<<
>>

IV

51 Шмитт говорит «да» политическому, а это значит — в трактовке Штрауса — говорит «да» «естественному состоянию». Но принятие «естественного состояния» как status belli не предполагает ничего воинственного, оно не означает одобрения войны.
О чем ведет речь Шмитт, так это скорее «отказ от безопасности status quo» [93]. От безопасности нужно отказаться «не потому, что война была бы чем-то „идеальным"», но потому, что «из состояния „комфорта и удовлетворения существующим status quo" нужно вернуться к „культурному или социальному ничто", к „тайному, невидимому истоку", „к невредимой, не развращенной природе" [93], чтобы „благодаря силе цельного знания ...мог вновь возникнуть порядок человеческих вещей" [95]» (А 29). Намеченное Штраусом возвращение к подлинной природе является для Шмитта по сути движением отступления, 52 отпора, отрицания. Шмиттовское принятие политического обретает свою конкретную форму (Gestalt) в отречении от экзистенции буржуа. Оно имеет свой полемический смысл в отрицании «идеала цивилизации», который должен или желает возвысить эту экзистенцию до универсальной судьбы всего того, что имеет человеческий облик, стремясь произвести общество без политики и государства. Согласно Штраусу, идеал окончательно пацифистского и деполитизированного земного шара у Шмитта «в конце концов, не просто отбрасывается как утопический — ведь он говорит, что не знает, возможно ли его осуществление — он чувствует к нему сильнейшее отвращение. То, что Шмитт это свое убеждение не высказывает открыто, морализируя, но стремится его скрыть, делает его полемику еще действенней. Послушаем его самого! „...если различение друга и врага прекратится даже как простая возможность, то останутся лишь очищенное от политики мировоззрение, культура, цивилизация, хозяйство, мораль, право, искусство, развлечение (Unterhaltung) и т.д., но не будет больше ни политики, ни государства" [54].
Мы выделили слово „развлечение", поскольку Шмитт делает все для того, чтобы развлечение в ряду серьезных занятий человека почти полностью исчезло; выражение „и т.д.", непосредственно следующее за словом „развлечением", пытается скрыть, что „развлечение" на самом деле является последним членом в ряду, его finis ultimus. Шмитт делает такие намеки: ...единственной гарантией того, что мир не станет миром развлечений, являются политика и государство; поэтому то, чего хотят противники политического, сводится в конце концов к порождению мира развлечений, мира пустых забав, мира без серьезного оборота дел» (А 27). В «мире без 53 различения друга и врага и потому без политики», согласно Шмитту, могут иметься «некоторые, наверное, весьма интересные противоположности и контрасты, всякого рода конкуренции и интриги, но в нем не будет ни одной осмысленной противоположности, на основе которой от людей можно было бы потребовать принести в жертву свою жизнь» (35/36). И это полемическое описание аполитичного контрпроекта, чье центральное высказывание лишь тавтологически повторяет то, что уже высказано в Понятии политического, достигает своей цели и раскрывает свое значение именно благодаря тому, что Шмитт высказывает косвенным образом: в мире без политики нет ничего, а в политическом мире есть нечто, за что осмысленным образом можно требовать пожертвовать жизнью. «Так вот что Шмитт соглашается допустить в идеальном состоянии пацифистов, что привлекает его внимание: это занимательность, интересность; и здесь он опять-таки старается завуалировать критику, содержащуюся в этой констатации: „наверное, весьма интересные". Конечно, он вовсе не желает подвергать сомнению, будто мир без политики является интересным: он более всего убежден в том, что он очень интересен („конкуренции и интриги всякого рода"); словечко „наверное" лишь ставит под вопрос то, может ли эта занимательность претендовать на интерес человека, заслуживающего этого имени; он испытывает и скрывает отвращение к этой занимательности, которая возможна только тогда, когда человек забыл, о чем собственно идет речь» (А 27).
Лео Штраус солидарен с Карлом Шмиттом в отвержении всемирного государства, в отказе от иллюзорной безопасности status quo комфорта и удовольствия, в пренебрежении миром простых развлечений 54 и занимательности. Он не уступает Шмитту в своем отрицании идеала, который, если его когда-нибудь осуществить, угрожает редуцировать человечество к товариществу культуры и потребления. Он разделяет шмиттовскую критику «процесса нейтрализации и деполитизации», в ходе которого современная Европа в поисках «абсолютно и окончательно нейтральной почвы» [89] и желая избежать спора об истинной вере, в конце концов пришла к вере в технику. Он согласен с шмиттовской критикой стремления к пониманию и миру любой ценой, которое лежит в основе разворачивающегося в эпоху нейтрализации и деполитизации беспрерывного спора с целью избежать любого настоящего спора. Иначе говоря, он формулирует эту самую критику с такой ясностью и остротой, что обнажает нерв своего диалога со Шмиттом: «Понимание любой ценой возможно только как понимание за счет смысла человеческой жизни; ибо оно возможно лишь тогда, когда человек отказывается от того, чтобы ставить вопрос о правильном; а если человек отказывается от этого вопроса, то он отказывается от того, чтобы быть человеком. Но если он серьезно ставит вопрос о правильном, то ввиду „неразрешимой проблематики" [90] этого вопроса вспыхивает спор, спор не на жизнь, а на смерть: в серьезности вопроса о правильном политическое — деление человечества на группы друзей и врагов — имеет свое правоос-нование» (А 28). Большая близость, как и глубокое различие между Штраусом и Шмиттом — все заключено в этой критике, ибо Штраус основывает свое возражение против нейтрализации и деполитизации не на ответе политической теологии, а на вопросе политической философии. Он ставит его во имя и ради вопроса о правильном, о праведной жизни, о едином 55 на потребу. Но вместе с тем Штраус переносит свою критику в адрес исключения важнейшего (критику, которая роднит его со Шмиттом) на почву совершенно чуждую Шмитту.
Когда Штраус определяет серьезность вопроса о правильном как правооснование политического, то это, во-первых, означает, что вопрос о правильном должен быть поставлен, и, во-вторых, это значит, что на этот вопрос нужно ответить принципиально, в самом фундаментальном отношении, средствами человеческого разума. Напротив, Шмитт считает, что в единое на потребу можно только верить. Это вера в то, что в таком последнем вопросе речь идет не о вопросе человека, но о вопросе к человеку, повинуется ли он Богу или сатане, и что политическое обретает свое последнее основание в неопровержимости этого вопроса. Шмитт не случайно начинает «последовательность стадий» нейтрализации и деполитизации тем с того « шага», « который XVII век сделал от традиционной христианской теологии к системе „естественной" научности» (88). Поэтому есть своя глубокая закономерность в том, что — как явствует из непосредственного контекста предложенной исторической конструкции — именно момент отказа от веры в частное провидение, с точки зрения политической теологии Шмитта, становится «самым сильным и имеющим самые большие последствия поворотом из всех духовных изменений европейской истории»40. Inter auctoritatem etphilosophiam nihil est 40 «Самым сильным из всех поворотов в культуре европейской истории я считаю шаг...» (точный текст первой редакции 1929 года, р. 524.) О «следствиях»: «Выработанные на протяжении многих столетий теологического мышления понятия становятся теперь неинтересными, просто частным делом. Сам Бог в метафизике деизма в XVIII веке исключается из мира и становится по отношению к борьбе 56 medium. Пропасть между политической теологией и политической философией непреодолима41, она разделяет Карла Шмитта и Лео Штрауса даже там, где оба, как представляется, согласны в своих политических позициях или на деле совпадают в политической критике общего противника. При всем согласии эта пропасть обозначена (хотя и сдержанно, но достаточно отчетливо) в прямом ответе, данном Шмиттом на толкование его поле- и противоположностям реальной жизни нейтральной инстанцией; он становится, как сказал Гаман в полемике с Кантом, понятием и перестает быть существом» (89).
Об отказе от веры в частное провидение кроме того см.: PolMsche Jbeologie, p. 37,44 (49, 62), и Politische Romantik, p. 137. Ср. Der Leviathan in der Staatslehre des Thomas Hobbes, p. 64-70, 79, 82/83, 85/86; обрати внимание на р. 87. Именно потому, что Шмитт в своей книге о Левиафане Гоббса признает ключевую роль в «решающем первом шаге» на пути к «нейтрализации всякой истины, достигающей своего апогея в технике» — в точном смысле центральное предложение книги гласит: «Но идея государства как технически совершенной, созданной людьми magnum artificium, как машины, обретающей свое „право" и свою „истину" только в себе самой, именно в достижении и в функции, сначала измышлена Гоббсом и систематически оформлена им какясное понятие» (р. 70) — именно поэтому для него очень важно, что Гоббс «остался христианином», что для Гоббса «Иисус был Христом», и что он пытался дать ответ на вызовы своего конкретного положения, исходя из «подлинного благочестия» (р. 126; ср. р. 20/21 и 71/72; Die vollendeteReformation. Bemerkungen und Hinweise zu neuen Leviathan-Interpretationen in: Der Staat, 1. Heft 1965, p. 62/63 и р. 58 п.). 41 Ср. Leo Strauss: What is Political Philosophy ?G\tncoe, Illinois 1959,p. 13; The City and Man. Chicago 1964, p. 241; Die Religionskritik Spinozas ah GrundlageseinerBibelwissenschaft. Untersuchungen zu Spinozas theologisch-politischem Traktat. Berlin 1930, p. 183, 222; Jerusalem and Athens. Some Preliminary Reflections (1967) in: Studies in Platonic Political Philosophy. Chicago 1983, p. 149-151,155,157,162,166,170,171/172; TheMutual Influence of Theology and Philosophy (1954) in: The Independent Journal of Philosophy, Vol. Ill, 1979, p. 112, 113,114; On Tyranny. Revised and Enlarged. New York 1963, p. 109, 210; The Argument and the Action of Plato 'sLaws. Chicago 1975, p. 29, 59. 57 мики с утопией совершенно пацифистского земного шара. Согласие Шмитта угадывается по тому, что он при всей существенной правке текста сохраняет неизменными формулировки, которые Штраус выделяет и на которых основывает свою подробную интерпретацию.
Даже в 1933 году Шмитт говорит о «наверное, весьма интересных противоположностях и контрастах», «конкуренции и интригах всякого рода», которые «могли бы иметься» (III, 18) в мире без политики; остающийся при таком состоянии «ряд серьезных занятий», в котором почти не остается места для развлечения (когда он посредством «и т.д.» старается скрыть, что развлечение «является действительно последним членом ряда, его finis ultimus»), — все это точно так же повторяется слово в слово. Между тем Шмитт не просто соглашается молча. Он расширяет свое ключевое высказывание, на которое Штраус обратил внимание читателя, многозначительным дополнением: «...если... совершенно исчезла бы даже сама возможность различения друга и врага, — значится в третьей редакции, — то люди достигли бы полной безопасности своего посюстороннего наслаждения жизнью. Был бы преодолен старый тезис, гласящий, что в этой жизни нельзя ждать полной безопасности — plena securitas in bac vita поп expectanda. Поэтому не было бы также ни политики, ни государства, но имелись бы лишь очищенные от политики мировоззрение, культура, цивилизация, хозяйство, мораль, право, искусство, развлечение и т.д.»42. Своей вставкой Шмитт ясно и убедительно 42 III, 36. Курсив мой. Шмитт пишет в одном из «указаний» 1963 года к тексту 1932 года: «В своем обсуждении 1932 года... S. 745 Лео Штраус привлекает внимание к слову развлечение. Совершенно 58 усиливает интерпретацию Штрауса. Он включает ее известным образом в свое собственное изложение. Он использует ее, чтобы прояснить направление удара своей критики, когда именно в этом месте касается гегелевского определения буржуа, процитированного в другом месте (III, 43/44). Мир без политики был бы, как справедливо подчеркивает Штраус, миром развлечения, веселого времяпрепровождения, миром без справедливо. Это слово здесь совершенно недостаточно и отвечает тогдашнему незрелому состоянию анализа. Сегодня я бы сказал игра, чтобы точнее выразить контр-понятие к слову серьезность (которое правильно осознал Лео Штраус)... Во всех этих установлениях игру нужно было бы переводить словом play, и это оставляет открытым вопрос о еще одном, хотя и конвенциональном виде вражды между „противниками" и „партнерами". Иначе дело обстоит с математической теорией „игры"... В моем неловком слове „развлечение" скрыты, однако, и намеки на спорт, свободное времяпрепровождение и на новые феномены „общества изобилия", которые не были мне вполне ясны в господствовавшем тогда климате немецкой философии труда» (120/121). Можно сомневаться в том, что это «указание» подобающим образом передает уровень анализа 1932 года — хорошо, если оно вообще его достигает. Если игра оставляет открытым вопрос о конвенциональном виде вражды, то высказывание в тексте (54), на которое ссылается Шмитт, становится бессмысленным, поскольку Шмитт характеризует в нем состояние, где «различение друга и врага прекращается даже в возможности». Итак, если слово игра «предпочтительней » слова развлечение, если бы нельзя было исключить конвенциональную вражду, которая per definitionem «должна иметь отношение к реальной возможности физического умерщвления» (33; ср. Jheorie des Partisanen, p. 17, 56, 76, 90, 92), тогда слово игра именно по этой причине не было бы подходящей «заменой » для развлечения. Но если иметь в виду «намеки на спорт, свободное времяпрепровождение и новые феномены „общества изобилия", то именно они-то и делают развлечение метким словом, позволяющим выразить то, что Шмитт хотел сказать в 1932 году и что он в 1933 году ясно эксплицировал, после того как Штраус привлек внимание ко всему прочему как к «недостаточной» формулировке. 59 серьезного случая43. Это был бы мир, который можно назвать, используя полемически-политическую дефиницию, исторически-конкретным именем. Это был бы усиленный до универсального, расширенный до исключительности мир буржуа, который, достигнув предельного состояния безопасности наслаждения, довольствуется плодами мира и дохода. Отвращение и омерзение от такого мира, в котором более не осталось бы места для «взыскательного морального решения»44, побуждают Шмитта к защите политического. Это отвращение как бы служит фоном его согласия с «естественным состоянием». Оно обозначает отказ от «безопасности status quo», в котором растворяется экзистенция буржуа. Так подтверждается итоговый вывод Штрауса: Шмитт «говорит „да" политическому, поскольку видит, что если оно оказывается под угрозой, то ставится под вопрос серьезность человеческой жизни. Одобрение политического в конечном счете есть не что иное, как одобрение морального» (А 27). Итак, Шмитт в своем ответе Штраусу ясно говорит о безопасности посюстороннего наслаждения жизнью и 43 «En fait, la fin du Temps humain ou de 1'Histoire, cest-a-dire Гапёап-tissement definitif de 1'Homme proprement dit ou de 1'Individu libre et historique, signifie tout simplement la cessation de PAction au sens fort du terme. Ce qui veut dire pratiquement: — la disparition des guerres et des revolutions sanglantes. Et encore la disparition de la Philosophic; car 1'Homme ne changeant plus essentiellement lui-meme, il n'y a plus de rai-son de changer les principes (vrais) qui sont a la base de sa connaissance du Monde et de soi. Mais tout le reste peut se maintenir indefiniment; Tart, 1'amour, le jeu, etc., etc.; bref, tout ce qui rend ГНогшпе heureux». Alexandre Kojeve: Introduction a la lecture de Hegel. Paris 1947, p. 435 n. Cp. Note de la Seconde Edition, p. 436-437. 44 Politische Theologie, p. 56 (83). Cp. Politische Romantik, p. 21,25,96/ 97, 222; DiegeistesgcschichtlicheLage, p. 68/69,77,80,81,83. 60 о том, что в этой жизни нельзя ожидать полной безопасности. Кроме того, он не упускает случая повторить «старый тезис», только теперь на латыни. Он переводит все высказывание из индикатива в конъюнктив. И, наконец, он изменяет само высказывание, его структуру, логику аргументации: если различение друга и врага прекращается, то не будет ни политики, ни государства заменяется на: если бы различение друга и врага совсем прекратилось, то люди достигли бы полной безопасности своего посюстороннего наслаждения жизнью; августиновское изречение plena securitas in hac vita non expectanda было бы преодолено; поэтому не было бы также ни политики, ни государства. Всем этим — выбором слов, указанием на Августина, изменением наклонения, перестройкой аргументации — Шмитт указывает на то, на чем он основывается, когда говорит «да» политическому, в чем он уверен, когда отвергает безопасность нуждающегося в безопасности. Различение друга и врага могло бы «совсем прекратиться даже в возможности» только тогда, когда слова Бытия III, 15 утратили бы свою силу, если бы не было провиденциального врага, если бы люди жили в райской посюсторонности, не обязуясь выбирать между добром и злом и «давать ответ». Одобрение политического для Шмитта в конце концов представляет не что иное, как одобрение морального. А одобрение морального для самого Шмитта обосновано теологическим45. Оно является для него частью его «политической теологии». Когда Лео Штраус высказывает пренебрежение к миру простого развлечения и занимательности, то делает это потому, что люди в таком мире необходи- 44 Ср. Leo Strauss: Persecution and the An of Writing. Giencoe, Illinois 1952, p. 140. 61 мо остаются гораздо ниже возможностей своей природы и не могут осуществить ни свои самые благородные, ни свои самые замечательные способности. Он отказывается от иллюзорной безопасности status quo комфорта и удовольствия, поскольку для него недостойна жизни такая жизнь, которая не подвергается опасности радикального вопрошания и лишена усилия самопознания. Комфортное и приятное внутреннее состояние в любом случае затрудняет спасение из бездны и восхождение к свободе. Гомогенное всемирное государство он отвергает, поскольку видит в нем государство «последнего человека» Ницше, поскольку он видит, что с концом особых политических сообществ (Gemeinwesen) надвигается конец философии на Земле46. Шмитт противится «всемирному государству», поскольку усматривает в нем богопротивную попытку соорудить рай на Земле. Стремление к «вавилонскому единству» является выражением самообожествления человека. «Религия техницизма» (93, 94), «вера в безграничную власть и господство человека над природой, даже над человеческой фюсис, вера в возможность безграничного „отступания от природных границ", в безграничные возможности изменений и возможности создать счастье природного посюстороннего бытия людей» (93) достигают во «всемирном государстве» кульминационного пункта. Процесс нейтрализации и деполитизации находит свое завершение в «предприятии» глобального масштаба, в котором по видимости «вещи управляют сами собой», но фактичес- 46 Leo Strauss: De la tyrannic, p. 295, 310/ 311, 342-344; On Tyranny, p. 211 -215,223,226. The City and Man, p. 4-6. 62 -ки господствует антихрист47.Ужас, связанный для него с этим господством, Шмитт впервые описал в 1916 году. Причина этого ужаса в том, что антихрист «умеет подражать Христу и делается так похож на Него, что хитростью выманивает у всех душу». «Его таинственная власть заключается в подражании Богу. Бог сотворил мир, он имитирует творение... Зловещий волшебник преобразовывает мир, изменяет облик Земли и покоряет природу. Она служит ему; все равно, для чего, для какого-то удовлетворения искусственных потребностей, для удовольствия и комфорта. Люди, позволившие обмануть себя, видят лишь сказочный эффект; природа кажется преодоленной, наступает эпоха безопасности; обо всем заботятся, умное предвидение и планомерность заменяют Провидение; он „расправляется" с Провидением как неким институтом»48. Антихрист восторжествует — а он может лишь восторжествовать на какое-то время — если ему удастся убедить людей в том, что противоположность друга и врага окончательно преодолена, что им более не нужно выбирать между Христом и антихристом. В идеале окончательно умиротворенного земного шара, в мире без политики, 47 Politiscbe Theologie, p. 44, 45, 56 (62, 65, 82); Romischer Katholizismus, p. 31/32, 56 (21, 37); Politische Romantik, p. 21; Staatsetbik und pluralistischer Stoat, P. u. В., p.143; Nachwort zu Disputation uber den Rechtsstaat. Hamburg 1935, p. 87; Die Lage der europaischen Rechtswissenschaft (1943/44) in: Verfassungsrechtliche Aufsdtze aus den Jahren 1924-1954. Berlin 1958, p. 426; Donoso Cortes, p. 11, 91, 108, 110/111, 112; Die Einheit der Welt in: Merkur, VI. Jg., 1. Heft, Januar 1952,p. 1/2,8/9, \Q;Nomos-Nahme-Name,p. 102; JbeoriedesPartisanen, p. 62, 73/ 74, 79; Politiscbe Theologie II. Die Legende von der Erledigung jeder Politmben Theologie. Berlin 1970, p. 46 und 124-126. 48 Theodor Daublers "Nordlicht". Drei Studien uber die Elemente, den Geist und die Aktualitat des Werkes. Munchen 1916, p. 65/66; cp. 63. 63 в жизни без серьезного оборота дел Шмитт усматривает «царство антихриста». Говоря «да» политическому, он одобряет не естественное состояние, но заряженное эсхатологией состояние историчности, состояние взыскательного морального решения, испытания и суда4'. И как всякий христианский теоретик, который «верит Писанию Моисея, Шмитт отрицает, что люди когда-либо находились или могли находиться в естественном состоянии50. 49 DieSichtbarkeitderKirche, р. 75/76,78; Politische Theologie, p. 50,55,56 (71,80, 82, 83); Romiscber Katholizismus, p.31/32,39/40, 65/66,79/80 (21,26,43, 52); Politische Romantik, p. 21, 25,104; Der Nomos der Erde im Volkerrecht des Jus Publicum Europaeum. Koln 1950, p. 33, 75-77, 102; Nomos-Nabme-Name, p. 104/105; Donoso Cortes, p. 76,78,114; Ex Captivitate Salus. Erfahrungen der Zeit 1945/47. Koln 1950, p. 31,52,58, 61, 68, 75, 78; Die geschichtlicbe Struktur des heutigen Welt-Gegensatzes von Ost und West in: Freundschaftliche Begegnungen. Festschrift fur Ernst Jiinger zum 60. Geburtstag. Frankfurt/Main 1955, p. 149-152; Politische Theologie II, p. 72,75; und Drei Moglichkeiten eines christlichen Geschichtsbildes in: Universitas, 5. Jg., 8. Heft, 1950, p. 927-931. (Статья вышла под неавторизованным заголовком «Три стадии исторического толкования». Аутентичное заглавие Шмитт от руки восстановил в разосланных им отдельных экземплярах. «Придуманное редакцией заглавие» является «совершенно неверным; речь здесь не идет ни о „стадиях", ни о „толковании"»). 50 Ср. Jean-Jacques Rousseau: Discours sur I'origine et les fondemens de I'Mgalite parmi les hommes. Exordium (Kritischc Edition, Paderborn 1984, p. 70). 64
<< | >>
Источник: Майер Х.. Карл Шмитт, Лео Штраус и «Понятие политического». О диалоге отсутствующих.. 2012

Еще по теме IV: