<<
>>

VI

75 Ответы Шмитта образуют единое целое, дают законченную картину, если только увидеть и поразмышлять над единым, порождающим центром, к которому отсылают эти ответы, сформулированные в разных редакциях неясно или откровенно, открыто или скрыто.
На кардинальный вопрос о необходимости политического Шмитт отвечает разнообразными намеками, приводя самые разные контексты. Первый его ответ является самым прикровенным и самым точным. Он включает в себя все то, что Шмитт хочет высказать по данной теме. Его ответ непосредственно связан с тем местом, по поводу которого Штраус в первый раз задает Шмитту свой вопрос. Его можно назвать во многом «самым личным» из всех ответов Штраусу. Мы не знаем, сформулирован он «ad hominem» или нет, но, во всяком случае, речь идет о самом примечательном месте всего диалога. В качестве исходного пункта для принципиальной дискуссии — напомним, она достигает своего апогея в тезисе Штрауса о том, что пока в опасность человека «только верят», политическое «принципиально находится под угрозой» (А 21), — служит следующее высказывание Шмитта: «Когда наступит и наступит ли вообще» окончательно депо-литизированное «состояние Земли и человечества, я не знаю. Пока что его нет. Было бы нечестно выдавать воображаемое63 за действительное...» (54). Здесь Штраус замечает, что нельзя самоуспокаиваться, «и 63 «Это была бы фикция, построенная на обмане — воспринимать его как имеющееся в наличии сегодня или завтра...» (III, 36). 76 менее всего» сам Шмитт мог бы успокоиться, признав, что деполитизированное состояние „пока что не наступило"» (А 17). Риторический «позитивизм» Шмитта заставляет читателя обратить внимание на вопрос, что же понимается под утверждаемой неизбежностью политического. «Ввиду того обстоятельства, что сегодня имеется мощное движение, которое стремится к полному устранению реальной возможности войны, то есть к упразднению политического, ввиду того факта, что это движение оказывает большое влияние не только на образ мыслей эпохи, но и в значительной степени определяет реальные отношения — это движение все же привело к тому, что война „сегодня ...
наверное, не является ни чем-то благочестивым, ни чем-то морально добрым, ни чем-то рентабельным" [36], в то время как в предшествующие века она могла быть всем этим — ввиду этого факта нужно спросить с прицелом на будущее: если „сегодня война еще имеется как реальная возможность" — будет ли она таковой завтра? или послезавтра?» (А 17). Ответ Шмитта столь же лапидарен, сколь и осторожен. В обновленной редакции Понятия политического в предложении «сегодня война ... наверное, не является ни чем-то благочестивым, ни чем-то морально добрым, ни чем-то рентабельным», Шмитт заменяет отмеченное Штраусом курсивом слово сегодня определением в эпоху, которая маскирует свои метафизические противоположности моральной или экономической одежкой (III, 18 ел.)64. Не только завтра и послезавт- 64 Карл Левит заметил изменение, но понял его не как ответ на вопрос Штрауса. Так он видит лишь нелепость, странный контраст по сравнению с картиной, которую он сам нарисовал себе из политического децизионизма, не используя противоречие в качестве повода перепроверить всю картину на предмет ее согласованности. «Возможный 77 ра, но и до «конца времен»65 война будет иметься как реальная возможность, поскольку в ее основе лежат метафизические противоположности. Метафизические противоположности могут быть задрапированы моралью или экономикой, но это не упраздняет их. Ничто человеческое не может уничтожить их. Ни один человек не может стать их господином. «Ме- смысл войны, — комментирует Левит новый текст 1933 года, — здесь, т.е. в контексте нашей эпохи, связан с метафизическими противоположностями, хотя все рассуждения Шмитта имеют свой специфически полемический оттенок как раз в том, что отрицают теологическое, метафизическое, моральное и экономическое как определяющее для собственно политического». PolitischerDezisionismus, р. 113 п. Шмитт имел представление о том, как читал Штраус, и у нас есть богатый наглядный материал, свидетельства всякого рода, как читал сам Шмитт, как он отмечал каждое важное предложение в книге, каждое важное слово.
Поэтому нисколько не удивительна его манера вести диалог со Штраусом. Шмитт позже предпринял новую попытку дискуссии в связи с учением Томаса Гоббса (см. Der Leviathan in der Staatslebre des Thomas Hobbes, p.20/21, 38), и даже в последние годы жизни его занимал вопрос, ознакомился ли Штраус с «моим трудом о Левиафане 1938 года и, прежде всего, воспринял ли он главный вызов (challenge) моей статьи, посвященной Гоббсу Die vollendete . Reformation (что Иисус есть Христос)». В статье 1965 года Лео Штраус не упоминается ни единым словом. Тем не менее, одна сноска (р. 58) отсылает читателя к «замечательной книге Samuel I. Mintz, The Hunting of Leviathan, Cambridge 1962», «в которой совершенно справедливо подвергается критике распространенный нынче ярлык Гоббса-атеиста (S. 44)». Если последовать за ссылкой и посмотреть страницу 44, можно найти имя, о котором речь. (При перепечатке статьи в дополнении к новому изданию книги Шмитта о Гоббсе, Koln 1982, р. 153, издатель, наборщик или корректор, но в любом случае не сам Шмитт, вычеркнул ссылку на страницу 44, В результате чего указание исчезло). Ответ на «вызов» ("challenge") Шмитта мы находим в исследовании On the Basis ofHobbes's Political Philosophy 1954 года. (Leo Strauss: What is Political Philosophy? p. 182-191). Смотри сноски 40 и 101. 65 Ср. Politische Theologie II, p. 75. 78 тафизика представляет собою нечто неизбежное»66, и «метафизическая сердцевина всякой политики»67 является гарантом того, что политические противоположности будут оставаться неизбежными столь же долго, сколь долго будут сохраняться противоположности метафизические. Подводя под свою позицию метафизическую основу, Шмитт пытается обозначить ее еще более точно. А именно, он желает обезопасить себя от возможных недоразумений, связанных с тем, что его позитивное отношение к политическому, которое он в полемике с либерализмом противопоставляет отрицанию политического, будто бы проистекает из «позитивного отношения к борьбе как таковой, совершенно независимо от того, за что борются».
Штраус со всей ясностью высказал, что «может означать» «одобрение политического при вынесении за скобки морального» и, как мы можем добавить, при вынесении за скобки теологического. «Кто одобряет политическое как таковое, тот относится нейтрально ко всем разделениям на группы друзей и врагов». Он «уважает всех, кто желает вести борьбу; он точно также толерантен, как и либералы — только с противоположным намерением: в то время как либерал уважает и толерантен ко всем „честным" убеждениям, поскольку они только признают законный порядок, священный мир; тот, кто одобряет политическое как таковое, уважает и толерантен ко всем „серьезным" убеждениям, то есть ко всем решениям, ориентированным на реальную возможность войны. Таким образом, одобрение политического как такового оказывается либе- 66 Politische Romantik, p. 23. 67 Politische Thcobgic, p. 44 (65). 79 рализмом с противоположным знаком» (А 32). Что одобрение политического как такового не является «последним словом» Шмитта, в этом Штраус не оставляет никаких сомнений (А 33, А 29). Но даже если речь шла только о его «первом слове против либерализма», в 1933 году Шмитт больше не мог оставить свое оправдание борьбы в смысле «все равно за что борются». В третьей редакции он определенно разводит два фундаментально различных «отношения» к войне: с одной стороны, «агональное», с другой стороны, «политическое». Теперь он отделяет «политическую», «подлинную противоположность друга и врага» от «агонального», «неполитически-агонального соревнования» (III, 10,12,15,17). В том месте, где вводится новое различение между врагом и противником — «враг также не является противником, „антагонистом" в кровавом соперничестве „агона"» — он добавляет сноску, первое предложение которой гласит: «А. Боймлер истолковывает понятие борьбы у Ницше и Гераклита в духе агонального. Вопрос: откуда в Вальгалле враги?» В середине как раз очень не «своевременного»68 примечания 68 Гораздо более осторожен Шмитт при изменении своего высказывания о политическом характере противоположностей, которые «существуют внутри государства как организованного политического единства».
В 1932 году он писал, что там присутствуют «многочисленные вторичные понятия „политического"». «Тем не менее, и здесь постоянно остаются — правда, релятивированные в виду политического единства государства, объемлющего все противоположности — противоположность и антагонизм внутри государства, конститутивная для понятия политического» (30). В редакции 1933 года вместо этого говорится: «Здесь отступает назад противоположность друга и врага, поскольку речь идет о противоположностях внутри замиренного политического единства. Хотя и здесь постоянно остаются — правда, релятивированные в виду политического единства государ- 80 Шмитт вновь задействует метафизику. «В каждом глубоком исследовании войны обнаруживается великая метафизическая противоположность агональ-ного и политического мышления. Я мог бы указать на недавнюю замечательную дискуссию Эрнста Юнгера и Пауля Адамса (Deutschlandsender, 1 февраля 1933 года)... Эрнст Юнгер представлял атональный принцип („человек не создан для мира"), в то время как Пауль Адаме усматривал смысл войны в достижении господства, порядка и мира» (III, 10). В споре Эрнста Юнгера и Пауля Адамса Шмитт занимает сторону «авторитарного» католика, а не «воинственного» националиста. Лео Штраус прав, когда говорит, что для Шмитта «последний спор» — это не спор «между беллицизмом и пацифизмом (или национализмом и интернационализмом)» (А 25)69. Он также прав, когда говорит, что последнее слово Шмитта — это не одобрение политического в смысле одобрения борьбы как таковой, но «порядок человеческих вещей» [95]7°. Для Шмитта борьба также не содержит «цель ства, объемлющего все противоположности — противоположность и антагонизм внутри государства, конститутивные для понятия политического. Впрочем, остается открытым вопрос, имеется ли при таких противоположностях только «атональное», не противоречащее общему единству состязание или же здесь налицо начало подлинной противоположности друга и врага, отрицающей политическое единство, то есть латентная гражданская война» (III, 12).
Курсив мой. 69 Ср. письмо от 4 сентября 1932 года, с. 132 и след. 70 В 1934 году Шмитт обратился к «конкретному мышлению о порядке и гештальтах», противопоставляя его «нормативизму» и «децизио-низму» как «третий вид научно-правового мышления». Глобальные декларации Шмитта («Теперь требуется конкретное мышление о порядке и гештальтах, которое находилось бы на высоте многочисленных новых задач государственного, народного, хозяйственного и мировоззренческого положения и новых форм общности»), а также неоднократно выражавшаяся надежда, что оно наконец «пробьет 81 в самой себе», как в художественном произведении. Политика и война не являются для него предметами «эстетического взгляда на мир»71, и такие характеристики, как «решимость ко всему, несмотря ни на что» или формулы типа «решение ради решения» никак не затрагивают их «глубинную суть»72. Шмитт не является последователем Ницше73, а по отношению к Эрнсту себе дорогу» даже с общими оговорками, «такими как добрые нравы, верность и вера, допустимость или недопустимость требования, важное основание и т.д.» (Uber die drei Arten des rechtwissenschaftlicben Denkens, p.58, 59, 67; cp. 60, 63 и 66), в итоге принесли свои плоды, правда, только на почве международного права, где его «конкретное мышление о порядке» на деле стало конкретным. Это хорошо видно на примере работы Volkerrechtlicbe Grossraumordnung mil Interventionsverbotfar raumfremde Machte. Em Beitragzum Reichsbegriff im Volkerrecht. Berlin-Wien 1939 (третье и четвертое, расширенное и обновленное издание 1941 и 1942). В конце перепечатки последней главы «Порядка больших пространств в праве народов» в Позициях и понятиях (р. 312) Шмитт вновь помещает цитату из Вергилия (Эклога IV, 5), которой он завершил в 1929 году статью «Европейская культура в промежуточных стадиях нейтрализации» и которую он в 1932 году поместил в заключение Понятия политического: Ab integro nascitur ordo. 71 Ср. Politiscbe Romantik, p. 21,222. 72 Ex Captivitate Solus, p. 52/53. 73 Шмитт на протяжении всей жизни отзывался о Ницше с презрением и резко отвергал его. Основной текст его нового предисловия к Политическому романтизму оканчивается тезисом: «Нужно видеть трех людей, искаженный лик коих проступает сквозь пеструю романтическую завесу, Байрона, Бодлера и Ницше, трех верховных жрецов и вместе с тем трех жертв этого приватного жречества» (р. 27). 25 лет спустя он пишет: «Ницше в бешенстве клеймил именно Гегеля — имея в виду шестой, то есть исторический смысл немцев — как великого Сдерживателя (Verzogerer) движения навстречу открытому атеизму». Drei Moglichkeiten eines cbristlichen Geschichtsbildes, p. 930. Шмитт не раз повторяет это свое высказывание о Ницше, которое встречается редко в его трудах и не менее четырех раз о его бешенстве, или припадке бешенства, см. Die andere Hegel-Linie, p. 2, Verfassungsrechtlicbe Aufsatze, p. 428 und 429; и ранее — без слова «бе- 82 Юнгеру он находится в «метафизической противоположности», которая обнаруживается в отношении к войне, но выходит далеко за пределы этого отношения74. Как будто различение между- противником (Ge-genspieler) и врагом, между кровавым состязанием агона и «подлинной», политической противоположностью друга и врага, как будто само высказывание, что война может быть «в зависимости от степени вражды в большей или меньшей степени войной» недостаточно ясно показывает, что для Шмитта с его понятием политического речь идет о чем-то ином, чем просто об одобрении шенство» — Beschleuniger wider Willen, oder: Problematik der uiestlicben Hemisphere in: Das Reich, 19. April 1942. Cp. Donoso Cortes, p. 98,107, 109,111/112. 74 Различие в понимании политического и войны Шмитт подчеркивает в вышедшей в 1936 году статье справочника под предметной рубрикой Политика: «Глубочайшая противоположность в понимании сущности политического не затрагивает вопроса, может или нет политика отказаться от любой борьбы (это было бы для нее невозможно, иначе она вообще перестала бы быть политикой), но она касается другого вопроса: в чем обретают свой смысл война и борьба. Имеет ли война свой смысл в самой себе или в мире, достигаемом посредством войны? Согласно чисто военному воззрению («ничего кроме войны») война имеет свой смысл, свое право и свой героизм в самой себе; как говорит Эрнст Юнгер, человек „не предназначен для мира". То же самое возвещает знаменитый тезис Гераклита: „Война — отец и царь всего, одних она делает богами, других — людьми; одних она делает свободными, других — рабами". Подобное воззрение как чисто военное противоположно политическому взгляду. Этот последний исходит скорее из того, что войны осмысленным образом ведутся ради мира и являются средством политики». Hermann Franke (Hrsg.): Handbuch der neuzeitlichen Wehrwissenschaften. Erster Band: Wehrpolitik und Kriegfuhrung. Berlin und Leipzig 1936, p. 549. С гораздо большей ясностью обнаруживается различие в вопросе веры, которое осознает Шмитт в отношении Юнгера, противоположность исторической однократности, неповторимости и вечного возвращения, которое Шмитт излагает в юбилейном сборнике, посвященном Эрнсту Юнгеру. Diegeschichtliche Struktur, p. 141,146-154, 166, 167. 83 борьбы и о чем-то гораздо большем, чем о «простом критерии», согласно которому враг является именно «иным, чужим», критерии, как бы включающем отношение «к реальной возможности физической гибели» в научный контекст. Шмитт делает вид, будто все его «уточнения» недостаточны, и в конце концов «уточняет» даже свою точку зрения на священные войны и крестовые походы церкви. В 1927 риторика «чистой политики» не оставляла для них никакого места. В 1932 году Шмитт вводил их в «сферу» политического в качестве «акций», «которые основываются на решении о враге, как и прочие войны». Но лишь в 1933 году, и только в 1933 году, он по всей форме признает их, говоря, что они «могут основываться на особо подлинном и глубоком решении о враге»75. Так почему же Шмитт так долго скрывал свои намерения? Почему он сейчас пытается произвести впечатление, будто для него все дело лишь в том, чтобы описать то, «что есть», что для него достаточно того факта, что политическое «пока что» существует? Почему он говорит о «предположениях» там, где речь идет о его глубочайших убеждениях? По какой причине он старается скрыть свое моральное суждение, свое ценностное отношение к политическому? Штраус предлагает такое объяснение: всякое ценностное отношение к политическому было бы с точки зрения Шмитта «"свободным, неконтролируемым решением только того, кто сам свободно решается", оно было бы существенно „приватным делом" [49]; но политическое не связано с частным волеизъявлением: оно носит характер сверхприватной обязательности. Итак, если предположить, 75 III, 30. Сравни показательные изменения предыдущего предложения во второй и в третьей редакции (1,17; 48; III, 30). 84 что все идеалы носят приватный характер и потому необязательны, то обязательность можно понимать в этом случае не как таковую, не как долг, но только как неизбежную необходимость. Итак, эта предпосылка фактически вынуждает Шмитта утверждать неизбежность политического, и, как только он в силу обстоятельств оказывается вынужден ее признать, он больше не скрывает и своего морального суждения; и вот, эта предпосылка, как он сам подчеркивает, уже оказывается характерной предпосылкой „индивидуалистическо-либерального общества" [49]» (А 31). Но рассматривает ли Шмитт свое отношение к политическому как отношение «принимающего свободное решение» ? Является ли предпосылка, гласящая, что все идеалы необязательны, его предельной предпосылкой? Двойное нападение Штрауса, сверлящее вопрошание о необходимости политического и его критика, говорящая, что мышление Шмитта в решающей степени остается зависимым от либерализма, настолько заставляет Шмитта утратить сдержанность, что обнаруживаются теологические предпосылки, которые заставляют Шмитта верить в неизбежность политического и определяют его моральное суждение, направленное против любой попытки соорудить мир без серьезного положения дел, осуществить состояние законченной посюсторонней безопасности, всеобщего предприятия. Итак, нужно спросить, в конце концов: почему Шмитт старается скрыть теологические предпосылки своей политики? Если мы отвлечемся от всех личных, приватных и от всех в узком смысле исторически-тактических соображений, остаются две решающие причины. Шмитт усматривает в либерализме врага, который «хотел бы растворить в дискуссии даже метафизическую истину»76. Поэтому он выбирает такую стратегию, которая 76 Politische Theohgie, p. 54 (80). 85 делает предметом критики «метафизику» либерализма, чья «последовательная, всеобъемлющая метафизическая система» должна быть высвечена в перспективе его политической теологии и чью «веру в дискуссию» нужно атаковать, не подвергая опасности дискуссии сердцевину собственной политики, не превращая ее в предмет «вечного разговора» и не давая возможности поставить ее под сомнение через «вечное соревнование мнений»77. Шмитт помнит о словах Бруно Бауэра, которые снискали особое уважение с его стороны: «Покорить может только тот, кто знает свою добычу лучше, чем она знает саму себя»78. Вторая, теологическая причина теснейшим образом связана с причиной политической. Карл Шмитт окутывает покровом тайны центр своего мышления, потому что центром его мышления является вера. Вера в Воплощение Бога, вера в «историческое событие бесконечной, неовла-деваемой, неприсваеваемой уникальности»7'. Но вопросы Откровения непригодны для дискуссии с неверующими. Аргументы не имеют для них значения. Ибо речь идет здесь исключительно об «истине, не о неопровержимости», об истине веры. 80 Шмитт считает себя обязанным. Он не рассматривает себя как простого представителя «свободного 77 Diegeistesgeschicbtliche Lage, p. 45/46, 58,61. 78 Positioner* und Begriffe, p. 293. Cp. Der Nomos der Erde, p. 102; Ex Captivitate Solus, p. 18, 39. Ср. также цитируемый Шмиттом в Позициях и понятиях труд Бауэра Die burgerliche Revolution in Deutscbland seit dem Anfang der deutsch-katholischen Betvegung bis zur Gegenwart. Berlin 1849, p. 294,DietheologischeErkldrungderEvangelien,Berlinl852,p.35Hслед. 79 Drei Moglichkeiten, p. 930; cp. Ex Captivitate Salus, p. 12, 45, 52/53, 61, 68, 75, 78; Der Nomos der Erde, p. 14; Theorie des Partisanen, p. 26; Nachwort zu J. A. Kanne: Aus meinem Leben, Berlin 1940 [впервые вышла в 1918 г.], р. 68. 80 Ср. Die Sichtbarkeit der Kirche, p. 71; Politische Jbeobgie, p. 52 (74); Politische Romantik, p. 137. 86 решения», касающегося только его самого. Он считает себя обязанным совершить политическое действие. Но признаваемое им обязательство, — это обязательство его веры. Критика Лео Штрауса «упускает из виду» то, что для Шмитта является решающим. Она точно отмечает, что для Штрауса и не только для него единственно имеет значение. Шмитт отказывается понимать обязательность политического иначе, чем судьбу. Единственным спасением от релятивизма «приватных вещей» является для него авторитетная власть Откровения и Провидения. Конечно, истина Откровения — это столь надежный источник «цельного знания», что все человеческие усилия по обретению знания о природе человека, равно как и о характере политического могут иметь лишь подчиненное, производное значение. В том случае, когда неопровержимость самого важного установлена, стремление к познанию может в лучшем случае лишь подтвердить уже «познанное». Например, перед лицом истины первородного греха все, что способна обнаружить антропология, оказывается вторичным. Допустим, ее «предположения» могут быть «интересными», но они не будут решающими. Потому Шмитт легко уходит от серьезного участия в споре «по вопросу природных свойств человека» (65). По той же причине Шмитт не ставит свою концепцию политического в зависимость от первичной склонности человеческой природы к образованию эксклюзивных групп. Политическое не является для него судьбой в том смысле, что «тенденция изоляции (и тем самым разделение человечества на группы друзей и врагов) уже дана вместе с человеческой природой»". 81 Лео Штраус, письмо от 4 сентября 1932 года, с. 133. Курсив мой. 87 Политическое — это судьба, поскольку оно держит людей, хотят они этого или нет, в состоянии историчности и суда; поскольку оно вовлекает их по ту сторону частных намерений в такое свершение, где «дух борется против духа, жизнь против жизни» (95); поскольку оно заставляет их, осознают они это или нет, участвовать «во вторжении вечности в ход времени, ощутимом в великих свидетельствах и творениях»82. При всех переменах в его политической доктрине, при всех изменениях и самого понятия политического, оно остается для Шмитта существенно судьбой. С точки зрения войны или, имея в виду гражданскую войну, атакуя с крайней степенью интенсивности, или обороняясь у последнего края, Шмитт всегда принципиально заинтересован в том, чтобы вскрыть в политическом его безусловный и обязательный характер: а именно, объективную власть (Macht) врага, приводящую в движение мировую историю; этот вопрос не ставится по усмотрению индивидуума, но встает вместе с существованием врага. Шмитт полагает, что во враге можно опознать орудие Провидения. Великие политические формы и гештальты, государство, рейх или партизан, могут соответствовать или не отвечать «единственному в своем роде» историческому «вызову», они могут терпеть крушение или учреждать порядки для известного времени, для своего времени, через действенную вражду, которую они порождают, «продолжает произрастать темный смысл нашей истории»83. Враг настоятельно требует ответа. От него 82 Drei Moglichkeiten, p. 931. 83 Ex Captivitate Salus, p. 89/90; Die geschicbtliche Struktur, p. 147-152, 166; Drei Moglichkeiten, p. 930; cp. Positioner! und Begriffe, p. 239, и Gesprdch iiber den Partisanen in: Joachim Schickel (Hrsg.): Guerilleros, Partisanen. Jbeorie und Praxis. Miinchen 1970, p. 23. «Свой труд Зем- 88 не уйти, ибо «подлинного врага нельзя обмануть». Враг является для Шмитта гарантом серьезности жизни настолько, что Шмитт скорее желает быть врагом того, у кого нет врагов, чем не иметь врагов. «Горе тому, у кого нет никакого врага, ибо я стану его врагом в день Страшного Суда»84. ля и море. Созерцание всемирной истории 1942 года» Шмитт заключает убеждением, что «новый номос нашей планеты надвигается неудержимо и непреодолимо». «Он может возникнуть только в борьбе. Многие увидят в этом лишь смерть и разрушение. Некоторые считают, что они переживают конец света. В действительности мы переживаем лишь конец прежнего соотношения земли и моря. Но человеческий страх перед новым зачастую столь же велик, как страх перед пустотой, даже если это новое преодолевает пустоту. Поэтому многие видят только бессмысленный хаос там, где в действительности новый смысл прокладывает путь соразмерному себе порядку. Старый номос, конечно, уходит, и вместе с ним вся система унаследованных размеров, норм и отношений. Но грядущее все же не является только отсутствием меры или враждебным номосу ничто. И в жестоких схватках старых и новых сил возникают должные меры и составляются осмысленные пропорции. / И здесь живут и властвуют боги / Мера их велика». (Leipzig 1942, р. 76; ср. второе, дополненное издание: Stuttgart 1954, р. 63.) Ex Captivitate Salus, p. 90.
<< | >>
Источник: Майер Х.. Карл Шмитт, Лео Штраус и «Понятие политического». О диалоге отсутствующих.. 2012

Еще по теме VI: