JII

Однако сколь ни ничтожна эта абстракция и вытекающее из этого внешнее отношение, момент отрицательно абсолютного или бесконечности, который в этом примере показан как определяющий отношение преступления и наказания, есть момент самого абсолютного и должен быть показан в абсолютной нравственности.
Мы выявим многообразие абсолютной формы или бесконечности в ее необходимых моментах, покажем, как эта абсолютная форма определит образ абсолютной нравственности, из чего выявится истинное понятие и соотношение практических наук. Поскольку речь идет прежде всего об определении этих содержащихся здесь отношений и, следовательно, должна быть выделена сторона бесконечности, мы предполагаем в положительном аспекте, что абсолютная нравственная целостность есть не что иное, как народ; и это станет ясным уже в рассматриваемом нами здесь отрицательном аспекте в следующих его моментах.

В абсолютной нравственности бесконечность, илп форма как абсолютно негативное, есть не что иное, как само постигнутое ранее покорение, введенное в его абсолютное понятие, в котором оно соотносится не с отдельными оп- ределенностями, а со всей их действительностью и возможностью, т. е. с самой жизнью, и следовательно, материя равна бесконечной форме; однако равна так, что ее положительная сторона есть абсолютно нравственное, т. е. принадлежность народу, единение с которым отдельный человек недвусмысленно доказывает в отрицательном, лишь перед лицом смерти. Посредством абсолютного тождества бесконечного или стороны отношения с положительным формируются нравственные целостности в виде народов, конституируются в качестве индивидуумов и противостоят тем самым в качестве единичных единичным народам. Подобное положение и индивидуальность есть сторона реальности; мыслимые вне этого, они лишь теоретические построения; это было бы абстракцией сущности без абсолютной формы, и такая сущность именно потому была бы несущественной. Подобная связь индивидуальностей друг с другом есть отношение и поэтому имеет две стороны; одна из них — положительная, спокойное равное сосуществование обеих сторон в мире, другая — отрицательная, исключение одной стороны посредством другой; и оба эти отношения абсолютно необходимы. Для второго мы постигли разумное отношение как взятое в свое понятие покорение или как абсолютную формальную добродетель, которая есть храбрость. Этой второй стороной отношения для образа и индивидуальности нравственной целостности положена необходимость войны; поскольку в войне содержится свободная необходимость того, что будут уничтожены не только единичные определенности, но и их полнота в виде жизни, уничтожены во имя самого абсолютного пли народа, война сохраняет здоровую нравственность народов в их индиффе- ренции по отношению к определенностям, к их привычности и укоренению подобно тому, как движение ветра предохраняет озера от гниения, которое грозит им при длительном затишье, так же как народам — длительный или тем более вечный мир 11.

С рассмотренной только что отрицательной стороной бесконечности непосредственно связана (поскольку образы нравственной целостности и их индивидуальность определены вовне как единичность, а движение этой единичности как храбрость) другая сторона, а именно существование противоположности.

Обе эти стороны суть бесконечность, и обе они негативны; первая есть отрицание отрицания, противоположенность противоположности;

вторая — само отрицание и противоположность в самом их существовании в качестве определенностей или многообразной реальности. Эти реальности в их чистой внутренней бесформенности и простоте, или чувства, суть в практической сфере чувства, которые реконструируют себя из дифференции, восстанавливают себя, проходя из снятия лишенного дифференции самоощущения через уничтожение созерцаний; физические потребности и наслаждения, которые, будучи для себя вновь положены в целостность, повинуются в своих бесконечных переплетениях необходимости и образуют систему всеобщей взаимной зависимости применительно к физическим потребностям, труду и накоплению для этих потребностей, образуют науку — систему так называемой политической экономии. Поскольку эта система реальности полностью находится в негативности и бесконечности, то в ее отношении с положительной целостностью последняя должна относиться к ней совершенно отрицательно и полностью подчинить ее своему господству. То, что по своей природе негативно, должно остаться негативным и но должно упрочиться. Для предотвращения того, чтобы эта система конституировалась в независимую власть, недостаточно выставить положения, согласно которым каждый вправе жить,— всеобщее в народе должно заботиться о том, чтобы каждый гражданин государства располагал необходимым ему имуществом и была бы налицо гарантиро- ванность и легкость дохода. Это последнее, мыслимое как абсолютный принцип, исключило бы негативное отношение к системе имущества, дало бы ей полную свободу и позволило бы ей абсолютно утвердиться. Однако нравственный закон должен сохранить в ней чувство своей внутренней ничтожности и препятствовать ее количественному росту, ее стремлению создавать все большую дифференцию и неравенство, свойственные ее природе. Это и совершается в каждом государстве скорее бессознательно, в качестве внешней, вызванной обстоятельствами, необходимости, которую оно само хотело бы преодолеть, совершается посредством все больших, растущих вместе с разрастанием имущественной системы затрат самого государства и соответственного роста налогов, а следовательно, посредством уменьшения имущест- ва, затруднения получения доходов, больше всего посредством войны, которая вносит в эту сферу разностороннее смятение, а также как следствие зависти других сословий и преград, чинимых торговле, отчасти намеренно, отчасти невольно по недомыслию п т. д., совершается в такой степени, в какой положительная нравственность самого государства допускает независимость от чисто реальной системы и утверждение отрицательной и ограничивающей позиции.

Реальность в том отношении, в котором она только что была рассмотрена,— ее различными сторонами являются физическая потребность, наслаждение, имущество и объекты владения и наслаждения,— есть чистая реальность; она выражает лишь крайние термины отношения. Однако отношение содержит и идеальность, относительное тождество противоположных определенностей; и это тождество не может быть позитивно абсолютным, а может быть только формальным. Посредством тождества, в котором реальное полагается в соотнесенности отношений, владение становится собственностью, и особенность вообще, в том числе н живая, определяется вместе с тем как всеобщность; тем самым конституируется сфера права.

Что касается отражения абсолютного внутри этого отношения, то оно уже выше было определено с его негативной стороны в качестве направленного против устойчивости реального и определенного, с положительной стороны — для устойчивости реального, индпфференцпя может выразить себя в этом определенном материале только как внешнее, формальное равенство; а наука, относящаяся к этому, может только либо определять градации неравенства, либо для того, чтобы это было возможно, определять способ, посредством которого нечто живое, или внутреннее, может быть вообще положено столь объективно и внешпе, чтобы быть способным совершать подобное определение и исчисление. Этим поверхностным явлением ограничивается абсолютная реальность нравственности в этой ее потенции благодаря существованию имеющейся в противоположности реальности. Отождествление и исчисление неравенства ограничивается пе только из-за фиксированной определенности, включающей в себя абсолютное противоположение, и наталкивается, подобно геометрии, на несоизмеримость, но, поскольку оно полностью остается в определенности и не может, подобно геометрии, прибегать к абстракции, так как оно пребывает в сфере жизненных отношений и всегда имеет перед собой множество подобных определенностей, оно наталкивается на бесконечные противоречия. Впрочем, чистое созерцание находит выход, пресекая эту противоречивость определенностей посредством упрочения и сохранения единичных определенностей, и таким образом может быть принято решение, что всегда лучше,чем отсутствие такового. Ибо, так как в самом предмете нет ничего абсолютного, существенным становится в данном случае формальная сторона, тот факт, что вообще принято решение и дано определение. Но совсем иное — стремиться таким способом к решению в соответствии с истинной, полной справедливостью и нравственностью, которая не возможна именно из-за прочного установления и абсолютного сохранения определенностей, но возможна только в их смешении и тем самым действительно есть непосредственное нравственное созерцание, подчиняющее себе положение в качестве абсолютных определений и удерживающее только целое.

«...Ясно,— говорит Платон в своей доступной манере, имея в виду обе стороны бесконечного определения нескончаемого принятия качеств в понятие и обе стороны противоречия их единичности по отношению к созерцанию и друг к другу,— ясно, что законодательство — это часть царского искусства; однако прекраснее всего, когда сила не у законов, а в руках царственного мужа, обладающего разумом... Потому что закон никак не может со всей точностью и справедливостью охватить то, что является наилучшим для каждого, и это ему предписать. Ведь несходство, существующее между людьми и между делами людей, а также и то, что ничто человеческое никогда не находится в покое,— все это не допускает однозначного проявления какого бы то ни было искусства в отношении всех людей и на все времена... Закон же, как мы наблюдаем, стремится именно к этому подобно самонадеянному и невежественному человеку, который никому ничего не дозволяет ни делать без его приказа, ни даже спрашивать, хотя бы кому-то что-нибудь новое и представилось лучшим в сравнении с тем, что он наказал... Следовательно, невозможно, чтобы совершенно простое соответствовало тому, что никогда простым не бывает» 48.

То обстоятельство, что сохраняется вера в идею, будто в этой сфере человеческой жизни возможны в-себе- сущие и абсолютно определенные право и долг, проистекает из формальной индифференции, или негативно абсолютного, которое только имеет место в фиксированной реальности этой сферы и которое есть в себе. Однако в той мере, в какой оно есть в себе, оно пусто или, другими словами, в нем нет ничего абсолютного, кроме чистой абстракции, лишенной всякого содержания идеи единства. Это нельзя рассматривать как результат предшествовавшего опыта или как случайное несовершенство конкретного и развития a priori истинной идеи; напротив, следует признать, что именуемое здесь идеей и надежда на лучшее будущее в этой области сами по себе ничтожны, и что совершенное законодательство, а также соответствующая определенности законов истинная справедливость сами по себе не возможны в конкретности судебной власти. Что касается первого, то абсолютное, поскольку оно должно явить себя в определенностях как таковых, есть только бесконечное; положена та же эмпирическая бесконечность и нескончаемая в себе возможность определения, которая мысленно положена как сравнение определенной меры с абсолютно неопределенной линией или определенной линии с абсолютно неопределенной мерой, как измерение бесконечной линии или абсолютное деление определенной линии. Что касается второго, каждое из такого же бесконечного множества бесконечно различных по своей форме воззрений, которые составляют предмет судебного рассмотрения, многократно определяется все увеличивающимся числом определений. Формирование различений посредством законодательства делает каждое отдельное воззрение все более отличным и законченным, а распространение законодательства означает не приближение к цели положительно- го совершенства, не имеющее здесь, как было показано выше, истины, но только формальную сторону растущей образованности. И для того чтобы в этом многообразии могло бы организовать себя единое судебное воззрение на право и приговор, чтобы оно стало поистине одним и целым, совершенно необходимо, чтобы каждая отдельная определенность была бы модифицирована, т. е. чтобы она была частично снята в качестве абсолютной, для- себя-сущей, в качестве того, как она выражает себя в законе; следовательно, чтобы ее абсолютность не уважалась; что касается чистого ее применения, то об этом не может быть и речи, ибо чистое применение было бы полаганием единичных определенностей при исключении других. Между тем самим фактом своего бытия они также требуют, чтобы их мыслили, принимали во внимание, и тем самым противодействие, определенное не частями, а целым, само было бы целым. Этому ясному и определенному пониманию должны подчиниться пустая надежда и формальная идея как абсолютного законодательства, так и правосудия, основанного на внутреннем усмотрении судьи.

При рассмотрении системы реальности было показано, что абсолютная нравственность должна относиться к ней отрицательно. В этой системе абсолютное — так, как оно являет себя в фиксированной определенности системы,— положено как негативно абсолютное, как бесконечность, которая по отношению к противоположности выступает как формальное, относительное, абстрактное единство; в этом негативном отношении оно враждебно, в другом — оно само подчинено его господству — ни в одном оно не индифферентно к системе. Однако как единство, которое есть индифференция противоположностей, которое уничтожает их в себе и постигает, так и единство, которое есть лишь формальная индифференция или тождество отношения существующих реальностей,— оба они должны сами составить одно посредством полного включения отношения в саму индифференцию. А это означает, что абсолютно нравственное в качестве образа — ибо отношение есть абстракция аспекта образа — должно полностью организовать себя. Будучи полностью индифферен-* цированным в образе, отношение не теряет природу отношения; оно остается отношением органической природы к природе неорганической.

Однако, как было показано выше, отношение как сторона бесконечности само двойное: в одном случае первым и господствующим служит единство, или идеальное, в другом — множественное, или реальное. С этой стороны оно есть, собственно говоря, только в образе и в индифференции, и вечное беспокойство понятия, или бесконечности, существует частичпо в самой организации, уничтожая себя и отдавая жизненное явление, чисто количественное, с тем, чтобы оно, как бы порождая само себя, вечно возносилось из своего пепла к новой юности; отчасти же, вечно уничтожая вовне свою дифферен- цию, питаясь неорганическим и производя его, вызывая из индифференции дифференцию, или отношение неорганической природы, и затем вновь снимая его и уничтожая так, как оно уничтожает самое себя. Мы сейчас увидим, что такое эта неорганическая природа нравственного. Однако в этой стороне соотношения, или бесконечности, положена также устойчивость уничтоженного: ибо именно потому, что абсолютное понятие есть противоположность самого себя, вместе с его чистым единством и негативностью положено и бытие дифференции. Другими словами, уничтожение полагает нечто, что оно уничтожает, или реальность,— тем самым была бы создана непреодолимая для нравственности действительность и дифференция. Индивидуальность, которая находится в противоположении из-за устойчивости, занятой здесь бесконечностью со всей силой ее противоположности, и не только со стороны возможности, но и со стороны действительности, не способна очиститься от дифференции и включить себя в абсолютную индифференцию. То, что оба момента — снятие противоположности и ее устойчивость — не только идеальны, но и реальны, есть вообще полагание отъединения и обособления; и таким образом реальность, в которой нравственность объективна, разделена на части, из которых одна абсолютно включена в индифференцию, а в другой реальное существует как таковое и, следовательно, относительно тождественно и содержит в себе лишь отблеск абсолютной нравственности.

Тем самым положено отношение абсолютной нравственности, которая полностью находится в индивидуумах и есть их сущность, к относительной нравственности, столь же реальной в индивидуумах. Нравственная организация в ее реальности может быть сохранена чистой только в том случае, если в ней распространение всеобщего негативного преграждается и помещается на одну сторону. Выше было показано, как в существующем реальном являет себя индифференция и содержится формальная нравственность. Понятие этой сферы есть реально практическое: рассмотренное субъективно, это реальное есть практическое чувство или физическая потребность и наслаждение; рассмотренное объективно — реальность труда и владения. И это практическое, включенное в ин- дифференцию,— что возможно в соответствии с его понятием,— есть формальное единство или право, в нем возможное. Над ними обоими стоит третье в качестве абсолютного или нравственного. Реальность же сферы относительного единства, или практического и правового, конституирована в системе его целостности как особое сословие.

Таким образом, в соответствии с абсолютной необходимостью нравственности существуют два сословия, одно из которых в качестве сословия свободных есть индивидуум абсолютной нравственности, чьи органы суть отдельные индивидуумы; рассмотренный со стороны его индифференции, этот индивидуум есть абсолютный живой дух; рассмотренный со стороны его объективности, он — живое движение и божественное наслаждение самим собой этого целого в тотальности индивидуумов в качестве его органов и членов; его формальная или негативная сторона также должна быть абсолютной, а именно трудом, направленным не на уничтожение единичных определенностей, а на смерть, и продукт его также есть не единичное, а бытие и сохранение целого нравственной организации.

Дело этого сословия, по Аристотелю,— то, что греки называли яо>дcsostv (это означает жить в народе, с народом и для своего народа, полностью подчинив свою жизнь всеобщему и государственному благу), или занятие философией; Платон по своему более высокому по- ниманию жизненности требует не разъединения этих двух занятий, а их тесной связи 12.

Далее следует сословие несвободных, которое пребывает в дифференции потребности и труда, в праве и справедливости владения и собственности; его труд направлен на единичность и, следовательно, не включает в себя угрозу смерти. К ним следует причислить третье сословие, которое в своем грубом, ничего не формирующем труде связано только с землей как с элементом и труд которого имеет перед собой целое потребности в качестве своего непосредственного объекта без промежуточных звеньев,— следовательно, оно само есть чистая целостность и индифференция, подобно элементу; тем самым оно сохраняет вне рассудочной дифференции второго сословия свое тело и свой дух в возможности формальной абсолютной нравственности, храбрости и насильственной смерти и поэтому может увеличить первое сословие массой и элементарной сущностью.

Оба эти сословия превосходят первое сословие, в котором реальность фиксирована частично в ее покоящемся, отчасти в ее действующем аспекте,— в качестве владения, собственности и труда. Среди народов нового времени промышленный класс перестает нести военную службу, и мужество в его более чистом выражении формируется в отдельное сословие, которое уступило названному классу предпринимательство и для которого владение и собственность есть, во всяком случае, нечто случайное. Структуру второго сословия по его материи Платон определяет следующим образом: «Точно таким же образом... и царское искусство... тех, кто не способен стать причастным к разумному н мужественному нраву, а также всему остальному, направленному к добродетели, но силой дурной природы отбрасывается ко всему кощунственному, к заносчивости и несправедливости, оно карает их смертью, изгнанием и другими тяжелейшими карами»; «тех же, кто погрязает в невежестве и крайней низости, оно впрягает в рабское ярмо» 49. Аристотель относит к этому сословию того, «кто, по природе, принадлежит не самому себе, а другому», кто подобен телу в его соотношении с душой 50.

Однако отношение того, что по своей природе принадлежит другому, не имея своего духа в себе самом, к абсолютно независимой индивидуальности, может быть по своей форме двойственным, а именно: оно может быть либо отношением индивидуумов своего сословия в качестве особенных к индивидуумам первого сословия в качестве особенных, или отношением всеобщего ко всеобщему. Первое, отношение рабства, исчезло само собой в эмпирическом явлении универсальности Римской империи; с утратой абсолютной нравственности и унижением благородного сословия оба ранее обособленные сословия стали равными; и с исчезновением свободы неизбежно исчезло и рабство. Утвердившийся принцип формального единства и равенства вообще снял внутреннее подлинное различие сословий и не привел пи к вышеустановленному обособлению сословий, ни тем более к обусловленной им форме их обособления, в соответствии с которой они выступают в форме всеобщего только в отношении господства — подчинения как целое сословие к целому сословию, так что и в этом отношении обе соотносящиеся друг с другом стороны остаются всеобщими; напротив, при отношении рабства форма особенности — определяющая; и отличается не сословие от сословия; единство каждой касты в реальном соотношении уничтожено, и отдельные индивидуумы зависят от отдельных индивидуумов. Принцип всеобщности и равенства должен был сначала настолько подчинить себе целое, чтобы заменить обособление обоих сословий их смешением. В этом смешении соответственпо закону формального единства первое сословие по существу было полностью снято, и народом стало только второе. Картину этого изменения Гиббон рисует следующими словами: «Длительный мир и устойчивое господство римлян медленно и незаметно вводили яд в жизненный организм империи. Убеждения людей постепенно стали одинаковыми, огонь гения погас, исчез даже воинственный дух народа. Личное мужество осталось, однако рнмляно потеряли то гражданское мужество, которое питает- ся любовью к независимости, чувством национальной чести, ощущением грозящей опасности и привычкой повелевать. По воле монарха римляне получали законы и военачальников, и потомки храбрейших мужей довольствовались рангом граждан и подданных. Люди высокого духа стекались под знамена императора, а брошенные провинции, лишенные политической силы или единства, незаметно погружались в ленивое безразличие частной ж и з н и».

Эта всеобщая частная жизнь и состояние, при котором народом является только второе сословие, непосредственно ведет к формальному правовому отношению, фиксирующему и абсолютно полагающему единичное бытие; и действительно, на основе подобной испорченности и всеобщего унижения сложилось и развилось применительно к этой единичности самое разработанное и полное законодательство. Эта система собственности и права, которая ради прочности единичности пренебрегла абсолютным и вечным и замкнулась в конечном и формальном, должна, реально обособившись от благородного сословия и потеряв с ним связь, конституироваться в свое собственное сословие и распространиться во всей своей широте и полноте. Сюда относятся, с одной стороны, сами по себе подчиненные и не выходящие за границы формального вопросы правового обоснования владений, договоров и т. д., с другой — вообще вся бесконечная экспансия законодательства в той области, о которой Платон говорит следующее:

«Но скажи, ради богов, отважимся ли мы устанавливать какие-либо законы, касающиеся рынка, то есть насчет тех сделок, которые там заключаются, а если угодно, то и насчет отношений между ремесленниками, перебранок, драк, предъявления исков, назначения судей? А тут еще понадобится взыскивать и определять налоги то на рынке, то в гавани — словом, вообще касаться рыночных, городских, портовых и тому подобных дел. —

Не стоит нам давать предписания тем, кто получил безупречное воспитание: в большинстве случаев они сами без труда поймут, какие здесь требуются законы. —

Да, мой друг, это так, если бог им даст сохранить в целости те законы, которые мы разбирали раньше. —

А если нет, вся их жизнь пройдет в том, что они вечно будут устанавливать множество разных законов и вносить в них поправки в расчете, что таким образом достигнут совершенства. —

По твоим словам, их жизнь будет вроде как у тех больных, которые из-за распущенности не желают бросить свой дурной образ жизни... —

Забавное же у них будет времяпрепровождение: лечась, они добиваются только того, что делают свои пе- дуги разнообразнее и сильнее, но все время надеются выздороветь, когда кто присоветует им новое лекарство...

И верно, такие законодатели всего забавнее: они, как мы только что говорили, все время вносят поправки в свои законы, думая положить предел злоупотреблениям в делах, но, как я сейчас заметил, не отдают себе отчета, что на самом-то деле уподобляются людям, рассекающим гидру» 51.

«Когда в государстве распространятся распущенность и болезни, разве не потребуется открыть суды и больницы? И разве не будут в почете судебное дело и врачевание, когда ими усиленно станут заниматься даже многие благородные люди?..

Какое же ты можешь привести еще большее доказательство плохого и постыдного воспитания граждан, если нужду во врачах и искусных судьях испытывают не только худшие люди и ремесленники, но даже и те, кто притязает па то, что они воспитаны на благородный лад? Разве, по-твоему, не позорно и не служит явным признаком невоспитанности необходимость пользоваться, за отсутствием собственных понятий о справедливости, постановлениями посторонних людей, словно они какие-то владыки и могут все решить!..

А не покажется ли тебе еще более позорным то обстоятельство, что человек не только проводит большую часть своей жизни в судах как ответчик либо как истец, но еще и чванится этим...» 52

Для того чтобы такая система, развиваясь, превратилась в общее состояние и неизбежно уничтожила свобод- ную нравственность там, где эта нравственность смешана с этими условиями и не отделена с самого начала от них и их последствий, необходимо, чтобы эта система была сознательно принята, чтобы ее право было признано, чтобы эта система была исключена из благородного сословия и ей была бы дана в качестве ее царства сфера жизни другого сословия, где она могла бы утвердиться и в своей путанице, и в снятии этой путаницы посредством другой могла бы развить свою деятельность.

Тем самым потенция этого сословия определяется тем, что оно располагает имуществом по справедливости, возможной в вопросах владения имуществом, что оно вместе с тем конституирует единую систему и непосредственно потому, что отношение владения имуществом включено в формальное единство — каждый отдельный человек, поскольку он как таковой способен владеть чем- либо, относится ко всем как нечто всеобщее, или как гражданин в смысле bourgeois: возмещение политической ничтожности, вследствие которой все члены этого сословия — только частные лица, он находит в плодах мира и приобретательства и в спокойствии, с которым могут ими наслаждаться как отдельный индивидуум, так и общество в целом. Безопасность же отдельного человека гарантирует целое, ибо этот отдельный человек свободен теперь от необходимости быть храбрым, а первое сословие — от обязанности подвергать себя опасности насильственной смерти, опасности, с которой для индивидуума связана абсолютная неуверенность в своем наслаждении, владении и праве. Посредством этого снятого смешения принципов и конституированного, сознательного их обособления каждый получает свое право, и осуществляется только то, что должно быть,— реальность нравственности как абсолютной индифференции и одновременно как реального отношения в существующей противоположности, в результате чего последнее оказывается покоренным первым, но так, что само это покорение индифферен- цируется и примиряется. Это примирение состоит в познании необходимости и в праве, которое нравственность дает своей неорганической природе и подземным силам, уступая и жертвуя им часть самой себя. Ибо сила жертвы состоит в созерцании и объективации переплетения с неорганическим; посредством этого созерцания переплетение уничтожается, неорганическое отделяется и признается таковым и тем самым само принимается в ин- дифференцию; а живое, вкладывая то, что оно знает как часть самого себя, в неорганическое и принося его в жертву смерти, признает его право и очищается от него.

Это не что иное, как представление трагедии в сфере нравственного, трагедии, которую абсолютное разыгрывает с самим собой,— оно вечно порождает себя в объективность, передает тем самым себя в этом своем образе страданию и смерти, а затем возносится из праха в сферу прекрасного. Божественное непосредственно имеет в своем образе и объективности двойственную природу, и его жизнь есть абсолютное единство этих природ. Движение абсолютного противоборства этих двух природ предстает в божественной природе, постигшей себя в нем, как храбрость, благодаря которой она освобождается от смерти — удела другой противоборствующей природы; однако в этом освобождении божественная природа жертвует своей собственной жизнью, ибо последняя есть только в соединении с другой природой, но столь же абсолютно воскресает в ней, ибо в этой смерти, в жертвовании своей второй природой, смерть побеждена; являя себя в другой природе, божественное движение представляется таким образом, что чистая абстракция этой природы, которая сама по себе была бы лишь подземной, чисто негативной силой, снимается посредством живого объединения с божественной природой, посредством того, что эта божественная природа озаряет ее и с помощью этого идеального единения в духе превращает ее в свое примиренное живое тело, которое в качестве тела вместе с тем остается в дифференции и бренности, посредством духа созерцая божественное как нечто чуждое себе.

Картину такой трагедии в ее большей нравственной определенности дает нам завершение суда над Орестом 13, осуществляемого Эвменидами14 в качестве сил права, которое заключено в дифференции, и Аполлоном, богом индифферентного света, перед нравственной организацией, народом Афин. В лице афинского ареопага 15 этот народ своим людским судом отдал равное число голосов обеим силам, признав тем самым существование обеих; однако этим спор не завершается п не определяется связь и отношение обеих сторон,— спор завершается божественным судом, когда Афина, богиня Афпн, возвращает богу того, кто им самим был вовлечен в дифференцию, и посредством разделения сил, каждая пз которых связана с преступником, совершает примпреппе — Эвмениды будут впредь почитаться афинским народом как божественные силы и будут иметь свое местопребывание в городе, их дикая природа будет укрощена п успокоена созерцанием возвышающегося над городом изображения Афины, находящегося против воздвигнутого в городе алтаря.

Если трагедия состоит в том, что нравственная прпрода отделяет от себя как свою судьбу неорганическую природу и противопоставляет ее себе, стремясь избежать смешения с ней, и посредством призпания судьбы в борьбе примиряется с божественной сущностью как с единством обеих природ, то комедия, напротив,— если остаться в рамках этой картины,— полностью относится к сфере, где отсутствует судьба; она находится либо внутри абсолютной жизненности и в этом случае рисует лишь бледные тени противоположностей или пародии на борьбу с вымышленной судьбой п воображаемым врагом, либо внутри безжизненности п тогда изображает лишь тепи независимости и абсолютности; первая — древняя, или божественная, комедия, вторая — современная.

Божественная комедия не знает судьбы и подлипной борьбы, ибо в ней абсолютная уверенность и достоверность реальности абсолютного лишена противо- положности, и то, что в качестве противоположности привносит движение в эту полную уверенность и покой, есть лишь несерьезная, лишенная внутренней истины противоположность. Эта противоположность может выступать по отношению к божественности (являющей себя в виде чуждого и внешнего, по пребывающей в абсолютной уверенности) как остаток или сон сознания отъединенной самостоятельности, а также как фиксированное и прочно удерживаемое, но совершенно недееспособное и бессильное сознание своеобразия; пли же эта противоположность может также найти свое выражение в некоей самоощущаемой п осознанной в себе божественности, созна- тельно создающей для себя противоположности и игры, в которых она с абсолютным легкомыслием полагает отдельные свои члены к завоеванию определенной награды и спокойно предоставляет своим многообразным сторонам и моментам формироваться в совершенную индивидуальность и создавать особые организации, и может вообще в качестве целого воспринимать их движения не как движения против судьбы, а как случайности, будучи уверенная в том, что она неодолима, не заботясь об утратах в своем абсолютном господстве над любой особенностью и необузданностью и осознавая то, что Платон сказал в другой связи, что тгоЛе<; удивительно прочен по своей природе 53. Такая нравственная организация может, например, ничем не рискуя, не боясь и не завидуя, всячески способствовать тому, чтобы ее отдельные члены силою своего таланта достигли величайших успехов в искусстве, науке и развитии своих способностей, чтобы они с ее помощью достигли величайших высот в особенном,— будучи уверена в том, что подобные гипертрофированные явления божественного не повредят красоте ее форм, а внесут лишь ряд комических штрихов в какой-нибудь момент ее образа. В качестве подобных светлых примеров возвышения над обычным уровнем великих умов можно назвать,— ограничиваясь одним народом,— Гомера, Пинда- ра 1в, Эсхила, Софокла, Платона, Аристотеля и др. Однако нельзя вместе с тем не заметить, что в решительном противодействии становящемуся серьезным обособлению Сократа и в последующем раскаянии, а также в распространенности и высокой энергии зарождающейся индивидуализации внутренняя жизненность возвестила о том, что она достигла своих крайних пределов, возвестила о своей силе, зрелости этих ростков и вместе с тем о близости смерти этого создавшего их тела. Противоположности, которые она сама вызвала и прежде могла с одинаковым легкомыслием возбуждать и приводить в движение, рассматривая их как случайности, даже в таких их серьезных н далеко идущих последствиях, как войны, эти противоположности она должна была теперь принимать уже не как игру теней, а как всемогущую судьбу.

На другой стороне находится другая комеди flee перипетии лишены судьбы и истинной борьбы потому, что сама нравственная природа здесь пленена судьбой. Завязка здесь основана не на шутливых противоположностях, а на противоположностях, серьезных для данного нравственного стремления, хотя и смешных для зрителя; выход находят в аффектации характеров и в абсолютности, которая постоянно оказывается обманутой и отвергнутой. Нравственное стремление (ибо в этой комедии не выступает сознательная абсолютная нравственная природа) должно — если определить это в краткой форме — преобразовать существующее в формальную и отрицательную абсолютность права, преодолев свой страх с помощью уверенности в прочности того, чем оно владеет; с помощью трактатов, договоров и всевозможных юридических ухищрений возвысить свое имущественное право до чего- то устойчивого и определенного; вывести из свидетельств опыта и разума, в которых как бы воплощены определенность и необходимость как таковые, соответствующие системы и обосновать их самыми глубокомысленными рассуждениями. Однако подобно тому как у поэта подземные духи обнаруживают, что сделанные ими в пустынях ада насаждения сносит первым же ураганом, целые отрасли наук и наука в целом, построенные на данных опыта и разума, бесследно исчезают при первом же движении или повороте духа земли; одна правовая система вытесняется другой, здесь гуманность заменяет жестокость, там одновременно стремление к власти нарушает прочность договоров, и самые верные и надежные принципы и права как в науке, так и в действительности оказываются жертвой разрушения. В одних случаях это рассматривается как результат собственных, не подвластных судьбе усилий воли и разума, борющихся с подобным материалом и вызывающих такие изменения, в других это вызывает возмущение как нечто неожиданное, неподобающее — сначала против этой необходимости взывают ко всем богам, затем ей покоряются. В обоих случаях нравственное стремление, пытающееся найти в этом конечном абсолютную бесконечность, разыгрывает лишь фарс своей веры и своего неиссякаемого заблуждения, самого глубокого именно тогда, когда оно мнит себя в обладании света, заблуждения, которое претерпевает утрату и несправедливость именно тогда, когда оно полагает, что находится в царстве справедливости, надежности и наслаждения.

Комедия разделяет две сферы нравственного таким образом, что каждая из них полностью существует сама по себе; в одной из них противоположности и конечное — только лишенные сущности тени, в другой абсолютное есть иллюзия. Но истинное и абсолютное отношение состоит в том, что одна сфера озаряет своим светом другую, обе они находятся в живом соотношении друг с другом и являются друг для друга серьезной судьбой. Следовательно, абсолютное отношение выступает в трагедии.

Хотя в живом образе или органической целостности нравственности то, что составляет ее реальную сторону, находится в конечном и поэтому его телесная сущность сама по себе не может быть полностью принята в божественность нравственности, оно тем не менее уже в себе самом выражает ее абсолютную идею, правда, в искажении. Хотя она и не соединяет внутри себя разъединенные в силу необходимости моменты в абсолютную бесконечность, содержит это единство лишь в качестве отрицательной самостоятельности, подражательной по своему характеру, а именно как свободу единичного, однако эта реальная сущность все-таки, безусловно, связана с абсолютной индифферентной природой и формой нравственности. Ибо если она и вынуждена созерцать эту сущность как нечто чуждое, то она тем не менее созерцает ее и в духе составляет с ней одно. Первое состоит для этой сущности в том, что совершенно чистый и индифферентный образ и нравственное абсолютное сознапие есть; второе, безразличное,— то, что она в качестве реального относится к абсолютному нравственному сознанию как его эмпирическое сознание; подобно тому как первое состоит в том, что абсолютное произведение искусства существует, и лишь второе — в том, является ли данный определенный индивидуум его создателем или только созерцает его и наслаждается им. Столь же, как существование абсолютного, необходимо и разделение, в результате которого одно составляет живой дух, абсолютное сознание и абсолютную индифференцию идеального и реаль- його в самой нравственности; другое же — смертную душу абсолютного сознания, заключенную в теле, и его эмпирическое сознание, которому не дано полностью соединить абсолютную форму с внутренней сущностью живого духа; несмотря на это, эмпирическое сознание наслаждается абсолютным созерцанием как чем-то ему чуждым, и для реального сознания составляет с этой сущностью одно вследствие страха и доверия или послушания; для идеального же сознания полностью соединяется с этой сущностью в религии, едином боге и служе- ПІІІІ ему.

То, что мы перенесли на одну сторону в качестве внешней формы первого сословия, есть реальное абсолютное сознание нравственности. Оно есть сознание, и в качестве такового по своей негативной стороне — чистая бесконечность и наивысшая абстракция свободы, т. е. доведенное до снятпя отношение покорения или свободная насильственная смерть, с позитивной же стороны — сознание есть единичность и особенность индивида. Однако это негативное в себе, а именно сознание вообще, указанные различения которого составляют лишь его обе стороны, абсолютно включено в позитивное, а его особенность и бесконечность или идеальность — абсолютно, совершенным способом включены во всеобщее п реальное; п это единение составляет идею абсолютной жизни нравственности. В этом единении бесконечности и реальности внутри нравственной организации божественная лри- рода (о которой Платон говорит, что она бессмертный зверь, душа и тело которого навеки слиты в рождении 54) как бы хочет представить все богатство своего многообразия одновременно в наивысшей энергии бесконечного и в единстве, которое становится совершенно простой природой идеального элемента. Ибо самый совершенный минерал в каждой своей частн, обособленной от массы, отражает, правда, природу целого, однако его идеальная форма, как внутренняя, выступающая в отломленной части, так и внешняя, в кристаллизации минерала, есть внеположенность; и каждая его обособленная часть в отличие от элементов воды, огня и воздуха не есть совершенная природа, представляющая целое, как по своей сущности, так и по форме и бесконечности. В такой же степени и реальная его форма не преисполнена истинным тождеством бесконечности, его чувства лишены сознания. Его свет — единичная окраска, и он не видит; или же этот свет — индифференция его окраски, в этом случае нет точки, которая препятствовала бы тому, чтобы она могла пройти сквозь него. Его звучание достигается только ударом, нанесенным чем-то чуждым, но не из себя; его вкус не вкушает, его обоняние не воспринимает запахов, его тяжесть и твердость не ощущает. Поскольку минерал не ведает единства определенностей чувства, но объединяет их в индифференции, он являет собой нераскрытое, замкнутое отсутствие дифференции, а не в себе себя разъединяющее и подчиняющее себе свое разъединение единство,— подобно тому как и элементы минерала, равные себе во всех своих частях, заключают в себе только возможность различий, а не их реальность, только индифференцию в форме количества, а не индифференцию некоего качественно положенного. Земля же в качестве органического и индивидуального элемента заполняет систему своих образов, начиная от первичной косности и индивидуальности и кончая качественным и дифференцией; и только в абсолютной индифференции нравственной природы она обобщает себя в полном равенстве всех частей и абсолютном реальном единении отдельного с абсолютным — в первом эфире, который из своей, равной себе, текучей и мягкой формы раздает свое чистое количество индивидуальным образованиям в единичности и численности и полностью покоряет эту неприступную и мятежную систему тем, что численность очищается, превращаясь в чистое единство и бесконечность, в интеллигенцию; а отрицательное посредством превращения в абсолютно отрицательное (ибо абсолютное понятие есть абсолютно непосредственная противоположность самому себе и, как сказано, «ничто не есть меньшее, чем что-то») может полностью объединиться с позитивно абсолютным. В интеллигенции же форма, или идеальное, есть абсолютная форма и в качестве таковой она реальна, и в абсолютной нравственности абсолютная форма самым подлинным образом сое- динена с абсолютной субстанцией. Ни одно из индивидуальных образований, находящихся между простой субстанцией в реальности в качестве чистого эфира и ею в качестве объединения с абсолютной бесконечностью, не может привести форму и качественное единство в абсолютную индифференцию с сущностью и субстанцией, которая есть в нравственности; не может это сделать посредством количественного элементарного равенства целого и частей или — в более высоких образованиях — посредством доходящей до мельчайших отдельных частей индивидуализации и одновременно посредством объединения их в некое целое посредством общности листьев растений, рода, жизни стадами и совместным трудом животных. Происходит это потому, что только в интеллигенции индивидуализация доводится до абсолютного предела, а именно до абсолютного понятия, отрицательное — до абсолютно отрицательного, до того, чтобы быть непосредственной противоположностью самого себя. Следовательно, только интеллигенция способна, будучи абсолютной единичностью, быть абсолютной всеобщностью; будучи абсолютным отрицанием и субъективностью, быть абсолютным утверждением и объективностью, будучи абсолютной дифференцией и бесконечностью, стать абсолютной индифференцией и целостностью — actu в раскрытии всех противоположностей и potentia в абсолютном их уничтожении и единепии, быть высшим тождеством реальности и идеальности. Если эфир выбросил свою абсолютную индифференцию в индифференции света, создав многообразие, а в соцветиях солнечной системы вывел в пространство свой внутренний разум и целостность, но эти индивидуумы света рассеяны в множестве, те же, которые образуют их вращающиеся листья, должны пребывать по отношению к ним в строгой индивидуальности, и, таким образом, поскольку единству одних недостает формы всеобщности, едипству других — чистого единства, ни одно из пих не несет в себе абсолютного понятия как такового, то в системе нравственности раскрытое во впеположенности соцветие небесной системы сомкнуто, и абсолютные индивидуумы полностью соединены во всеобщность; при этом реальность, или тело, составляет наивысшее единство с душой, ибо само реальное множество тела есть не что иное, как абстрактная идеальность, абсолютные понятия, чистые индивидуумы, вследствие чего они сами могут быть абсолютной системой. Поэтому, если абсолютное заключается в том, что оно само себя созерцает и созерцает в качестве самого себя, причем абсолютное созерцание и самопознание, бесконечное распространение и бесконечное его возвращение внутрь себя полностью составляет одно, то, если оба реальны в качестве атрибутов, дух выше природы. Ибо если природа есть абсолютное самосозерцание и действительность бесконечно дифференцированного опосредствования и раскрытия, то дух, будучи созерцанием себя в качестве самого себя или абсолютным познанием, есть в возвращении универсума в самого себя,— и как разбросанная целостность этого мнолчества, над которым он возвышается, и как его абсолютное тождество, в котором он уничтожает эту внепо- ложенность и рефлектирует в себя как в непосредственную точку единения бесконечного понятия.

Из этой идеи природы абсолютной нравственности возникает отношение (о нем еще пойдет речь впоследствии) нравственности индивидуума к реальной абсолютной нравственности и соотношение наук о нравственности, морали и естественного права. Поскольку реальная абсолютная нравственность постигает, соединяя их в себе, бесконечность или абсолютное понятие и чистую единичность как таковую и в ее высшей абстракции, то она есть непосредственная нравственность отдельного индивидуума, и, наоборот, сущность нравственности индивидуума есть просто реальная и поэтому всеобщая абсолютная нравственность; нравственность отдельного индивидуума подобна удару пульса всей системы и сама есть вся система в целом. В языке содержится указание (которое обычно игнорируется, но полностью оправдано предшествующим изложением), что в самой природе абсолютной нравственности заложено ее свойство быть всеобщей, нравами; таким образом, и греческое слово для обозначения нравственности, и соответствующее ему немецкое слово прекрасно выражают эту ее природу; что ка- сается новейших систем нравственности, то они, возводя в принцип для-себя-бытпе и единичность, невольно демонстрируют при использовании этих слов свое направление, и это внутреннее указание оказывается настолько явным, что эти системы, определяя свое понимание предмета, вынуждены были отказаться от применения этих слов как от очевидного злоупотребления и прибегнуть к слову «моральность»: оно по своему происхождению имеет, правда, такое же значение, но, будучи новообразованием, не столь непосредственно противится дурному его применению.

Абсолютная нравственность настолько есть (в соответствии со сказанным выше) нравственность всех, что нельзя даже утверждать, будто она в качестве таковой отражается в единичном. Ибо она в такой же степени есть его сущность, как проникающий природу эфир составляет нерасторжимую сущность образов природы и в качестве идеальности ее являющих себя форм, пространства не обособляется ни в одной из них; напротив, наподобие того, как линии и углы кристалла, в которых он выражает внешнюю форму своей природы, суть отрицания, и нравственность, поскольку она выражает себя в единичном как таковом, есть нечто негативное. Прежде всего она не может выразить себя в единичном, если не составляет его души; а душу его она составляет только в той мере, в какой она есть нечто всеобщее и чистый дух народа. Положительное по самой своей природе предшествует отрицательному или, как говорит Аристотель 17, «народ по своей природе предшествует отдельному индивидууму; ибо индивидуум, будучи обособленным, есть нечто несамостоятельное и поэтому он должен, подобно всем другим частям, пребывать в единстве с целым. Тот же, кто не может быть общественным или настолько самостоятелен, что ни в чем не нуждается, не составляет часть народа и поэтому — либо животное, либо бог» 55.

Далее, поскольку нравственность выражает себя в единичном как таковом, она положена в форме отрицания, т. е. есть возможность всеобщего духа. Нравствен- ные свойства отдельного человека, подобно мужеству, умеренности, бережливости или щедрости и т. п., суть отрицательная нравственность, означающая, что в особенности единичного по существу не может быть фиксирована единичность и произведена реальная абстракция, и они также суть возможность или способность пребывать во всеобщей нравственности. Эти добродетели, которые сами по себе составляют возможность и даны в отрицательном значении, являются предметом морали; тем самым становится очевидным, что соотношение естественного права и морали стало обратным, а именно, что мораль охватывает лишь область отрицательного в себе, тогда как естественное право в полном соответствии с его названием — истинно положительное, т. е. ему надлежит дать конструктивное определение, как нравственной природе достигнуть своего подлинного права. Напротив, если бы отрицательное, а также отрицательное в качестве абстракции внешней стороны формального нравственного закона, чистой воли и воли отдельного человека, а также синтез этих абстракций, подобно принуждению, ограничению свободы отдельного лица посредством понятия всеобщей свободы и т. п.,— если бы все это выражало определение естественного права, то это было бы естественным правом, посредством которого подобные отрицания, положенные в основу в качестве реальностей, ввергли бы правствепную природу в величайший упадок и несчастья.

Однако благодаря тому, что эти свойства суть отражение абсолютной нравственности в единичном как в отрицательном, но в таком единичном, которое находится в абсолютной индифференции со всеобщим и целым, и следовательно, составляют отражение абсолютной нравственности в ее чистом сознании, то и в ее эмпирическом сознании должно наличествовать ее отражение, и это отражение должно конструировать нравственную природу второго сословия, которое в прочной существующей реальности находится в обладании собственностью и поставлено вне сферы храбрости. Для подобного отражения абсолютной нравственности более или менее подходит обычное значение моральности — формальное пола- гание в индифференцию определенностей соотношения, следовательно, нравственность bourgeois или частного лица, для которой прочно существует дифференция отношений и которая от них зависит и есть в них. Поэтому наука такой моральности есть прежде всего знание самих этих отношений, и поскольку они рассматриваются в своем отношении к нравственному (которое из-за абсолютной фиксированности может быть лишь формальным), здесь уместно вновь обратиться к вышеупомянутой тавтологии: это отношение есть только это отношение; если ты состоишь в этом отношении, то будь в своем отношении к нему в нем; ибо если ты в поступках, связанных с этим отношением, не будешь действовать в соотношейии с ним, ты уничтожишь, снимешь его. Истинный смысл этой тавтологии непосредственно заключает в себе то, что само это отношение не содержит в себе ничего абсолютного, а следовательно, и моральность, связанная с ним, есть нечто зависимое, а не истинно нравственное; этот истинный смысл состоит, как было показано раньше, в том, что только форма понятия, аналитическое единство, есть абсолютное, следовательно, отрицательно абсолютное из-за своего содержания, которое в качестве определенного противоречит форме.

Те свойства, которые поистине нравственны, поскольку в них являет себя особенное или отрицательное, могут, будучи в своей чистоте включены в индифференцию, именоваться нравственными свойствами; добродетелями же — только в том случае, если они вновь индивидуализируются в более высокой энергии и все-таки становятся внутри абсолютной нравственности как бы своеобычными живыми образами, подобно добродетели Эиаминонда18, Ганнибала, Цезаря и некоторых других. Подобные образы, так же как и образы других органических форм образований, абсолютны в качестве этих энергий и, следовательно, суть не сами по себе, но составляют более сильный выход вовне одной стороны идеи целого; а мораль добродетелей или,— если мы хотим вообще определить мораль моральности и для описания добродетели берем название этики,—этика должна быть простым описанием природы добродетелей.

Так как этика связана с субъективным или отрицательным, то негативное должно быть вообще разделено на наличие дифференции и ее отсутствие. Первый вид отрицательного есть именно то, о чем шла речь выше; второе же отрицательное — отсутствие дифференции — изображает целостность как нечто замаскированное и нераскрытое, где движение и бесконечность в их реальности отсутствуют. Живое в этой форме отрицательного есть становление нравственности, а воспитание по своей определенности—являющее себя, продолжающееся снятие отрицательного или субъективного. Ибо ребенок в качестве формы возможности нравственного индивидуума есть нечто субъективное или отрицательное, чье становление, зрелость есть устранение этой формы, а воспитание — ее преобразование или покорение. Однако положительное и сущность состоят в том, что ребенок вскормлен всеобщей нравственностью, живет в ее абсолютном созерцапии, сначала как чуждой сущности, все глубже постигает ее и таким образом переходит во всеобщий дух. Из этого ясно, что названные добродетели и абсолютная нравственность, так же как и их становление посредством воспитания, не должны быть усилиями, направленными на создание своеобразной и обособленной нравственности, и это стремление к своеобразной положительной нравственности есть нечто тщетное и само по себе невозможное. Применительно к нравственности единственно истинны только следующие слова мудрецов древности: быть нравственным означает жить согласно нравам своей страны; а применительно к воспитанию — единственно правилен ответ пифагорейца на вопрос некоего человека — какое воспитание было бы наилучшим для его сына? Ответ этот гласит: «Если ты сделаешь его гражданином народа, имеющего наилучшую организацию» 56.

Если, таким образом, особенное, органическое тело абсолютно нравственного составляют индивидуумы, а его движение и жизненность суть абсолютно тождественны в качестве всеобщего и особенного в совместном бытии и деяниях всех и особенного, и мы только что рассмотрели его в его особенности, но так, чтобы сущность этой особенности была абсолютной тождественностью (вообще же рассматривали его в названной выше тождественности), то оно должно быть представлено ив форме всеобщности и познания как система законодательства; причем таким образом, чтобы эта система полностью выражала реальность или живые, существующие нравы; иначе может случиться, как это часто бывает, что некое, существующее в народе в качестве правового и действительного, не отражено в его законах; подобное неумение отразить в форме законов подлинные нравы, а также боязнь мыслить эти нравы, рассматривать их как свои и признавать их есть проявление варварства. Однако подобная идеальность нравов и их форма всеобщности в виде законов, поскольку она существует в качестве идеальности, должна быть одновременно полностью соединена с формой особенного, тем самым идеальность как таковая обретет чистую абсолютную форму, следовательно, станет в качестве бога народа объектом созерцаний и поклонений, а само созерцание обретет свою живость и радостное движение в культе.

<< | >>
Источник: ГЕГЕЛЬ. Политические произведения / Издательство “Наука” АКАДЕМИЯ НАУН СССР. 1978

Еще по теме JII:

  1. Праздники
  2. 6 Кельтское искусство
  3. РЕМЕСЛА
  4. ЦИТИРУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА
  5. перипатетизм суфизм все школы I. Арабско-русский словар
  6. Е. П. БУНЯТЯН О ФОРМАХ СОБСТВЕННОСТИ У КОЧЕВНИКОВ
  7. Очерк двенадцатый ЭТНОСОЦИАЛЬНЫЕ ПРОЦЕССЫ В ДОКАПИТАЛИСТИЧЕСКИХ КЛАССОВЫХ ОБЩЕСТВАХ
  8. Н. И. Николаева НЕКОТОРЫЕ ИТОГИ АНТИАМЕРИКАНСКОЙ КАМПАНИИ В СССР В КОНЦЕ 40 - НАЧАЛЕ 50-Х ГОДОВ
  9. М.В. Лапенко РОЛЬ ДЖЕЙМСА ФОРРЕСТОЛА В ФОРМИРОВАНИИ АНТИКОММУНИЗМА В США
  10. Сборник статей. НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ 2001, 2001
  11. В.Г. Сироткин, Д.С. Алексеев СССР И СОЗДАНИЕ БРЕТТОН-ВУДСКОЙ СИСТЕМЫ 1941-1945 ГГ.: ПОЛИТИКА И ДИПЛОМАТИЯ
  12. Гладкий А. В.. Введение в современную логику. — М.: МЦНМО,2001. — 200 с., 2001
  13. Предисловие
  14. Введение
  15. Часть I. Простейшие законы и понятия логики
  16. Глава 1. Основные логические законы
  17. Глава 2. Понятие