<<
>>

I

19 Лео Штраус мало писал о современниках и мало с кем дискутировал. Лишь трем теоретикам он посвятил обстоятельные исследования при их жизни, только с тремя он вступал в публичный разговор или пытался начать таковой: Александр Кожев, Мартин Хайдеггер и Карл Шмитт.
Почему Карл Шмитт? Почему Понятие политического*. Что пробуждает, что разжигает особый интерес Штрауса? Прежде всего, это «радикальная критика либерализма, к которой стремится Шмитт» (А 26). Это такая критика, к которой Шмитт стремится, однако же, не доводит ее до конца. Ибо предпринимаемая Шмиттом критика либерализма разворачивается и остается «в горизонте либерализма». «Его антилиберальная тенденция» сдерживается «до сих пор еще не преодоленной „систематикой либерального мышления"» (А 35), которая, по признанию самого Шмитта, «несмотря на все неудачи, сегодня в Европе пока не заменена никакой другой системой» (70). Чем Штраусу интересно Понятие политического, так это, прежде всего, критикой либерализма в горизонте его завершения. Этот объективный, определяющий весь спор с мышлением Шмитта интерес дает Штраусу повод не только признать силу мысли Шмитта, но и сделать ее в решающих пунктах, в целом, сильнее, чем она является фактически. Ввиду принципиальных трудностей, с которыми предприятие Шмитта сталкивается в ситуации либерального мира, Штраус с готовностью исполняет «обязанность критика» «более внимательно прислушиваться к тому, что отличает 20 Шмитта от господствующего воззрения, чем к тому, в чем Шмитт просто следует за господствующим воззрением» (А 6). Насколько сильной делает Штраус позицию Шмитта, каким образом и с какой целью он ее усиливает, можно понять уже по тому, что он интерпретирует теоретический посыл Шмитта в целом и с самого начала как попытку первоначального, последовательного, созвучного собственной мысли отказа от либеральной «философии культуры». То, что Шмитт ставит вопрос о «сущности политического» (20,45) с самого начала как вопрос о специфическом признаке политического, т.е.
сразу спрашивает о характерной черте, о критерии, Штраус объясняет не безразличием Шмитта к вопросу о роде, внутри которого должно быть определено своеобразие политического, но «глубоким подозрением относительно наиболее часто встречающегося нынче ответа». Шмитт «пробивает себе путь к изначальному ответу», «приводя ad absurdum сам собою напрашивающийся ответ на примере феномена политического». «Несмотря на все спорные моменты, самый естественный и собственно либеральный ответ» гласит, что таким родом является «„культура", то есть тотальность „человеческого мышления и действия", которая подразделяется на „различные, относительно самостоятельные предметные области" [26], на „культурные провинции" (Наторп)» (А 7). Шмитт определяет критерий политического как различение друга и врага — притом, что он ясно отрицает однородность и аналогию этого критерия с «последними» различениями добра и зла «в области морали», прекрасного и безобразного в «эстетической области», полезного и вредного в «экономической области» (26). Поэтому нельзя сказать, будто он делает исключение для осо- КАРЛ ШМИТТ, ЛЕО ШТРАУС И ПОНЯТИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО 21 бенной «области» политического, а в остальном как бы придерживается концепции либеральной «философии культуры». Осознавая политическое как «самостоятельное», но «не в смысле собственной новой предметной области» (27), он на самом деле ставит под вопрос все учение об автономных «культурных провинциях» или «относительно самостоятельных предметных областях» в принципе. Штраус подчеркивает: подразумевается «принципиальная критика, по меньшей мере, господствующего понятия культуры» (А 7). Правда, Шмитт «не везде проводит эту критику. И он говорит — следуя в этом за манерой речи обширной литературы — при случае о „различных, относительно самостоятельных предметных областях человеческого мышления и действия" [26]». Несколькими строками выше Штраус дословно приводил встречающуюся у Шмитта «по случаю» манеру разъяснения либерального понятия культуры. Будто бы вскользь сделанное указание на непоследовательность «выражения» призвано обратить внимание читателя и, прежде всего, самого Шмитта на то, что Шмитт в важном пункте не имел полной ясности о значении своего предприятия.
В новой редакции Понятия политического 1933 года больше нигде нет упоминаний об «относительно самостоятельных предметных областях ». Напротив, Шмитт набором в разрядку подчеркивает, что различение друга и врага является самостоятельным. И уже во вступительном разделе политическая противоположность теперь ясно противопоставляется противоположностям добра и зла, прекрасного и безобразного и т.д. как «гораздо более глубокая противоположность»13. 13 Ср. критическое замечание Штрауса во втором абзаце его письма от 4 сентября 1932 г. 22 Штраус оберегает Шмитта от лжеистолкований в том смысле, будто он, «после того, как либерализм признал автономность эстетического, морали, науки, экономики и т.д., теперь со своей стороны, но как бы в продолжение либеральных устремлений к автономизации, желает добиться признания автономности политического». И хотя Шмитт «в одном месте» [71] выражается так, «что у поверхностного читателя» вполне может сложиться такое впечатление, однако «кавычки, в которые он заключает слово „автономность" в выражении „автономность различных областей человеческой жизни" показывают», «в сколь малой степени Шмитт придерживается такого мнения». «Разрыв Шмитта с господствующим понятием культуры становится окончательно ясным», согласно Штраусу, «в следующей косвенной характеристике эстетического: „путь от метафизического и морального к экономическому проходит через эстетическое, и путь через такое утонченное эстетическое потребление и наслаждение является самым надежным и самым удобным путем к всеобщей экономизации духовной жизни..." [83]; ибо господствующее понятие культуры, во всяком случае, включает признание автономной ценности эстетического, если только оно вообще не конституируется именно благодаря этому признанию» (А 8). Шмитт отвечает на эту интерпретацию незначительными, но оттого не менее ясными изменениями текста, красноречиво говорящими критику об одобрении. Кавычки из первого предложения Штрауса Шмитт повторяет в придаточном предложении к цитированному месту пять раз с соответствующим смыслом.
Кроме того, Шмитт добавляет краткое дополнение, которое ясно продолжает заключительное высказывание Штрауса. Либерализму, пишет КАРЛ ШМИТТ, ЛЕО ШТРАУС И ПОНЯТИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО 23 Шмитт в 1933 г., представляется «совершенно само собою разумеющимся, что искусство является „дочерью свободы", эстетическое ценностное суждение является „автономным", что художественный гений „суверенен", и что художественное произведение „непредвзято" имеет свою „цель в самом себе"»14. О суверенитете художественного гения, об автономности морального, эстетического и экономического можно говорить как о чем-то само собою разумеющемся лишь в той мере, в какой действительность политического не осознается, противоположность друга и врага недооценивается, а исключительный случай затемняется. Последний имеет «здесь, как и в иных случаях», «значение, высвечивающее суть вещей» (35). Дружеское и мирное сосуществование «предметных областей человеческого мышления и действия» оказывается обреченным перед лицом III, 53. Курсив мой. Этот пассаж звучит в редакции 1932 года так: «Что искусство является дочерью свободы, что эстетическое ценностное суждение безусловно автономно, что художественный гений суверенен, кажется ему само собою разумеющимся» (71). В других местах Шмитт сделал аналогичные изменения. Напр., из «норм или идеалов автономно мыслимого хозяйства» (49) получаются «нормы или идеалы мыслимого „автономно" и само себя регулирующим хозяйства» (III, 31) или же вместо: «Политическим противникам ясной политической теории поэтому нетрудно объявить ясное познание и описание политических феноменов и истин от имени какой-то автономной предметной области аморальным, неэкономическим, ненаучным и, прежде всего — ибо политически дело состоит именно в этом — подлежащей подавлению дьявольщиной hors-Ia-loi (вне закона)» (65) читаем в редакции 1933 года: «Поэтому легко тому, кто политически заинтересован в маскировках, стремится все завуалировать и напустить тумана. Ему нужно лишь оклеветать ясное познание и описание политических феноменов и истин от имени какой-то „автономной предметной области" как аморальное, неэкономическое, ненаучное и, прежде всего, — ибо политически дело состоит именно в этом — как подлежащую подавлению дьявольщину» (III, 46).
24 «реальной возможности» вооруженной борьбы, которая «входит в понятие врага» и конституирует политическое (33). Индивид может перемещаться внутри «культурных провинций», «представлять, будто он сам принимает решения», наконец, может искать там обязательств или избегать их, брать на себя обязательства или отрицать их, но в «сфере политического» он встречает объективную, предельную власть (Gewalt), которая захватывает его экзистенциально, которая главенствует над его жизнью и смертью. Индивид может «добровольно умереть, за что хочет: как и все существенное в индивидуалистически-либеральном обществе это считается его „частным делом"» (49). Но вот враг и война как «крайняя реализация вражды» (33) ставят его перед таким вопросом, от которого он не в состоянии уйти по своему усмотрению. Они ставят его перед необходимостью принять решение относительно себя самого, осознать свою идентичность. Ибо политическое заключается «не в самой борьбе», но в отношении готовности к реальной возможности войны, «в ясном осознании собственной, определяемой этой возможностью ситуации и в задаче правильно различать друга и врага» (37). Политический вопрос правильного различения друга и врага обретает перед лицом войны ключевое значение, которое выходит далеко за пределы политического. Штраус последовательно выражает «антилиберальную тенденцию» Шмитта, когда говорит: «Война не просто „крайнее политическое средство", она является серьезным положением дел (Ernstfall) не просто внутри некой „автономной" области, области политического; война означает серьезное положение дел для человека в абсолютном смысле, поскольку „относится к реальной возможности физическогоубийст- 25 ва" и сохраняет эту возможность [33]; эта конститутивная для политического установка показывает, что политическое устроено фундаментально и не является „относительно самостоятельной предметной областью" наряду с другими. Политическое есть „главенствующее" [39]» (А 9). Точно в том месте, на которое Штраус ссылается в конце своей формулировки «политическое есть главенствующее»'5, Шмитт в 1933 году дополняет текст — чтобы подчеркнуть свою противоположность либеральной «философии культуры» более отчетливо, чем в более ранних версиях Понятия политического: «Политическое единство, — читаем там, — всегда, пока оно вообще наличествует, является главенствующим единством, тотальным и суверенным.
Оно „тотально", так как, во-первых, всякий вопрос может потенциально стать политическим и потому его может затронуть политическое решение; и, во-вторых, человек целиком и экзистенциально захвачен политическим участием. Политика — это судьба»16. В названном Штраусом как пример месте Шмитт говорил не о политическом как «главенствующем», но лишь о «главенствующем человеческом разделении на группы», о «главенствующем единстве» и «главенствующем случае» (39). Напротив, в редакции 1933 года в другом, также касающемся толкования Штрауса месте (III, 9) речь идет о «самостоятельности и главенствующем факте политической противоположности». (Курсив мой. Ср. точный текст второй редакции, 28). III, 21. Предыдущее предложение Шмитт изменял во всех редакциях: «Политическое всегда определяет группирование, ориентированное на серьезный оборот дел» (I, 11). «Политическим во всяком случае является всегда группирование, ориентированное на серьезный оборот дел» (39). «Политическим во всяком случае всегда является группирование, которое определяется серьезным оборотом дел» (III, 21). Ср. к окончательной версии, в частности, формулировки у Штрауса, А9и А 10. 26
<< | >>
Источник: Майер Х.. Карл Шмитт, Лео Штраус и «Понятие политического». О диалоге отсутствующих.. 2012

Еще по теме I: