<<
>>

7.1.1. Политическая история

— На нем «поломали зубы» все историософы, — заметил Геродот. — Схем было предложено великое множество. Но ни одна из них не удовлетворила историографов. В данном случае я принимаю их позицию. Чтобы вы могли сами оценить причины отторжения ими предложенных моделей, я готов дать представление о них в насколько возможно кратком виде.
— Сделайте одолжение, — сказал Черчилль. — Я рассмотрю их с двух сторон, — продолжил Геродот. — Во-первых, со стороны формы и направления или развертывания исторического процесса, постулируемого ими. Во-вторых, со стороны содержания и хронологии происходивших изменений, описываемых ими. Что касается первого пункта, то в нем доминируют представления о трех направлениях — «прогрессивном», «циклическом» и «регрессивном». Они восходят к Гесиоду с его мифологическим толкованием прошлого. В его «Теогонии», например, где излагается «священная» (сакральная) история, используется прогрессивная концепция. Развитие «неземного» мира идет от «низших» божеств к «высшим», от «диких» титанов к «цивилизованным» богам-олимпийцам. Напротив, в «Работах и днях», повествующих о «земной» (профанной) истории людей, дается регрессивная модель. Она сформулирована в форме известной схемы пяти веков — золотого, серебряного, бронзового, века героев и железного века, к которому Гесиод относил свое время. Наконец, в обоих случаях — как божественной, так и человеческой истории — присутствует циклическая модель в виде смены поколений богов и людей. 7.1. Схема мировой истории 321 В дальнейшем «трехвекторный» подход Гесиода по отношению к земной истории пользовался большой популярностью у моих соотечественников-современников. На них останавливаться я не буду. Опущу также исторические труды Платона, Аристотеля (жест в его сторону) и Полибия. Ибо акцент в них делается не столько на историю как таковую, сколько на политологию, занимающуюся вопросами «правильности» или «неправильности» тех или иных форм правления, которыми изобиловала реальная политическая жизнь их времени. К собственно истории вернулись римляне — Варрон, Лукреций Кар, Цицерон (жест в его сторону), Флакк, Витрувий, Плинии Старший и Младший. Все они в том или ином виде отдали дань как линейному — восходящему или нисходящему, так и циклическому направлению. Раннее христианство в лице Тертуллиана, Аврелия Августина и Фомы Аквинского породило своеобразное статичное или вневременное представление об истории мира. Оно преобладало до эпохи Возрождения. Последняя вернулась к Гесиодовой традиции рассмотрения хода истории в трудах Макиавелли (жест в его сторону), Бруно, Кампанеллы, Френсиса Бэкона. В тенденцию рассматривать всемирную историю как сугубо прогрессивное явление вдохнул новую жизнь век Просвещения — Вольтер, Тюрго и Монтескье, Юм и Смит, Кондорсе и Кант. Но вот настал XIX век. Горизонт науки расширился настолько, что помимо традиционных естественнонаучных дисциплин целое семейство социальных наук (экономика, социология, политология, психология, антропология и т. д.) обрело статус самостоятельных областей знания. И если прежде исторический анализ был неотъемлемым элементом их теоретических построений, то теперь им стали пренебрегать. Строго очерчивая поле своих исследований, формируя собственный язык и методы структурно-функционального анализа, они отказывались от некогда модного «исторического» подхода, выводили историю из круга своих интересов.
Что оставалось тем, кого по-прежнему вдохновляли разгадки тайн прошлого? Подчиниться требованиям времени: точно также четко обозначить свои приоритеты — предмет и методы своих исследований. И в свою очередь заявить, что отныне всякая попытка осмысления прошлого с целью создания его целостного «портрета», выявления движущих сил и единых закономерностей исторического бытия несовместима с историей как наукой, получившей статус историографии. Этой позиции дается такое «стандартное» объяснение. Дескать, по мере углубления в прошлое современный теоретический аппарат становится все менее пригодным для анализа менявшегося общества. Поэтому, начиная с некоторого момента, для рассмотрения исчезнувшей реальности необходимо разрабатывать соответствующие ей другие схемы, модели и концепции. В сущности, в идеале для каждой эпохи должны существовать свои социология, экономическая наука, политология и т. д. 322 Глава 7. Восток—Запад: подведение итогов А так как ни одна группа представителей современной науки не интересуется ни фактами, ни интерпретацией изменений, происходивших более чем 100-200 лет назад, то эту работу должны выполнять историки. Ясно, что этот идеал не может быть реализован ни при каких условиях — человечество не может позволить себе роскошь тратить столько ресурсов на изучение исчезнувших реальностей. Следовательно, историки неизбежно должны довольствоваться исследованиями не всемирной историей в ее целостности, а лишь ее частными проявлениями в том или ином пространственно-временном континууме. И ни в коем случае не стремиться соединять ничем, якобы, не связанные фрагменты в единую панораму. У этой позиции есть два слабых места. Во-первых, если признать, что культурная эволюция есть продолжение и развитие эволюции биологической, то необходимо будет согласиться с тем, что и она происходит благодаря: а) неким фундаментальным механизмам, единым во всем эволюционном процессе, с одной стороны, и, кроме того, с другой б) механизмам специфическим, частным для каждого культурного «вида» и времени. И, следовательно, было бы ошибкой говорить о том, что прошлое, настоящее и будущее ничто не связывает. Не будь этих связей, не существовало бы и упорядоченного космоса, именуемого историей, а на ее месте была бы какофония — хаотическая мешанина разрозненных и обрывочных псевдофактов. Вторая слабость историографической концепции состоит в следующем. Задача любой науки, в том числе социальной, состоит в том, чтобы углублять знания, могущие быть использованными в практической жизни. Из этого ряда дисциплин выбивается лишь космология, на которую это требование как будто не распространяется. Но и то лишь постольку, поскольку объект ее исследования не оказывает на наш мир никакого ощутимого физического воздействия. Так вот, за этим одним исключением всякое подлинно научное знание не является бессмысленным только в силу того, что обладает прогностической ценностью. Палеонтология, геология, археология, например, также имеют дело с исчезнувшими реальностями. Но добываемые ими знания не лежат мертвым кладом памяти, а активно используются либо непосредственно (геология), либо опосредовано, в частности, для реконструкции механизмов, породивших эти реальности (палеонтология, археология). Наука не стоит ни гроша, если пренебрегает своим долгом искать причинно-следственные связи происходящих или происходивших в прошлом явлений и благодаря этим благоприобретенным знаниям раскрывать нам глаза на то, что ждет нас впереди, если сегодня поступать так или иначе, и не предпринимать того или другого. Это очевидное соображение историографы парируют следующим образом. Они заявляют, что все до сих пор созданные историософские схемы, претендующие на роль универсальных моделей, страдают однобокостью и некорректностью. И, следует признать, с этим доводом трудно не 7.1. Схема мировой истории 323 согласиться. Я, таким образом, обращаюсь теперь к анализу второго заявленного выше пункта, связанного с содержанием и периодикой исторических изменений. Я не буду касаться моделей, созданных в древности и средневековье и даже в век Просвещения. Имеющиеся у их авторов сведения о прошлом слишком часто носили либо крайне поверхностный, либо фантастический характер. Что же касается концепций, созданных за последние 100—200 лет, то некоторые из них заслуживают упоминания. Сразу оговорюсь, что они исходят из признания тех же трех видов («прогрессивного», «регрессивного» и «циклического» или «спиралевидного») направления исторического движения, которые обсуждались нами выше. Что же до содержания явлений прошлого, то вне зависимости от автора той или иной схемы, они страдают одним общим недостатком. Априори и произвольно выделяя какую-либо ключевую, доминантную, на их взгляд, сторону общественного бытия, которая, якобы, составляет базис и движущую силу для всех прочих сторон, они далее под ее особенности подстраивают всю свою обобщенную модель. Так, например, внимание одних фокусируется на культуре в узком смысле (Форстер, Шпенглер), других — на религии (Тойнби), третьих — на государстве (Гегель), четвертых — на политическом устройстве общества (Вико), пятых — на экономике (Смит, Маркс), шестых — на научно-техническом прогрессе (Ясперс, Тоффлер) и т. д. Иначе говоря, происходит обратное тому, что следовало бы делать. Именно, прежде изучить целостную динамику мирового процесса во всей совокупности его проявлений и составляющих бытия, и лишь затем строить и проверять гипотезы о движущих силах истории. Обоснованность претензий историографов к конструкциям такого рода может быть проиллюстрирована на примере исторического материализма. Я искренне сочувствую советским историкам, которые были вынуждены втискивать в рамки «пятичленной» модели Маркса рабовладельческую и феодальную стадии, приписывая им универсальный, общемировой характер. Тогда как факты упрямо твердили о том, что обе эти «формации» являлись специфически европейскими артефактами мировой истории. Я сочувствую им еще и потому, что их принуждали доказывать справедливость пророчества о «светлом коммунистическом завтра» — пятой «формации» модели, в то время как серое социалистическое настоящее двумя ногами проваливалось в пропасть краха. Но тут возникает вопрос к нам. Каким образом мы, присутствующие здесь, можем избежать этой роковой методологической ошибки? Как нам выйти из порочного круга «примитивных» моделей, утомляющих историографов, как они признаются, своим однообразием и плоско двумерным (время-событие) рассмотрением течения прошлого? Это с одной стороны, с другой — как выявить подлинные движущие силы прошлого, знание которых позволяло бы нам предвидеть перспективы хотя бы ближайшего будущего? 324 Глава 7. Восток—Запад: подведение итогов Вопрос — как избежать односторонности — ключевой и сложнейший. Сегодня мы, благодаря вашей любезности, господа Рузвельт и Черчилль, получили шанс, собравшись вместе, решить его. Пусть даже наш ответ не будет услышан теми, кому дано не только толковать, но и творить историю. Попытаемся ради самих себя, ради торжества «чистого разума», как выразился бы Кант, не отягощенного прагматическими соображениями, преодолеть барьер недоразумения между двумя методологиями изучения эволюции человеческого рода. В частности, я готов взять на себя труд систематизировать политический аспект общественного бытия прошлого. Я не буду оригинален, если приму за начало всемирной истории первобытное состояние общества. Продлив шкалу времени к настоящему дню, я также признаю, что она носила позитивный характер с точки зрения развития культуры в широком смысле. Но это в целом. В частности же я расхожусь с «линейными» прогрессистами по той причине, что в этом восходящем тренде я вижу три принципиально отличающиеся друг от друга, но одновременно сосуществовавших этапа или стадии развития политических институтов. Первый — архаичный в наши дни уходит в небытие. Он состоял в отсутствии каких-либо четко выраженных и устойчивых структур властной иерархии. Их заменяла «упорядоченная анархия», как изящно выразился Эванс-Причард (кивок в его сторону). Эта эпоха, назовем ее первобытной, по длительности значительно превосходила последующие две. С началом неолитической революции единое (в смысле уровня развития культуры) человечество раскололось на «консерваторов», оставшихся верными своему бродячему образу жизни, и «новаторов», избравших земледелие основой своего физического существования. Эволюция последних завершилась рождением цивилизации с жестко структурированным политическим институтом государства авторитарного типа. Одновременно и культура последнего обрела несколько иное лицо, заметно «приподнявшись» над культурой каменного века. Но она лишь приподнялась, так как ее дальнейшее развитие натолкнулось на мощное сопротивление образовавшейся вертикали власти. Ее кредо выражалось формулой — всякая инициатива снизу наказуема, поскольку угрожает господству автократии. Не удивительно, поэтому, что все известные истории авторитарные государства, пройдя фазу рождения и становления, неизменно останавливались в своем развитии и переходили, кто медленно, кто быстро, в фазу вырождения и деградации. История Древнего Египта до эпохи Птолемеев насчитывает 30 последовательно сменявших друг друга династий, ничем, по существу, не отличавшихся между собой в смысле политического устройства. А замена автохтонных династий чужеземными также не вносила в политическую структуру египетского общества каких-либо видимых глазу преобразований. Поэтому термины 7.1. Схема мировой истории 325 «регресс» и «застой» применительно к авторитарному типу власти я также вынужден включить в свой лексикон. Революция, начатая Солоном, расколола теперь уже цивилизованный мир на «консерваторов» (условно — Восток) приверженцев традиционного образа правления, и «реформаторов» (условно — Запад), избравших демократию как альтернативную форму вертикали власти. Тем самым был создан прецедент, небывалый в истории. Он указал цивилизации путь, открытый для развития всех форм и проявлений политической активности общества. Ибо кредо демократии определялось максимой — всякая инициатива, направленная к всеобщему благу, приветствуется. С этого момента в мире начали параллельно существовать три эволюционные ветви (стадии) политической организации человеческого рода — архаичное общество, автократия и демократия. Между двумя последними немедленно началась конкуренция и холодная война, временами переходящая в «горячую» (первые из них — Греко-персидская и Пелопонесская войны). А их дальнейшие пути разошлись так далеко, что многие историки воспринимают события, происходившие на Западе и Востоке как совершенно независимые друг от друга. Независимые настолько, что ставится под сомнение целесообразность и даже возможность изучения всемирной истории как единого целого. Действительная трудность такого анализа состоит в том, что в отличие от Востока на Западе исторические подвижки затрагивали само основание власти, ее формы и сущность. Так, после 256-летнего существования института античной демократии, потерпевшей поражение в 338 г. до н. э., некое ее подобие можно было видеть в римской олигархической республике, в свою очередь раздавленной в 1927 г. до н. э. С этого времени до конца V в. ее замещала Западная Римская империя, которая уступила натиску германцев и феодализма. Притом все эти, вытесняющие друг друга властные формы, казалось, не имеют между собой ничего общего. Революции в Швейцарии, Нидерландах, Англии и Франции, а также рождение США не только возродили идеалы демократии. Они придали ей более жизнеспособные и устойчивые формы, нежели античные. И вновь мир оказался расколот и подвергнут испытанию конкуренцией между консервативными и новаторскими тенденциями в политическом устройстве общества. Их противостояние в XX в. приняло крайне ожесточенный характер, едва не ввергший мир в ядерный апокалипсис во время Карибского кризиса. Сегодня же нам кажется, что будущее мира за демократией, коль скоро ей уже ничто и никто серьезно не угрожает. Но события 11 сентября 2001 г. открыли новую фазу холодной войны между силами, способствующими и противодействующими развитию, между новаторством и консерватизмом, между прошлым и будущим. Поэтому вновь возникает вопрос: останется ли демократия в XXI в. единственной формой государственного устройства, 326 Глава 7. Восток—Запад: подведение итогов и мир, в этом смысле, вернется к единообразию, или нет. Вот, пожалуй, и все, чем можно в двух словах охарактеризовать эволюцию мировой политической системы, — завершил свой анализ Геродот. — Каковы же хронологические рамки трех упомянутых Вами стадий? — задал вопрос Рузвельт. — Неолитическая революция завершилась рождением первых цивилизаций 5-3 тысячи лет назад. Следовательно, таково время наступления второй, авторитарной стадии развития политических институтов. Античная демократия впервые заявила о себе в полный голос в 594 г. до н. э. и эту дату мы вправе принимать за начало третьей, демократической стадии мировой истории. А за начало возрождения этой стадии мировой истории я принимаю 1783-1789 гг. С этих пор до наших дней мы вновь видим одновременное существование трех стадиальных потоков. Но вот что важно. Чем ближе мы подходим к современности, тем сильнее проявляется тенденция к их взаимному сближению. Точнее говоря — к ассимиляции демократией двух своих предшественниц. Судя по скорости происходящих в мире изменений, эта тенденция указывает на то, что в самом ближайшем будущем процесс ассимиляции благополучно завершится. И тогда, если взять за исходную точку архаичную эпоху, а за конечную — наше близкое будущее, то, казалось бы, между ними можно было бы провести гладкую восходящую линию. Однако хитроумная античная демократия разрушает этот линейный, точнее говоря — экспоненциальный ход истории. На нем появляется нечто вроде горба или возвышенности, сбивающей историков-систематизаторов с толку. Но рискну высказать предположение, что у современной демократии достаточно сил, чтобы не повторять судьбу своего античного предтечи. — Сказанное внушает осторожный оптимизм. Следовательно, мы с президентом Рузвельтом можем быть спокойны, и считать, что боролись за правое дело, что оно будет иметь продолжение. Правильно ли я понял Вас? — задал вопрос Черчилль. — Правильно, — был ответ. — Благодарю Вас, — заключил Черчилль. — А как же китайский и исламский факторы? Вы сами упомянули об 11 сентября как о начале новой фазы мирового противостояния. Насколько оправдано предположение, что демократии удастся преодолеть эти бастионы, — спросил Алексеев, обращаясь к Геродоту с выражением сомнения в том, что получит утвердительный ответ. — Резонный вопрос. Если бы Вы задали его историографу и историо-софу, то получили бы прямо противоположные ответы. Первый сказал бы, что это не дано знать никому. Второй выразился бы в том духе, что движение эволюции неумолимо, и это позволяет ему надеяться на благоприятный для демократии исход дела. Я же, поскольку считаю себя историком, 7.1. Схема мировой истории 327 воздержусь от суждения, пока не выскажутся все и, таким образом, динамика эволюции культуры в широком смысле не прояснится в деталях. Иначе говоря, я склонен оставаться оптимистом, но предпочитаю уточнить свою позицию на момент завершения дискуссии, — сказал Геродот. — Это в Вашем праве, и мы должны его уважать. Кто теперь возьмется за анализ экономической истории мира? — задал вопрос Черчилль.
<< | >>
Источник: Гивишвили Г.В.. От тирании к демократии. Эволюция политических институтов.. 2012

Еще по теме 7.1.1. Политическая история:

  1. Богуш Е.Ю.. Политическая история Чили XX века: Учеб. пособие. — М.: Высш. шк. — 224 с. — (Серия «XX век. Политическая история мира»), 2009
  2. 1. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ
  3. Политическая история.
  4. Политическая история Греции в IV в. до н.э.
  5. ОСНОВНЫЕ ВЕХИ ИСТОРИИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ
  6. 9. ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ
  7. 5. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ КИТАЯ В VIII—V ВВ. ДО II. Э.
  8. ЧАСТЬ 1. ПРЕДМЕТ, МЕТОДОЛОГИЯ И ИСТОРИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ
  9. Основные контуры политической ИСТОРИИ
  10. Политическая история Индии в VI–XII вв.
  11. Политическая история нововавилонского периода.
  12. 5.3. КЛАССИЧЕСКАЯ ШКАЛА ПОЛИТИЧЕСКИХ ЧАСОВ ИСТОРИИ
  13. ТЕМА З. ОСНОВНЫЕ ВЕХИ ИСТОРИИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ
  14. ГЛАВА 4 ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ КАРАХАНИДСКОГО КАГАНАТА
  15. Глава 2. История становления и современное состояние политической психологии
  16. Ямковой В. А.. Политическая география и история в вопросах и ответах: учеб. пособие для студентов вузов, 2012