беднякам Латинской Америки. Еще позже, в следующей своей книге под названием «Свободные личности и общее благо» (1989), я попытался дать общую картину тех многочисленных и весьма разнообразных значений, которые вкладывают в понятие общего блага, и сформулировал вопрос, актуальный сегодня: какой тип политической, экономической и культурной системы в действительности способствует более успешному достижению общего блага? Общее благо (в довольно абстрактном понимании этого выражения) остается здравым моральным критерием поведения, но существует настоятельная потребность в нахождении систематичного обоснования данного критерия, на основе определенных закономерностей и повторяемости. В книге «Полушарие свободы» (1990) я попытался сделать набросок философии для Латинской Америки, корни которой лежат в интеллектуальной католической традиции. Я обнаружил, что подход латиноамериканцев к либеральной традиции определяют не шотландцы, а французы — не Локк или Юм, а Руссо. Для этого подхода характерен романтизм, а не эмпиризм. Таким образом, традиция вигов, сформулированная такими мыслителями, как Локк, Юм, Смит, Бэрк, Милль, а также Джефферсон, Мэдисон и Линкольн кажется латиноамериканцам чем-то чужим, чересчур сухим и мирским. Руссо же, наоборот, с их точки зрения выглядит предпочтительнее, выражая романскую чувственность, которая отражает традиционные чувства католика. Именно этими путями развивалась моя аргументация после опубликования «Духа демократического капитализма». Исправления и изменения, внесенные в нее, казались необходимыми и естественными, и как будто не отклонились от направленности моих первоначальных аргументов. Но что касается моего главного убеждения, то по мере последующего накопления опыта и впечатлений, я все более в нем укреплялся: ни одна другая общественная система неспособна избавить бедных от нищеты. Традиционная агарная экономика оказалась совершенно не готова к выполнению этой задачи; чтобы спастись от страшной бедности миллионы людей в странах Третьего мира бегут из глухой провинции в города. Неожиданно открывшаяся грязь социализма в Восточной Европе избавили от многочисленных иллюзий насчет социализма, как надежды для миллионов бедняков на улучшение их жизни. Вместе с тем в поисках счастья поток бедняков захлестнул страны демократического капитализма. Таким образом, главным доказательством моральности демократического капитализма стало то, что он является последней надеждой бедняков всего мира: не волшебной палочкой, а надеждой. Он не исполнит свое предназначение до тех пор, пока не будут созданы приличные материальные условия существования для каждой семьи на нашей планете. В странах Третьего мира это потребует революции в системе права. В настоящее время в Латинской Америке, к примеру, собственность подавляющего большинства людей (если они вообще имеют какую-либо собственность) не имеет надежных юридических гарантий и, таким образом, эти люди изо дня в день живут в условиях нестабильности, недоверия, нежелания работать во имя будущего. Правительства этих стран (отчасти вследствие устаревшего законодательства, чрезмерной регламентации и глубоко укоренившихся традиций взяточничества) становятся причиной бесчисленных страданий. Для того чтобы начать (и вести) небольшой бизнес, требуется такое количество разрешений, что коррупция и утомительные задержки стали эпидемией, более того, доступ на рынок открыт лишь для узкого круга близких друзей государственных чиновников. Крупные компании уклоняются от конкуренции, получая государственные субсидии, продавая свои товары государству, устанавливая высокие ввозные пошлины и другие формы защиты рынка, которые затрудняют выход на рынок этих стран других компаний. Экономические свободы весьма ограничены, да и те, что существуют, невелики. Подавляющее большинство населения этих стран остается без работы или работает на условиях частичной занятости, и лишь небольшая часть населения имеет возможность заниматься экономической деятельностью. Поэтому неудивительно, что — со всеми теми ресурсами, которыми так щедро наделил этот континент Создатель, — миллионы людей в Латинской Америке пребывают в бедности, от которой они могли бы избавиться. Докапиталистическая, основанная на государственной коррупции экономика этих стран подавляет экономическую активность и обрекает бедняков на страдания. Перуанец Хернандо де Сото, автор книги «Иной путь» и ряда информационных бюллетеней, более конкретно, чем любой из теологов освобождения, обрисовал ту экономическую тюрьму, в которой сегодня пребывает Латинская Америка и пути выхода из нее. Освобождение бедняков в странах Третьего мира в условиях, когда традиционная и социалистическая системы доказали свою неспособность избавить их от страданий, будет одной из важнейших задач демократического капитализма в ближайшем будущем. Многие проблемы, затрудняющие пользование экономическими свободами бедняков Латинской Америки, характерны сегодня и для бывших социалистических стран Восточной Европы, но в еще более острой форме. В начале мая 1990 г. в Польше и Чехословакии мне часто приходилось слышать суждение, что бедные люди вряд ли удовлетворятся одной демократией без существенного улучшения материальных условий их существования. Это выстраданное понимание подтверждает главный тезис нашей книги: капиталистическая экономика — необходимое условие утверждения демократии в политике. Более того, многие из граждан стран Центральной Европы также считают, что ни демократия, ни капитализм не смогут утвердиться, если не будет нейтрализовано влияние социалистической морали, которое проявляется в следующем: систематическое пренебрежение истиной, всеобщее инстинктивное раболепие перед находящейся у власти партией, постоянная культивация зависти под прикрытием лозунгов «равенства» и «социальной справедливости», искоренения инициативы, трудолюбия и уважения к личности. Горький опыт научил граждан стран Центральной Европы, что действительно гуманное общественное устройство должно отличаться тремя дополняющими друг друга свободами: политической, экономической и моральной. Вместе они способствуют укреплению уважения к частной инициативе и согласия между гражданами. В середине 90-х годов странам Восточной Европы еще предстоит многое сделать, прежде чем эти свободы станут реальностью.
<< | >>
Источник: Майкл Новак. ДУХ ДЕМОКРАТИЧЕСКОГО КАПИТАЛИЗМА. 1997

Еще по теме ПОСЛЕСЛОВИЕ К ИЗДАНИЮ 1991 ГОДА:

  1. Тема семинарского занятия №8: Культура Древнего Китая.
  2. Описание произведений из собраний сочинений, сборников, описание главы или раздела книги
  3. 7. ИМЕСЛАВИЕ КАК ФИЛОСОФСКАЯ ПРЕДПОСЫЛКА
  4. Литература 1.
  5. ПОСЛЕСЛОВИЕ К ИЗДАНИЮ 1991 ГОДА
  6. Послесловие: Берия как человек
  7. Идеологический груз прошлого.
  8. ФИЛОСОФСКАЯ И ОБЩЕСТВЕННАЯ МЫСЛЬ БЕЛАРУСИ
  9. Послесловие к русскому изданию
  10. Глава 18 АКТУАЛЬНОСТЬ СИМВОЛА. СИМВОЛИЗМ В РУССКОЙ ЭСТЕТИКЕ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА
  11. Глава 1 СВОБОДА И ЛИБЕРАЛИЗМ: К ИСТОРИИ ВОПРОСА
  12. I. Примечания и дополнения к основному тексту
  13. БИБЛИОГРАФИЯ