<<
>>

II

Чтобы прийти к этому высказыванию, Карл Шмитт проделал путь намного более долгий, чем мог бы предположить «поверхностный читатель» сочинения Штрауса. Ведь в интерпретации Штрауса позиция Шмитта выглядит более рельефно, в том числе благодаря тому, что в ней ни словом не упоминаются изменения, внесенные Шмиттом в концепцию Понятия политического между 1927 годом и 1932 годом.
Внимательный же читатель, для которого достаточно одного-единственного указания Штрауса на измененное в 1932 году суждение Шмитта о Томасе Гоббсе17, чтобы обратиться к первой редакции и внимательнее ознакомиться с ней, установит, что при ее чтении не только «у поверхностного читателя могло сложиться впечатление», что Шмитт «вопреки либерализму, но, как бы продолжая либеральные стремления к автоно-мизации, желает добиться признания автономности политического». Внимательный читатель заметит, что Шмитт в «одном месте» из первого издания (которое Штраус разбирает в версии Понятия политического 1932 года с целью показать, «в сколь малой степени это является воззрением Шмитта») не только не ставит в кавычки слово автономность, но и не выступает с открытой критикой «самостоятельности эстетических ценностей» (I, 30). Наконец, и прежде всего ему бросится в глаза, что Шмитт не только «при случае» говорит об «относительно самостоятельных областях человеческого мышления и действия», но и ясно оп- В примечании к А 14. КАРЛ ШМИТТ, ЛЕО ШТРАУС И ПОНЯТИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО 27 ределяет само политическое как область, «как особую область наряду с другими областями» (I, 3, 4) — определение, которое Шмитт через пять лет также недвусмысленно станет отрицать (27, 38). Штраус, без сомнения, имеет полное на то основание, когда он не замечает изменений Шмитта и обходит молчанием противоречия книги, обусловленные «историей ее развития». Но вот то обстоятельство, что он все же максимально тактично обращает на них внимание, дает нам повод коротко обратиться к первоначальной концепции Шмитта и подробнее рассмотреть то, что опускает Штраус в своей интерпретации.
Шмитт начинает борьбу за понятие политического из оборонительной позиции. Вопреки отрицанию политического со стороны «удивительно последовательной и, несмотря на видимые неудачи, и сегодня абсолютно господствующей систематики либерального мышления» (I, 29), он пытается сделать значимой «бытийственную объективность и самостоятельность политического» (I, 5). В качестве оборонительного можно расценить его стремление добиться для политического такого признания, на которое претендует «всякая самостоятельная область» (I, 3,4) и которое либерализм не отрицает за «другими» (областями) (I, 29, 30). Оборонительным является его утверждение, что специфическое для «области политического» различение друга и врага могло бы «иметь теоретический и практический смысл без ссылок на моральные, эстетические, экономические или иные различения» (I, 4). Наконец, оборонительным является и тот ответ, который Шмитт дает на центральный вопрос об определении политического врага: он «именно иной, чужой». Для его «сущностной характеристики достаточно, чтобы он был в особенно 28 КАРЛ ШМИТТ, ЛЕО ШТРАУС И ПОНЯТИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО интенсивном смысле экзистенциально чем-то иным и чужым, так что в случае конфликта он означал бы отрицание собственного, своего образа существования, а потому ему нужно дать отпор и побороть его, чтобы сохранить собственный, бытийственный (seinsmafiig) образ жизни» (I, 4). Если для Шмитта политическое в эпоху нейтрализации и деполитизаций является тем, что нужно защитить, то политика в риторике Шмитта предстает собственно защитой. С большой проникновенностью автор говорит об отпоре врагу, «настоящему» врагу, «собственно врагу» (1,4, 9, 17, 29). Враг постоянно выступает как агрессор, никогда в теоретическом анализе он не предстает стороной, на которую напали. Эта оптика может отвлечь читателя от вопроса, как «узнать» «настоящего врага» и как утверждать «собственный, бытийственный способ жизни», не «применяя другие различения», не за-действуя «нормативность», «рациональные цели», «идеальные программы».
Если враг нападает, то воля к отражению атаки является «совершенно само собой разумеющейся» (I, 29). Враг определяет себя сам как враг через нападение. Основаниями же и мотивами вражды, если судить из перспективы жертвы агрессии, можно спокойно пренебречь как второстепенными. Между тем оборонительная риторика позволяет Шмитту не только закрывать глаза на теоретические сложности конструкции своего понятия политического. Будучи риторикой «чистой политики»18, она 18 «...теоретик чистой политики, если он последовательно придерживается своего политического мышления, может и в упреках в аморальности и цинизме все снова и снова распознавать лишь политическое средство конкретно борющихся людей» (I, 26). Перед этим Шмитт говорит о «чисто политическом понятии» и о «чисто политических мыслителях» (1,25). В 1932 году все эти высказывания изменены (64,65,67). КАРЛ ШМИТТ, ЛЕО ШТРАУС И ПОНЯТИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО 29 дает ему двойное политическое преимущество. Она помогает в особенно интенсивном смысле отстаивать свою собственную «чисто политическую» позицию от нападок «нормативной» критики и в то же время атаковать нормативные «злоупотребления» и «вмешательства» в область «чистой политики» с самоочевидным превосходством морального негодования. Враг, который занимается политикой и рядится при этом в «неполитические и даже антиполитические» одежды, погрешает против честности и прозрачности чистой политики. Он обманывает. Он даже не боится провиниться, идя на «большое политическое злоупотребление» ради своей политической выгоды." «Чем-то само собою разумеющимся» является то, «что войну нужно вести только против действительного врага». Физическое в случае необходимости отражение «настоящего врага в бытийственном значении» «исполнено политического смысла», причем Шмитт не упускает возможности специально указать на то, что это высказывание не является «легитимацией или оправданием», но имеет «чисто 19 1,16,20,25,26,27,32,33. (Ср. во второй редакции 49,55,65,66,68, 76, 77). По поводу высокой оценки Шмиттом честности и прозрачности в политике ср.
Wesen und Werden desfaschistischen Staates (1929), p. 114, далее Staatsethik und pluralistischer Stoat (1930), p. 143, то и другое в: Positionen und Begriffe im Kampfmit Weimar-Genf-Versailles J923-1939. Hamburg 1940, и Stoat, Bewegung, Volk. Die Dreigliederung der politischen Einheit. Hamburg 1933, p. 28. Глубокую причину своего ужаса перед всеми невидимыми, потаенными и маскирующимися анонимными силами Шмитт упоминает десятилетия спустя, когда говорит о «сатанинском искушении». Nomos — Nahme — Name в: Der Bestandige Aufbruch. Festschrift fur Erich Przywara. Niirnberg 1959, p. 104. Cp. Die Sichtbarkeit der Kirche в: Summa, Zweites Viertel, Hellerau 1917, p. 71-80; и Romischer Katholizismus undpolitische Form. Hellerau 1923, p. 31/32, 39/40, 66. (Второе, незначительно измененное издание, Munchen 1925, p. 21, 26,43). 30 экзистенциальный смысл» (1,17). Дело обстоит иначе, как только враг покидает сферу «чистой политики» и, «выходя за пределы политического, унижает врага одновременно в моральных и других категориях», как только враг делает своего врага «бесчеловечным чудовищем», «которое нужно не только отразить, но окончательно уничтожить — то есть тогда враг даже не является объективно трактуемым врагом» (I, 9). Здесь «настоящая борьба против настоящего врага» увязает в трясине «идеальных программ» или «нор-мативностей». Но, как хорошо известно моралисту Шмитту, не существует «никакой рациональной цели, никакой пусть и правильной нормы, никакой пусть и идеальной программы, никакой легитимности или легальности, которые могли бы оправдать то, что люди убивают за них друг друга». Защитник чистой политики продолжает: «Если такое физическое уничтожение человеческой жизни происходит не из-за бытийственного утверждения собственной формы экзистенции вопреки такому же бытийственному отрицанию этой формы, то его именно нельзя оправдать» (1,17). Риторика чистой политики при всех политических преимуществах имеет для Шмитта один недостаток. Если ему и удается сделать значимой «бытийствен-ную объективность и самостоятельность политического» в первой редакции, то лишь ценой сокращения политического до внешнеполитического: «Война — это вооруженная борьба между народами» (1,6).
Народы являются субъектами политики. Они конституируют, будучи организованными в политические единства, «плюриверсум» политического мира (I, 19). Внутренняя политика в 1927 году обсуждается 31 почти исключительно с учетом внешней политики Конфликты внутри государства разбираются в горизонте вопроса, какие воздействия они могут иметь на способность политического единства вести войну (I, 9 и след.). Семьдесят семь раз в тридцати трех разделах своей статьи Шмитт говорит о войне. Словосочетание гражданская война не встречается ни разу. В 1931/32 гг. Шмитт видит, что ситуация изменилась. «Систематика либерального мышления» хотя еще и не заменена «в Европе другой системой», но она уже не является «господствующей». О ее неудачах уже нельзя говорить как о «мнимых» (70). Если в 1927 году удар направлен на врага, который «с особым пафосом лишает политическое всякой самостоятельности и подчиняет его нормам и „порядкам" морали и права» (I, 30), то в 1932 году Шмитт уже полагает, будто может оглянуться на «либеральную эпоху»21, когда «политические точки зрения с осо- 20 В качестве важного исключения следует привести указание Шмитта на Октябрьскую революцию и Революцию 1789 года. Они служат ему доказательствами того, что «везде в политической истории, как внешнеполитической, так и внутриполитической, неспособность или безволие» к различению друга и врага предстает «симптомом политического конца». «В истощенной Европе релятивистски настроенная буржуазия делает предметом своего эстетического потребления все мыслимые экзотические культуры» (1,26/27). 21 «... что производство и потребление, рентабельность и рынок имеют свою сферу и что ими не могут руководить ни этика, ни эстетика, ни религия, является, пожалуй, одним из немногих действительно значимых, совершенно неоспоримых тезисов сегодняшнего мира» (1, 30). «Что производство и потребление, установление цен и рынок имеют свою собственную сферу и что ими не могут руководить ни этика, ни эстетика, ни религия и — менее всего — политика, это было значимо как одна из немногих действительно безусловных, неоспоримых догм этой либеральной эпохи» (71/72).
Сравни процитированное в предыдущей сноске высказывание в новой редакции: «В охвачен- 32 бым пафосом лишались всякой значимости и подчинялись нормативностям и „порядкам" морали, права и хозяйства» (72). А между тем в лице «тотального государства, небезучастного к важным предметным областям и охватывающего потенциально всякую область, пробудился мощный противник «нейтрализации и деполитизаций». Для него «все, по крайней мере, в возможности, политично» (24). Принимая во внимание эту ситуацию, Шмитт переходит в наступление. Вместо того, чтобы резервировать за политическим «собственную область», он теперь стремится к целому. На место «собственных, относительно самостоятельных, относительно последних различений», которыми «должно обладать политическое» (I, 3) приходят его «собственные последние различения» (26). «Точка политического» может быть достигнута, исходя «из любой „предметной области"» (62), политическое может «проглядывать» отовсюду, проникать и охватывать все, поскольку оно означает не собственную предметную область, не свойственную только ему материю, но «крайнюю степень интенсивности соединения или разъединения, ассоциации или диссоциации»22 Концепция областей заменяется мо- -ной смутой Европе релятивистски настроенная буржуазия пыталась сделать предметом своего эстетического потребления все мыслимые экзотические культуры» (67). 22 27,38. «Словом „политический" именуется не собственная предметная область и не собственная материя, которые можно было бы отличать от других предметных областей или материй, но только степень интенсивности ассоциации или диссоциации. Всякая предметная область может стать политической, если из нее заключают о предмете разделения на группы друзей и врагов. Слово „политический" не обозначает никакой новой материи, но ... только „новый поворот" (Wendung)... Достижение нормального государства состоит в том, чтобы релятивировать противоположные группирования внутри 33 делью интенсивности. Логично, что Шмитт, пытаясь всемерно утаить свое далеко идущее изменение, говорит, что различение друга и врага могло бы «существовать в теоретическом и практическом смысле, без использования всех тех" моральных, эстетических, экономических или иных различений» (27). Ибо то, что они, по отдельности или взаимодействуя друг с другом, задействованы в игре, когда интенсивность соединения или разделения усиливается до «точки политического», вряд ли можно оспорить. Это про-сходит незамедлительно, как только политическое само отрывается от всех условий и данностей, лишается всякой субстанции и должно указывать «только на степень интенсивности ассоциации или диссоциации людей», «чьи мотивы могут быть религиозного, национального (в этническом или культурном смысле), хозяйственного или иного рода» (38). Теория интенсивности политического дает Шмитту возможность описать гражданскую войну и революцию. Врага теперь легко можно понять как родственника, как брата, как равного. Тем не менее, Шмитт остается при своем мнении, что враг является «именно иным, чужим». Правда, он и в этом случае не упускает возможности государства и предотвратить их предельное следствие, войну. Если государство более не в состоянии достичь этого, то основное внимание политики переносится с международного аспекта на внутренний. Внутриполитические противоположности становятся тогда решающими разделениями на группы друзей и врагов, а это означает именно латентную или актуальную гражданскую войну». Hugo Preuss. Sein Staatsbegriffund seine Stellung in derdeutschen Staatslehre. Tubingen 1930, примечание 1, p. 26. Cp. Staatsethik und pluralistischer Stoat, P. u. В., p. 140/141, где набросок концепции интенсивности, правда, целиком направлен на политическое единство в форме (Gestalt) государства; далее Der Hitter der Verfassung. Tubingen 1931, p. 111. 23 Курсив мои. 34 предпринять осторожную корректуру. В первой редакции политический враг — это тот, кто «в случае конфликта означает отрицание собственного вида экзистенции». В 1932 году Шмитт пишет, что каждый из участников конфликта «может только сам решать, означает ли инобытие чужого в конкретном случае отрицание собственного вида экзистенции и потому отражается или подавляется, чтобы сохранить собственный, бытийственный способ жизни»24. С этим инобытием врага дело обстоит так, что решение о том, означает ли инобытие отрицание собственного, своего образа существования, не может обойтись без категорий добра и зла, благородного и низкого, полезного и вредного. Как иначе можно прийти к точке зрения «правильного познания и понимания» (27), как иначе можно определить, артикулировать, разграничить собственный, бытийственный образ жизни, значимый и достойный сохранения сам по себе? Отказ от концепции автономных областей позволяет Шмитту «описать гражданскую войну» при помощи понятия политического. Возможность «тотального государства» усиливает внимание к «потенциальному всеприсутствию» политического, и она дает надежду разбить либерализм на его собственном поле, во внутренней политике. Модель интенсивности принимает это обстоятельство в расчет25. Она рас- 27. «... нужно отразить или подавить, чтобы спасти собственный, бытийственный образ жизни» (III, 8). Шмитт небезуспешно пытался создать впечатление, будто в Понятии политического не производилось вообще никаких концептуальных изменений. В датированном «октябрем 1931 года» послесловии ко второй редакции говорится: «Настоящее издание содержит ...ряд новых формулировок, примечаний и примеров, но здесь нет изменения и развития самого хода мысли. Я хотел бы подождать и посмотреть, 35 ширяет территорию борьбы в той же мере, в какой делает политическое реализуемым. Если «всякая конкретная противоположность является тем более политической, чем более она приближается к крайней точке, точке разделения на группы друзей и врагов» (30), тогда все является в большей или меньшей степени, но в любом случае потенциально политическим. И наоборот, политическое можно понимать как повсеместно достижимую степень интенсивности толь- какие направления и точки зрения решающим образом проявятся в ходе нового обсуждения политических проблем, начавшегося примерно год назад». «Примерно год назад» Шмитт в некоторых замечаниях начал оперировать моделью интенсивности (ср. сноску 22) и диагностировал «поворот к тотальному государству» (статью под таким названием он опубликовал в апреле 1931 года в Europaische Revue). В 1937 году Шмитт говорит, принимая во внимание понятийную пару тотальное государство — тотальная война: «Начиная с 1927 г., благодаря разработке „понятия политического" в Германии произошло расширение смыслового ряда тотальностей: тотальный враг, тотальная война, тотальное государство. Сочинение Эрнста Юнгера „Тотальная мобилизация" (1930) способствовало проникновению этой формулы во всеобщее сознание». Totaler Feind, totaler Krieg, totaler Stoat. P. u. В., р. 235. Правда, в тексте 1927 года нет ни одного из этих трех названных понятий. К сокращенной повторной публикации первой редакции «Понятия политического» в сборнике «Позиции и понятия» в 1939 году Шмитт замечает: «Настоящее издание дословно повторяет публикацию 1927 года, для лучшей оценки попыток, сделанных эмигрантскими журналами, выставить непристойной переменой убеждений некоторые мои позднейшие улучшения» (р. 314). Забудем, что критика, на которую намекает Шмитт, касалась не изменений в отношении первой, но изменений в отношении второй редакции (тех двух мест, в отношении которых Левит приводил «соответствующие времени» новые формулировки, не было в тексте 1927 года, см. сноску 6), но в нашем контексте интересно то, что Шмитт в своей перепечатке вмещает только страницы 11 (абзац 13) — 21 (абзац 23), но не страницы 1-11 и 22-33 (абзацы 1-12 и 24-33). Объективно самые содержательные изменения, отход от концепции областей, отход от риторики «чистой политики» относятся точно к тем страницам, которые Шмитт не перепечатывает. 36 ко тогда, когда оно более не связано субстанциальными, природно или исторически обусловленными противоположностями, когда политический враг не ограничивается «чужым», «иным» в надындивидуальном понимании. В 1932 году «чистая политика» относится к прошлому. Гражданская война упоминается наряду с межгосударственной войной26. Внутренняя политика оттесняет внешнюю политику, причем Шмитт вводит вспомогательную конструкцию, чтобы обеспечить для политического внутри государства по меньшей мере ограниченное пространство по ту сторону уравнивания политики и полиции и избежать размывания политического единства в гражданской войне: «наряду с преимущественно политическими решениями и под покровом принятого решения, — объясняет Шмитт, — выявляются многочисленные вторичные понимания „политического"» (30). Тем не менее, он подробно говорит и о «внутреннем враге» в точном значении слова, о «внутригосударственном объявлении врага», о «еретиках» (46-48). В конце концов, сама война выступает уже не только как «вооруженная борьба между народами». «Священные войны и крестовые походы» церкви являются теперь для Шмитта «мероприятиями, которые, как и другие войны, основаны на решении о враге» (48). Не означает ли это, что в них враг тоже будет унижен и дискредитирован «одновременно в моральной и других категориях», как в тех «особенно интенсивных и бесчеловечных войнах», которые Шмитт и в 1932 году продолжает считать «выходящими за пределы политического» ? Не будет ли применительно к ним иметь силу то, что имеет силу для войн, которые делают вра- 26 32,33,38,46; ср. 29,30-32,42,43,47, 53,54. 37 га «бесчеловечным чудовищем», «которое нужно не только отразить, но и окончательно уничтожить», которое «таким образом» — здесь он отклоняется от первой редакции — «является врагом, которого нужно не только вернуть в свои границы»? Хотя Шмитт преодолевает своей концепцией интенсивности «чистую политику», однако он ни в коем случае не желает отказываться от преимуществ и достоинств своей прежней риторики. Так, он включает в текст то, что преимущественно может прояснить его измененный теоретический посыл, не вычеркивая то, что трудно с ним сочетается, но способно произвести политически желаемый эффект27. Так, он пытается сохранить 27 В новом издании «неизменного» текста Шмитт выделяет курсивом слова за пределами политического — уничтожается, стало быть, не только тот враг, которого нужно вернуть в свои границы (37). Он повторяет это место в одной из «ссылок» в 1963 году и именует его «решающим для предполагаемого в исследовании понятия врага» (119). Оно для него столь важно, что он цитирует его дословно (теперь опять без курсива) в Theorie des Partisanen. Zwischenbemerkung zum Begriff des Politischen. Berlin 1963, p. 94. Различие позднего Шмитта между конвенциональным, настоящим и абсолютным врагом в контексте теории войны — несомненно, его большая заслуга, но для понятия политического это различение не является решающим. Это различение никак не вытекает из этого понятия. Речь об «особенно интенсивных и бесчеловечных войнах», которые унижают и дискредитируют врага за пределами политического, остается безосновательной, пока Шмитт сохраняет саму концепцию интенсивности политического. В Теории партизана Шмитт пишет (перед тем, как привести вдохновленный риторикой «чистой политики» 1927 года пассаж): «...благодаря тем обереганиям войны европейскому человечеству удалось добиться на редкость важного результата: отказаться от криминализации противника в войне, т.е. удалось релятивировать вражду, отринув вражду абсолютную. Это действительно нечто редкое, даже невероятно гуманное, — привести людей к тому, что они отказываются от дискриминации и диффамации своих врагов. Именно это, как представляется, снова было поставлено под вопрос партизаном. Ведь одним из его отличительных признаков является крайняя 38 фикцию, будто «особенно интенсивные и бесчеловечные войны» можно назвать в некоем выразительном и содержательном смысле «выходящими за пределы политического», когда само политическое должно обозначать крайнюю степень интенсивности, к которой приближается противоположность между людьми по мере нарастания ее интенсивности. Не менее вводит в заблуждение риторика научной скромности, к которой Шмитт возвращается в 1932 году (26, 29). В Понятии политического речь ни в коем случае не идет об описании того, что есть; политическое также не означает для него «только» степень интенсивности28. Точно также не может быть речи о том, что различение друга и врага, которое он имеет в виду, представляет собой «простой критерий политического»29. Разве мало конфликтов, которые переходят в военные столкновения и тем самым бесспорно «относятся к реальной возможности физического убийства», притом, что их участники даже не приближаются к осознанию или решению относительно того, что «инобытие чужого» «означает отрицание собственного образа существования»? Очевидно, для политики сохраняет значимость то, что Шмитт устанавливает в интенсивность политической вовлеченности. Когда Гевара говорит: „Партизан — это иезуит войны", то он имеет в виду безусловность политического участия» (р. 92, курсив мой). Сравни высказывания р. 93 с высказываниями на р. 21,88,91,94; далее р. 93/94 с Понятием политического, 67. Относительно выражения ъыходя за пределы политического ср. также Понятие политического, 55,65,66/67,77/78. 28 38 — в 1933 году Шмитт вычеркнул слово «только» (III, 21). 29 И это высказывание (26) более не встречается в третьей редакции. (В 1927 году Шмитт не говорил ни о простом критерии политического, ни о критерии политического, ни о его (политического) собственных критериях. В 1932 году названные выражения встречаются шесть раз, р. 23,26, 27,35.) 39 отношении воины: она может, в зависимости от степени вражды, быть политикой в большей или меньшей мере (III, 16). Если и политика может быть в большей или меньшей степени политической, если она как и «всё» подлежит градации политического, тогда возникает вопрос, какой род политики Шмитт выделяет как политический «в главенствующем смысле», на какую вражду ориентируются его высказывания о «сущности» политического врага, какую степень интенсивности он рассматривает как крайнюю точку политического? Шмитт дает ответ в новом разделе редакции 1932 года, где речь идет о «высших мгновениях большой политики», в разделе, где глубочайшая интенция его работы формулируется предельно ясно и отчетливо. «Высшие мгновения большой политики, — говорится там, — являются в то же время мгновениями, в которые враг четко и конкретно усматривается как враг» (67). Это те мгновения, в которые враг четко усматривается, в которые он познается как отрицание собственной сущности, собственного предназначения, в которые, нераздельно с этим, устанавливается собственная идентичность, обретая видимый гештальт. Когда Шмитт непосредственно вслед за этим приводит исторический пример, дабы объяснить, что в точном смысле представляется ему высшим мгновением большой политики — выражение, которое он не использует нигде, кроме Понятия политического39 — он не цитирует Макиавелли, 39 В 1929 г. Шмитт говорит о «выдающемся значении» Доносо Кортеса: «во время релятивирующего распада политических понятий и оппозиций, в атмосфере идеологического обмана он чувствует стержень всякой большой политики и придерживается его, проходя сквозь все обманчивые и ложные маскировки; за различениями политической повестки дня пытается он определить великое историческое и сущест- 40 и не ссылается на какого-нибудь знатока ius publicum Europaeum: «В Новое время я вижу самую сильную вспышку такой вражды ... в борьбе Кромвеля против папистской Испании». Что отличает эту вражду от «ecrasez I'mfdme XVIII века, которую не нужно недооценивать», что делает ее «более сильной, чем даже уничтожающие высказывания Ленина о буржуа и западном капитализме»? Кромвель объявляет испанца в речи 17 сентября 1656 года, которую Шмитт использует как средство самоистолкования, great enemy of National Being, он определяет его как natural enemy «„by reason of that enmity that is in him against whatsoever is of God. Whatsoever is of God which is in you, or which may be in you". Затем, — продолжает Шмитт, — он повторяет: Испанец является вашим врагом, его enmity is put into him by God; он "the natural enemy, the providential enemy" тот, кто считает его accidental enemy, не знает Писания и Промысла Божия, ибо сказано: и вражду положу между семенем твоим и семенем ее (Бытие 3,15)». Перед лицом провиденциального врага рассеиваются все прочие различия. Он производит отрицание в силу своего бытия. Интенсивность противоположности достигает своего максимума и более не может усилиться. венное различение друга и врага». Der unbekannte Donoso Cortes в: Donoso Cortes in gesamteuropdischer Interpretation. Vier Aufsdtze. Koln 1950, p. 78. Сравни в свете высказывания о «картине последней решающей битвы между атеизмом и христианством» (р. 75) и по видимости случайного упоминания «подлинной, всегда имеющейся и необходимой эсхатологии» (р. 76) суждение Шмитта о Доносе р. 7, 13,15,20,21, 83,105,114. Ср. Politiscbe Theologie, p. 46, 51, 52, 54 (65, 73,75,79,80). КАРЛ ШМИТТ, ЛЕО ШТРАУС И ПОНЯТИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО
<< | >>
Источник: Майер Х.. Карл Шмитт, Лео Штраус и «Понятие политического». О диалоге отсутствующих.. 2012

Еще по теме II: