<<
>>

НАСИЛИЕ НАСИЛЬНИКОВ В ЭПОХУ СТРОГОГО ГОСУДАРСТВА (к 70-летию начала «Большого террора» в Ленинграде и области летом 1937 года)

В. А. Иванов доктор исторических наук, профессор У общества, травмированного насилием, всегда много подозрений, фобий, врагов и мифотворчества. Один из таких мифов касается якобы избирательной «зачистки» советского общества во второй половине 30-х гг.
сверхсильным государством от политической оппозиции и мыслящей интеллигенции при помощи «социальноблизких» элементов (пауперов, маргиналов и уголовников). Что это? Наивная простота и деидеологизированный кураж демократических ораторов или попытки выстроить теорию криминального государства, прибегая к столь сомнительному утверждению? А может быть, при такой постановке проблемы удобнее объяснять существо «квадратуры насилия», когда насилие насильников, все насилие? Как недостаток ума не следует объяснять недостатком памяти (К. Гельвеций), так и подобные мифы не следует «баловать» двусмысленностями, игрой воображения, додумываний и неких новелл сомнительного происхождения. Это особенно актуально, когда в научный дискурс примешивается бальзам дилетантизма и сенсационной журналистики. Без преувеличения можно констатировать, что все это испытал на себе не раз уже обсуждаемый в обществе вопрос о «Большом терроре» в советской России во второй половине 30-х годов, его причинах, участниках и жертвах. И возвращение к нему оказывается весьма полезным, так как появляется возможность осмыслить истинную роль советского государства, его органов в укреплении государственности, избрав в качестве своих решающих инструментов диктатуру закона и насилие, даже если они касались и уголовных элементов. Общеизвестно, что во второй половине 30-х гг. административная, уголовно-процессуальная и правоприменительная практика органов НКВД в центре и на местах приобрела чрезвычайный характер. Особенно наглядно это проявилось в организации и проведении массовых операций против криминальных элементов, в ходе которых открыто игнорировались элементарные судебно-следственные процедуры, права и свободы советских граждан.
Исследование комплекса документов, отражающих организационные и нормативно-правовые аспекты операции НКВД по приказу № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов» от 30 июля 1937 г. на территории Ленинграда и Ленинградской области в 1937-1938 гг. позволяет сделать предварительный вывод о том, что поставленной цели по отношению к уголовным элементам она не достигла. Во-первых, операция не была в подлинном смысле «милицейской» и не имела соответствующего агентурно-оперативного сопровождения, организовывалась и проводилась исключительно органами госбезопасности и имела цель - дискредитировать политическую оппозицию в ее связи с местной уголовщиной. Об этбм прямо заявлялось еще в Закрытом письме ЦК ВКП(б) от 18 января 1935 г. в связи с убийством С. М. Кирова, а весной-летом 1936 г. УГБ УН- КВД ЛО в своих учетно-регистрационных и статистических аппаратах в обязательном порядке стало проводить специальные мероприятия по уголовным элементам города и области, переключив учеты по ним с милицейских органов на себя. Во-вторых, несмотря на значительное число изъятых по операции 1937-1938 гг. «преступных лиц», количество уголовных элементов и совершенных ими правонарушений в 1939-1940 гг. в Ленинграде и области продолжало расти. Ничего необычного в этом не было. Так, анализируя динамику уголовной преступности в Ленинградской области за период 1930-1940 гг., мы обнаружили значительные несовпадения учетно-статистического порядка. Например, контрольные цифры в пояснительных записках органов НКВД о состоянии оперативной обстановки накануне предполагаемых операций (как это было в 1930, 1933, 1935-36 гг.) всегда разнились «в разы» в сторону угрожающего увеличения по сравнению с повседневными акциями. Как выяснилось нами, далеко не 23 точными были и итоговые данные по этим операциям первой половины 30-х гг. Тогда, кстати, начавшиеся массовые изъятия так называемого «криминального элемента» приостановились из-за многочисленных обращений и просьб руководителей городских предприятий, строек, баз, рынков, магазинов и других учреждений в партийные инстанции, органы прокуратуры и милиции из-за того, что на ряде объектов уже некому было работать.
Но на этот раз в операции ленинградского Управления НКВД по приказу № 00447 проявились специфические особенности, заметно отличающие ее проведение от многочисленных операций органов милиции и госбезопасности первой половины 30-х гг. на территории региона. Прежде всего ее подготовка носила более организованный и заранее спланированный характер. Практически с 16 по 22 июля 1937 г. Управление НКВД JIO выработало основные принципы и общую концепцию будущей операции. Так, после 16 июля территориальные подразделения имели полное представление о репрессируемых контингентах, а 22 июля НКВД СССР, в свою очередь, уже располагал расчетными данными по ним по Ленинграду и районам Ленинградской области. В частности, у НКВД СССР испрашивалось разрешение на репрессию более 14 тыс. чел. с последующей ликвидацией по первой категории (расстрел) 4 тыс. уголовников, которое и было поддержано. Отличительной особенностью этой операции явилось и то, что впервые в истории ленинградской милиции ее органы «работали» по конкретным разнарядкам на уголовные элементы, подлежащие физическому устранению. Все это повлекло за собой усиление жестокости и повсеместное нарушение законности со стороны сотрудников милиции. Показательными в этом плане явились материалы 12-томного уголовного следственного дела № 64044-1937 г. по обвинению шести сотрудников Ленинградского Отдела БХСС УРКМ УНКВД во главе с начальником - капитаном госбезопасности Я. М. Краузе, которые только по одному следственному делу № 104855-1937 г. арестовали и сфальсифицировали материалы на 53 глухонемых, 35 чел. из которых по постановлению Особой Тройки УНКВД ЛО были приговорены к ВМН, а 18 чел. осуждены к 10 годам ИТЛ. Как стало видно из изученных нами дел, Отдел БХСС УРКМ с августа 1937 по ноябрь 1938 г. больше напоминал «лабораторию по фабрикации» уголовных дел даже по незначительным правонарушениям, подведомственным Отделу. При этом общую установку на «политизацию» обычных уголовных правонарушений давал сам Я. Краузе, которую до своих подчиненных уже более конкретно доводил нач. отделения К. Пасынков, а физически выбивали нужные показания и оформляли их в виде протоколов и заключений оперативные сотрудники Д. Немцов, К. Лебедев, Р. Шпор и А. Морозов. Хотя по делу и не было доказано непосредственное участие в преступном сговоре сурдопереводчицы Иды Игнатенко, но не без ее участия все глухонемые подписывались под протоколами, уверенные в том, что там содержатся их правдивые показания. На деле все было как раз наоборот. В «лаборатории палачества» действовали неписанные правила процессуального плана, известные еще с начала 30-х гг. Если становилось ясным, что судебные инстанции города и области вернут уголовное дело, равно как и Особая Тройка У НКВД ЛО, то материалы при помощи Я. Краузе и даже начальника УНКВД ЛО Л. Заковского «пробивались» на Особое совещание при НКВД СССР. Применительно к другим делам этого отдела, как правило, из 10 возвращенных «-» г Л и прокуратурой дел 5-6 все же проходили по «расстрельной» статье через Особую Тройку. Так, например, судебное заседание Военного трибунала войск НКВД Ленинградского округа своим определением от 25 декабря 1937 г. (Т. 5. Л. 36-40) за отсутствием достаточных данных для предъявления обвинения проходящих по делу лиц, обратил дело к доследованию. Однако оперуполномоченный ОБХСС А. Морозов, по распоряжению К. Пасынкова, изъял из дела и уничтожил протокол судебного заседания и, не проводя никаких дополнительных следственных действий, оформил дело на Особую Тройку, решением которой невиновные Марченко и Васильев были приговорены к BMH, а еще двое человек к 10 годам ИТЛ. Органам милиции и госбезопасности довольно часто помогали явные «перестраховщики». К их числу, например, можно было отнести Э. Тотьмянина - председателя Ленинградского областного общества глухонемых, который написал 25 июля 1937 г. письмо Л. Заковскому в «Большой дом», о безобразиях, якобы творимых в артелях инвалидов, которые, кстати, по-доброму к нему относились и доверяли ему. Молох неправедного следствия погубил и самого ревнительного руководителя и его ни в чем не повинных коллег. Хотя уголовное дело № 107810-1937 г. на вдову бывшего придворного врача П. А. Бадмаева, Алферову-Юзбашеву-Бадмаеву Елизавету Федоровну, и не содержит состава преступления, оно в предельно короткие сроки после ее ареста помощником оперуполномоченного 5 отд. ОУР УРКМ УНКВД ЛО Яковлевым было представлено в повестку заседания Особой Тройки УНКВД ЛО. Повестку подписал начальник ОУР майор милиции Красношеев. На за седании Особой Тройки не присутствовал, хотя обязан был быть, и вряд ли «докладывал» по ее делу все тот же Яковлев (который произвел ее арест, вел допросы и оформлял протоколы, производил обыск и выносил обвинительное постановление), потому что 10 ноября 1937 г. (протокол № 152), когда Елизавета Федоровна была якобы осуждена, он находился в командировке в области. А действительной датой ее осуждения явилось 5 ноября 1937 г. все под тем же протоколом № 152. Это была не единственная путаница в ее деле. Так, в повестку заседания Особой Тройки Яковлев вписывает дату ареста 9 октября. В справке ДПЗ ЛОУМ о поступивших арестованных она проходит по 27 октября. Эта же дата совпадает и с днем проведения обыска у нее на квартире и составления меморандума о ее задержании, но ордер на арест и анкета арестованного помечены датой 13 октября. Таким образом, чтобы выглядеть убедительно в процессуальном плане, местные органы НКВД с легкостью манипулировали и этими элементами уголовного дела. Нельзя сказать, что операция не коснулась действительных уголовников и их пособников, не вернула в места лишения свободы бежавших рецидивистов и т. п. Так, с 1 августа по 31 декабря 1937 г. в Ленинграде и области (а это Псковский, Новгородский и Мурманский округа и Карельская АССР) было арестовано и осуждено только одной Особой Тройкой УНКВД ЛО более 7 тыс. уголовников, из которых более 3 тыс. чел. были расстреляны. Репрессии уголовников продолжались и далее с участием не только органов милиции и госбезопасности, но даже и подразделений военной контрразведки. Так, за август-декабрь 1937 г. оперативные подразделения УГБ УНКВД Л О произвели задержание свыше 1 тыс. уголовников, из которых 513 чел. арестовали. При этом только органы военной контрразведки арестовали по своим каналам почти 50 уголовников, а техническая контрразведка Управления - 289 уголовных элементов. Основной удар в ходе операции все же пришелся на лиц, не занятых «определенной трудовой деятельностью». Почти 5,5 тыс. чел. из них в протоколах Особой Тройки УНКВД ЛО имели записи, подчеркивающие их уголовное прошлое и настоящее, рецидивность, устойчивую связь с уголовным миром, не занятость общественнополезным трудом и т. п. Чтобы перевести арестованных под юрисдикцию Особой Тройки и вывести их из подсудности обычной Судебной Тройки УНКВД ЛО, составители обвинительных заключений использовали положения п. 1 циркуляра НКВД СССР № 61 от 97.08.1937 г. Несмотря на то, что почти 2 тыс. арестованных уголовников числились за промышленными и сельскохозяйственными предприятиями Ленинграда и области, их передачи на Судебную (паспортную) Тройку, тем не менее, не произошло. Им, как правило, инкриминировали «социальную опасность» и «непрекращающуюся связь с уголовным миром» и т. п. Так, протоколом № 90 заседания Особой Тройки УНКВД ЛО от 09.10.1937 г. при участии Л. Заковского, П. Смородина, Б. Позер- на и секретаря А. Кондратовича рассматривалось уголовное дело № 107324-1937 г. воровки-рецидивистки 3. Зерновой, имевшей 4 судимости и б приводов в милицию, задержанной на месте очередного преступления. Приговором Тройки она была расстреляна. Этим же протоколом к ВМН была приговорена А. Крючкина, имевшая судимость еще в 1927 г. за участие в уголовной банде и «отошедшая» с начала 30-х годов от уголовного сообщества. Вообще в этот день из 100 рассматриваемых на Тройке человек - 94 чел. были приговорены к ВМН. Нами было замечено, что списки, впоследствии входившие в протоколы Тройки, подписывались всеми ее участниками раздельно, в разное время и за редким исключением с небольшой корректировкой, особенно если по какому-либо из заключенных имелись отдельные вопросы (обращения, жалобы, просьбы и т. п.). Хотя уже в конце 1937-1938 гг. начались первые судебно-следственные процедуры по бывшим сотрудникам органов милиции и госбезопасности, повинным в массовом преследовании граждан без достаточных на то оснований, менее всего это коснулось тех их них, кто «работал» по уголовным элементам. Помимо группы Я. Краузе, впоследствии к ответственности были привлечены сотрудники УРКМ УНКВД ЛО: В. Зарецкий, М. Рачков, М. Хомяков, А. Бабич и др. Нарушение законности в этот период было массовым, тотальным в силу чрезвычайности и оперативности самого приказа. Поэтому ответственными могли быть абсолютно все, кто арестовывал, допрашивал и приговаривал задержанных граждан. Таким образом, эта операция была «стратегической разминкой» перед куда более истребительными акциями 1937-1938 гг. И если от них было невероятно сложно оправиться думающей, созидающей и законопослушной части общества, то уголовный мир извлек из них весьма поучительные уроки, выработав на многие годы новую модель выживания, привнеся в преступную деятельность больше элементов организованности, конспирации и специализации. Именно в эти годы в местах лишения свободы произошла преступная консолидация уголовных элементов, заложены основы их преступной иерархии, взаимопомощи и поддержки. Иллюзии преступного мира о разбойной вольнице, гульбище и веселом бесстрашии были быстро развеяны акциями властнооберегающего характера со стороны государства. История учит, что в эпоху строгого государства одни должны думать о милости, а другие о помиловании.
<< | >>
Источник: В. М. Боер. Конституционное общество и проблемы совершенствования законодательств. 2007

Еще по теме НАСИЛИЕ НАСИЛЬНИКОВ В ЭПОХУ СТРОГОГО ГОСУДАРСТВА (к 70-летию начала «Большого террора» в Ленинграде и области летом 1937 года):

  1. Глава 13. Республика в кризисе. Ноябрь 1937 года – апрель 1938 года
  2. Глава 10. От Мадрида до Гвадалахары. Декабрь 1936 года – март 1937 года
  3.    Путешествие летом 1824 года
  4. Сын революционера, репрессированного в годы «большого террора»
  5.    Письмо Александра I Лагарпу, посланное летом 1798 года
  6. Литература в годы «большой войны» (1937—1945)
  7. Уолтер Рассел Мил. Власть, террор, мир и война. Большая стратегия Америки в обществе риска, 2006
  8. Глава 8. Маневренная война, террор и начало иностранной интервенции (июль – сентябрь 1936 года)
  9. Глава 16 Япония в период агрессивной войны в Китае (до начала военных действий на Тихом океане) (1937—1941)
  10. ЭФФЕКТЫ ОТ ПРОСМОТРА ФИЛЬМОВ С БОЛЬШИМ КОЛИЧЕСТВОМ НАСИЛИЯ И ЖЕСТОКОСТИ
  11. Глава 12. Война на Севере и контрудары республиканцев. Весна – осень 1937 года
  12. 1. Начало революции. Ее причины, характер и особенности. Нарастание революции весной и летом 1905 года.
  13. Глава 11. Две Испании: республика и «национальная зона» в первой половине 1937 года
  14. 1. Экономический и политический кризис конца 1920 — начала 1921 года.
  15. 5.2. Фактор насилия в образовании Российского государства
  16. 4.4. Фактор насилия в образовании Древнерусского государства
  17. СОТРУДНИЧЕСТВО ЦЕРКВИ и ГОСУДАРСТВА в ОБЛАСТИ ЭТНОКОНФЕССИОНАЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЙ
  18. Глава XVI Региональное сотрудничество государств в области прав человека
  19. Государство и культура России накануне и после революции 1917 года.