ДВЕ ВЕЛИКИЕ НЕМЕЦКИЕ ДЕРЖАВЫ

Германия во многом разделяет прежнюю судьбу Италии — и она в течение ряда веков служила ареной внутренних войн, а также войн иноземных держав, подвергалась опустошению, ограблению и надругательствам со стороны своих друзей, была презираема ими, а в мирное время обычно теряла часть своих земель.
Однако эта судьба постигла ее значительно позже, чем Италию. Первой иноземной державой, которая, разрывая внутренние узы Германии, способствовала уничтожению ее уже колеблющейся системы государственных связей, была Швеция. С этого момента судьбу Германии стали определять иноземные государства — Германия уже раньше перестала внушать страх другим державам. Теперь же она лишилась возможности самостоятельно устраивать свои внутренние дела, принимать касающиеся ее решения; она выпустила из рук право определять свою участь.

Судьба Германии существенно отличалась, однако, от судьбы Италии тем, что государства, на которые распа- лась Италия, могли при тогдашних условиях еще долгое время сопротивляться натиску значительно более сильных держав, что ничтожность их силы не превращала их в столь же ничтожную величину вообще; подобно тому как Греция была способной не только оказать сопротивление персам, но и одержать над ипми победу, так город Милан мог в прежние времена сопротивляться войскам Фридриха 56 и выдержать их натиск, а еще позже Венеция устояла в войне с Камбрейской лигой В настоящее время возмояшость того, что маленькие государства будут противостоять крупным державам, полностью исключена, а суверенитет государств Германии сложился главным образом именно в тот период, когда эта возможность уже отсутствовала. Поэтому государства Германии не переходили от объединения к полному отделению; они немедленно вступали в объединения другого рода; общая масса не распалась на множество частей, оставаясь некоторое время в этом состоянии, но внутри этой массы создавались новые центры, вокруг которых, образуя новые массы, сконцентрировались части, оторвавшиеся от целого.

Религия и самостоятельность в качестве основы независимости государств были в прошлом теми интересами, которые служили центрами для объединения немецких сословий, оба эти центра формировали их политическую систему. Однако эти центры исчезли. Религия не только устояла, дух времени оградил ее от всякой опасности; сословия также сумели обрести самостоятельность; наряду с Австрией, некогда вызывавшей опасения своими притязаниями на универсальную монархию, теперь образовалась прусская монархия, которая, будучи достаточно сильной, выстояла в Семилетней войне под ударами не только Австрии, но и других держав, и с тех пор еще увеличила свою территорию за счет Польши и Франконии.

Достигнув такого могущества, Пруссия вышла из сферы общего интереса, направленного на сохранение независимости, и поэтому не может больше рассматриваться как естественный центр, вокруг которого сословия объединяются в деле сохранения своей самостоятельности. Пруссия может вступать в союз с другими сословиями, в этом вопросе она независима и не нуждается в поддерж- ке немецких князей. Она сама может постоять за себя. Союз немецких сословий с Пруссией тем самым неравен — Пруссия нуждается в нем меньше, чем они, и выгода должна, следовательно, быть также неравной.

Пруссия сама может с полным основанием вызывать опасения.

В последней войне в Германии сложились четыре политические системы: австрийская, имперская, нейтральная и прусская.

Австрии пе была оказана реальная поддержка, разве что со стороны нескольких мелких князей, например бриксенского епископа, земли которого находятся в цент^ ре австрийских владений. В качестве имперского дома Австрия требует от немецких сословий поддержки и участия в совместных действиях; в имперскую систему входят все менее сильные сословия, преимущественно южной Германии, которые могли рассчитывать на какую- либо самостоятельность лишь при условии, что Германская империя будет сохранена; к ним относятся прежде всего духовные сословия и имперские города.

Третью систему образует в первую очередь система Баварии, Бадена и Саксопии; они действовали вне какого- либо политического союза, будь то с Австрией, Пруссией или империей, а руководствовались в вопросе войны и мира или нейтралитета лишь своими собственными интересами.

Четвертая система охватывает сословия северной Германии, которые при посредстве Пруссии заключили договор о нейтралитете с Францией и отдались под защиту Пруссии, гарантировавшей им спокойствие в северной Германии. После того как Пруссия заключила мир с Францией 58, к этому мирному договору присоединился еще ряд северных государств, а под действием страха, вызванного победоносным походом Франции в 1794 г., о своем нейтралитете заявили более половины немецких земель. Когда в 1796 г. французы вступили в Баварию, город Нюрнберг не только пожелал присоединиться к договору о нейтралитете, но изъявил полную готовность стать городом прусской земли; и действительно, прусские войска заняли Нюрнберг, после того как за несколько лет до этого Пруссия на основании старых притязаний заявила, что часть его территории принадлежит ей и. захватила ее; таким же образом Пруссия уничтожила и права многих рыцарей Франконии, прпчем ни Нюрнберг, ни рыцари не получили от империи никакой помощи.

Сословия северной Германии гарантировали нейтралитет не сами, в форме обычных ассоциаций, и Пруссия была не одним из членов подобного союза, а его главой п гарантом, сословия же несли издержки по содержанию демаркационных войск. Постоянного союзного совета не существовало; он собирался только тогда, когда необходимо было провести совещания или вынести решения по регулированию п проведению принятых мероприятий и установленных сословных взносов.

Истинное политическое положепие сословий стало очевидным, когда в конце 1800 г. сословия, которым не было предложено явиться, сами решили созвать очередное собрание: Пруссия отказала им в праве собираться для совещаний, поскольку Пруссия, будучи гарантом спокойствия, сама способна судить о том, какие меры для этого необходимо принять.

Когда северная коалиция, выступившая против претензий Англии по поводу кораблей нейтральных стран, оказалась на грани войны с Англией, Ганновер — один из главных членов союза, обладавший гараптией нейтралитета, был (наряду с другими имперскими городами) занят Пруссией. Ему пришлось распустить свои войска и взять на себя снабжение прусских воинских частей. Мир5* был ратифицирован сословиями Германской империи, но Пруссия пожелала получить для себя официальное подтверждение этой ратификации в Париже.

Вся история этой войны, отделение северной Германии от южной, сепаратные договоры о нейтралитете и мире, в то время как вся южная Германия, брошенная на произвол судьбы, испытывала ужасающие бедствия, с полной очевидностью свидетельствуют не только о том, что Германия распалась на отдельные независимые государства, но и о том, что интересы этих государств совершенно различны; и если государственные узы между ними столь же непрочны, как в средние века, то свободного их объединения теперь уже ждать нельзя. В момент, когда оказались затронуты самые животрепещущие интересы, когда Германия утратила все левобережье Рейна и половина ее территории была захвачена и опустошена врагом, со стороны немецких государств не последовали ни действия общегосударственного характера, ни добровольная помощь. Все остальные сословия держались в стороне, не желая участвовать в каких-либо совместных мероприятиях, а некоторые из них, получив гарантию своего нейтралитета от князя, бывшего одновременно правителем чужого государства, отказались даже от самого права участвовать в совместных действиях сословий Германской империи, объединяться с ними в своей деятельности и даже от возможности совещаться по этому вопросу с другими сословиями.

При возобновлении войны Швеция сделала, правда, публичное заявление о своей готовности поставить контингент войск. Однако вскоре стало известно, что Пруссия не дала согласия на переход через линию нейтралитета. Тем, что Бранденбург в этой войне не только полностью отделил свои интересы от интересов Германской империи в целом и заставил сделать то же самое другие сословия, а затем поставил их в такое положение, при котором мог в качестве их гаранта в соответствии с правом и силою своей власти заставить их держаться обособленно; что он отнял у франконского рыцарства его право непосредственно подчиняться империи, лишил имперский город Нюрнберг части его территории, сочтя это для себя необходимым, вообще потребовал от магистрата полной капитуляции и занял город; что позже он захватил Ганновер, который состоял с ним в союзе, гарантировавшем спокойствие и неприкосновенность всей северной Германии, разоружил его и наложил на него в виде реквизиции обязанность снабжать продовольствием свои войска — все эти факты свидетельствуют о том, что уже давно имело место, а именно, что правителя Пруссии не следует считать имперским князем, обладающим равными с другими сословиями правами, что Пруссия является отдельным, суверенным, могущественным государством, а отнюдь не сословием, готовым принять равные для всех сословий обязательства внутри определенной ассоциации. Последняя война вообще внесла большую ясность в отношения между государствами. Если говорить об отно- шениях государств с точки зрения силы, то здесь уже не сохранилось больше никаких иллюзий; сущность этих отношений стала очевидной и признанной повсюду: до понимания слабых сословий было доведено, что ни о каком равенстве их с могущественными сословиями не может быть и речи. Если Женевская республика вела себя как суверенное государство и похвалялась тем, что первой направила своего посла во Французскую республику и формально признала ее, то вскоре, когда к отношениям между Женевой и Фрапцией стали относиться серьезно, они приняли совсем иной характер; республике же Сан Марино Бонапарт 60 подарил несколько пушек, ибо здесь не могло быть каких-либо серьезных взаимоотношений, и этот акт служил лишь поводом для того, чтобы продемонстрировать уважение Франции к республиканским государствам.

Женевская республика исчезла; однако Батавской, Гельветской, Цизальпинской и Лигурийской республикам присутствие сильного гарнизона служит гарантией их независимости и спокойствия и, если угодно, нейтралитета.

Таковы отношения, которые устанавливаются между сильными и слабыми государствами в зависимости от действительного соотношения сил.

Отношения Австрии с Германией сложились в очень давнее время и могли бы быть совсем иными, если бы Австрия отказалась от императорской короны и в качестве могущественной суверенной державы заключила бы со своими соседями гарантированные договоры о взаимной защите, особенно если бы Австрия опиралась на эти договоры в минуту опасности; в одном Австрия сильно уступает Пруссии: отношения, связывающие Австрию, очень давнего происхождения, тогда как Бранденбург, будучи в мирное время свободным от каких бы то ни было обязательств, может в период войны предъявлять свои условия тем, кто в тяжелую минуту обращается к нему, ища защиты. Поскольку в наши дни принято все рассчитывать, то эти условия могут быть на 10% снижены по сравнению с теми, которых опасаются со стороны врага; или поскольку враг — вообще нечто совершенно неопределенное и от него ждут всего самого страшного, то любое определенное условие покажется меньшим злом, чем

КОНСТИТУЦИЯ ГЕРМАНИИ 161

і л. і

неопределенное, вызывающее всяческие опасения условие. Ведь в данном случае размер потери по крайней мере известен, а это уже само по себе приносит известное успокоение.

Население Рейнских областей придерживалось следующего мнения: в том случае, когда одна часть государства находится внутри демаркационной зоны, другая же — вне ее и обременена к тому же государственными и частными контрибуциями французов, то при установлении сословными представителями земли общей суммы долга следует исходить из того, что та часть, которая находится под властью французов, может отказаться признать принцип паритета и равного участия в уплате долга, полагая, что находится в худшем положении; быть может, это мнение и необоснованно, но оно в общем отражает суждение народа.

Бранденбург обладает, следовательно, тем преимуществом, что он находится с могущественными державами либо в дружественных отношениях, либо, не будучи связан какими-либо договорами о союзе и взаимной защите, рассматривает их как врагов; если же он заключил какой-либо гарантийный договор, то его можно в любой момент нарушить, ибо этот договор являет собой лишь нечто определенное и единичное, подобно любому другому политическому договору, который по самой своей сущности допускает нарушение; оно не является в данном случае вероломством — этому нас научила последняя война, в ходе которой бесчисленное множество договоров нарушалось, вновь заключалось и вслед за тем вновь нарушалось; что же касается связи Австрии с сословиями, то она не может быть подведена под категорию обычных политических договоров; и если бы Австрия попыталась вступить во взаимоотношения, направленные против какого-либо имперского сословия, подобно тому, как это делает Пруссия, то все сословия увидели бы в этом посягательства на свои нрава. Для Пруссии это столь же естественно, как, например, для Франции и др.

Могущество Пруссии и проявление ее силы в вышеназванных обстоятельствах вывело Пруссию из положения, равного положению всех прочих сословий. Чистый интерес своей политической самостоятельности они мо-

6 Заказ JSfi 2938

гут обрести лишь у самих себя; и их ассоциация, подлинный сословный союз на этой основе был бы вполне возможен, однако только возможен, ибо сила самих этих сословий настолько различна, что они не могут образовать подлинно равный союз.

Аббатству, имперскому городу, имперской знати в значительно меньшей степени грозит стремление к расширению своих границ со стороны австрийской монархии, чем со стороны какой-либо меньшей державы. Несмотря на то, что Пруссия, безусловно, может считаться крупной державой, она в этом отношении, т. е. в качестве державы, способной вызвать опасепия мелких сословий и готовой использовать все доступные ей преимущества, ближе по своей политике к менее сильным сословиям, ибо государственная политика Пруссии, так же как и Франции, основана на расчете, а ее военная мощь долгое время не соответствовала величине ее территории; вследствие этого Пруссия была вынуждена искать выход в мелких, выгодных для нее сделках, сумма которых давала ей необходимые преимущества,— подобно Французской республике она положила в основу своей политики общие принципы, силою своей власти прослеживая их действия вплоть до мельчайших деталей, и подчинила им все особые права и отношения; невольно напрашивается мысль, что эта новая политика Пруссии объясняется отсутствием здесь принципа королевского величия, связью ее со сферой бюргерства; если сравнить Пруссию, например, с Австрией, то отношение Пруссии к Австрии напоминает отношение бюргера, скопившего тяжелым трудом, начав с одного пфеннига, свое богатство, к аристократу, свободному и богатому от рождения, имущество которого заключено в земле и остается по существу без изменений, даже если он позволит своей домашней челяди или соседям иногда извлекать из этой земли кое-какие мелкие выгоды. Богатство аристократа является не суммой — сумма уменьшается посредством вычитания из нее отдельных частей,—а чем-то постоянным и неизменным. Для мелких сословий, которые должны испытывать величайшие опасения по поводу своей самостоятельности, спасение может быть лишь в том, что они с полным доверием подчинятся власти державы, обладающей доста- точным великодушием, чтобы проявить склонность к защите их интересов, и проводящей политику, способную им эту защиту предоставить; и на самом деле духовные князья, аббаты, имперские города всегда охотно переходили на сторону императора и с наибольшей готовностью соблюдали свои обязательства по отношению к императору и империи.

Если более могущественные имперские сословия и захотели бы объединиться и сумели бы в создании подобной коалиции избежать обычной для всех коалиций участи, если бы их объединенные войска и образовали армию, способную противостоять крупным силам противника, то им уж, во всяком случае, не удалось бы поставить себя в такое положение, при котором им угрожала бы только одна вражеская держава, ибо каждая подобная держава обязательно опасалась бы присоединения к ним других держав; согласованным же действиям нескольких держав упомянутая коалиция не могла бы противостоять как вследствие недостаточной военной мощи, так и ввиду ее географической разбросанности. Эта разбросанность возникла как обычное следствие образования крупных держав. В военном отношении она, безусловно, является крупным недостатком; поскольку же коалиция государств, о которой идет речь, явилась бы чем-то новым, эти государства не сумели бы мобилизовать достаточные средства для того, чтобы воздвигнуть вдоль своих границ оборонительные линии.

В зависимости от обстоятельств их политика приводит к тому, что они присоединяются то к одной, то к другой крупной державе, неизбежно разделяя обычную участь слабых союзников или слабых противников.

Судьба немецких сословий непосредственно определяется политикой двух великих держав. Обе они схожи в том, что их отношение к Германии носит преимущественно политический характер, причем к Пруссии это относится еще в большей степени, чем к Австрии, поскольку последней принадлежит одновременно и императорская корона, что с давних пор обременяет ее бесконечными ограничениями, связанными с множеством особых прав. В остальном различные интересы этих держав постепенно сблизились. Опираясь в прошлом на это различие интересов, Пруссия укрепила свою мощь, либо присоединяясь к тем, кто выступал против австрийского дома, либо возглавляя их; однако время постепенно сгладило различие интересов между значительной частью немецких государств и Австрией и одновременно разъединило интересы Пруссии и интересы немецких сословий.

Главным интересом, защиту которого возглавила Пруссия, был интерес религиозный.

Некогда сами немецкие сословия, прежде всего Саксония н Гессен, поддерживаемые иноземными государствами, Швецией и Францией, защищали в борьбе с императором свои религиозные убеждения; Пруссия тогда вообще не играла никакой роли или в качестве Бранденбурга играла лишь весьма подчиненную роль. В Семилетней войне религиозные разногласия проявлялись не столько в отношениях между государствами, сколько в народном представлении, и это обстоятельство, безусловно, имело известное значение. Своего рода недоверие все время сохранялось, и даже если протестанты не испытывали непосредственных преследований, они все время их опасались; они постоянно подозревали австрийский дом в подобном желании, в ханжестве, в склонности подчиниться влиянию нового, слабого папы, иезуитов, католического священства вообще; в Пруссии же протестанты видели гаранта своей религиозной свободы, который в минуту опасности окажется их спасителем.

Мелочная политика иезуитов с ее фапатическими целями давно перестала быть политикой королевских дворов. А со времени правления Иосифа II эти опасения протестантов вообще были устранены. Реформы Иосифа II не были проявлением личных свойств данного монарха, они не потеряли своей значимости и после его смерти; напротив, его преемники руководствовались теми же принципами, и эти принципы прочно вошли в число главных компонентов образованности и основ государственности.

Устранен теперь и последний остаток прежних, противоречащих принципам нашего времени отношений, а именно положение протестантов в Пфальце, вызывавшее особую озабоченность протестаптских князей импе- рии. Дух времени, твердые принципы, которые легли в основу управления государствами, поразительно уменьшили значение corporis evangelicorum, а тем самым и его главы.

Отпало стремление католических сословий утвердить господство католической религии; тем самым стали ненужными и те сомнительные средства, к которым некогда прибегали для того, чтобы склонить имперских князей Германии к переходу в католичество, и которые вызывали такой страх и такие опасения со стороны протестантов. Католики перестали придавать значение этому обстоятельству как потому, что государство уже отделилось от церкви, так и потому, что опыт прошлого показал, насколько дурные последствия подобных средств — рост недоверия и упорства — превосходили приносимую ими пользу. Вскоре личные религиозные убеждения князя перестали определять религию его земли. Если князь протестантской земли и переходил в католичество, его земля могла по-прежнему входить в протестантскую партию рейхстага; более того, власть обратившегося в католичество князя в его протестантской земле уменьшалась не только в результате неизбежного недоверия к нему; реверсалии и т. п. лишали его того влияния, которое при одинаковом вероисповедании имеет на церковь своей земли протестантский князь, и он оказывался в положении католического князя в католической земле, где церковь совершенно независима от светской власти в управлении своими владениями, замещении должностей и в других распоряжениях такого рода, тогда как протестантский князь протестантской земли является одновременно ее главой и епископом. К тому же ряд католических княжеских домов впоследствии вновь принял протестантское вероисповедание.

Поскольку католики отказались от применявшихся ими в прошлом средств, иезуитский орден был распущен 01, в католических землях была установлена веротерпимость, а протестантам, вопреки недальновидным установлениям Вестфальского мира, даны гражданские права; длинные списки обратившихся в католичество протестантских князей, которые составлялись учеными в области государственного права, разоблачения коварства иезуитов, описания угнетений и преследований, претерпеваемых протестантами в католических землях, относятся теперь к области истории, являются уже наследием прошлого, а не грозным призраком наших дней.

Благодаря иноземной поддержке протестанты избавлены от постоянного страха перед угрозой того, что их вера будет искоренена силой — впрочем, венец мученичества их вообще мало привлекал. И поскольку прозелитизм перестал входить в систему действий имперского двора, они были освобождены от прежнего безумного страха, что вера будет отнята у них хитростью и совесть тайно украдена. Уже сама продолжительность времени дала им уверенность в том, что они действительно находятся в обладании истиной. Уже давно стало невероятным, чтобы католический исповедник рассматривался рейхстагом как puissance или чтобы рейхстаг предъявлял по этому поводу какие-либо настойчивые требования императору. И если берлинские писатели, подняв невероятный шум вокруг подозрений, связанных с иезуитами, хотели возродить этот дикий страх протестантов, то теперь рассмотрение этого вопроса уже не входит в компетенцию кабинета, не является предметом обсуждений в рейхстаге, а может быть расценено только как глупая выходка или взрыв весьма ограниченного интереса, напоминающего раздоры среди сторонников различных направлений масонского ордена.

Другим объектом интереса было спасение того, что обычно именовали немецкой свободой, от того, что называли универсальной монархией или позже также восточной системой управления.

После того как в течение десяти лет вся Европа с неослабным вниманием следила за ожесточенной борьбой одного народа за свободу, в ходе которой пришли в движение все страны Европы, совершенно естественно, что самые понятия свободы претерпели изменения и лишились своей прежней пустоты и неопределенности. Раньше в Германии свобода означала не что иное, как независимость сословий от императора; единственной дилеммой было либо рабство и деспотизм, либо уничтожение государственного союза; третьего в прежние времена не знали.

С отречения Карла V 62 испанская и австрийская монархии не объединены более личной унией, уже сто лет престол того и другого государства занимают различные династии. Австрия потеряла крупные провинции, Франция и Англия достигли равной с ней мощи, выступили на политическую арену Пруссия и Россия. Австрия давно перестала быть монархией, не имеющей себе равных в Европе. Образовалась система европейского равновесия, т. е. система, благодаря которой в каждой войне оказываются затронутыми интересы всех европейских держав, и каждая из них встречает препятствия к тому, чтобы использовать плоды даже самой удачной для нее войны в своих интересах или хотя бы в соответствии с достигнутыми ею успехами. Сами войны настолько изменили свою сущность, что завоевание даже нескольких островов или какой-либо провинции дается ценой многолетних усилий, огромных затрат и т. д.

Идея универсальной монархии никогда не имела конкретного содержания. То обстоятельство, что она не была реализована тогда, когда этот план возник, свидетельствует о невозможности ее реализации и, следовательно, о пустоте этой мысли, а впоследствии об этом вообще не могло быть и речи.

Тем не менее Австрия сохраняет в Германии свое исключительное могущество, т. е. сохраняет свое превосходство в силе над любым другим немецким сословием, над многими из них вместе. Однако одновременно того же положения достигла Пруссия. С точки зрения опасности для немецких сословий, Австрия и Пруссия занимают равное положение. То, что принято было называть немецкой свободой, должно было бы остерегаться обеих этих держав.

<< | >>
Источник: ГЕГЕЛЬ. Политические произведения / Издательство “Наука” АКАДЕМИЯ НАУН СССР. 1978

Еще по теме ДВЕ ВЕЛИКИЕ НЕМЕЦКИЕ ДЕРЖАВЫ:

  1. Глава 3. Две империи (Франкская держава и Византия в VII—IX вв.)
  2. Марк Аврелий и «две великие точки зрения»
  3. Кир II Великий и держава Ахеменидов
  4. 12.32. Ухвалений Радою Міністрів тимчасовий закон про верховне управління Державою на випадок смерті, тяжкої хвороби і перебування поза межами Держави ясновельможного Пана Гетьмана всієї України (1 серпня 1918 р.)
  5. ГЛАВА 6 ВЕЛИКИЕ ТАЙНЫ ВЕЛИКОГО ОКЕАНА
  6. гллвл 8, из которой чистосердечный читатель усмотрит, что великое смирение о Духе Святом сочетается с великой независимостью
  7. Две капитуляции
  8. Две революции
  9. Две российские тайны
  10. ГАЗЕТА, У КОТОРОЙ ДВЕ ДУШИ
  11. 6. Две части философии Декарта
  12. НЕМЕЦКАЯ КОЛОНИЗАЦИЯ
  13. 2. Две установки. Диалектика трагизма