<<
>>

КОЛЛЕКТИВНАЯ МЕНТАЛЬНОСТЬ И ГЕНЕЗИС ГОСУДАРСТВЕННОСТИ: АСПЕКТЫ ВЗАИМОВЛИЯНИЯ Б.М. Лепешко

На первый взгляд взаимосвязь таких категорий, как «ментальность» и «государственность» носит искусственный характер. Особенно если учитывать тот фактор, что ментальность традиционно относят к сфере «духа», а государственность достаточно зримо проявляется в образованиях сугубо прагматичных.

Однако ситуация коренным образом может измениться, если мы примем за отправной пункт наших размышлений положение следующего характера: государственность, как и иные феномены «надстроечного» характера есть следствие (в числе некоторых иных факторов) развития и формирования коллективной ментальности.

Мы традиционно привыкли относиться к феномену государственности как сугубо абстрактному образованию, фактически чуждому человеку. На все лады обыгрывается (и теоретиками, и публицистами, и юмористами) противоположность, скажем, таких понятий, как «государство» и «родина». Причем первое в нашем сознании соотносится, как правило, с категорией «плохо», а вторая - «хорошо». Представляется, что это одна из распространенных ошибок, связанных как раз с факторами ментального порядка. Ведь даже эти признаки - «хорошо» или «плохо» - приписываемые упомянутым категориям, уже свидетельствуют о «человечности», «внеабстрактно- сти» данных образований. Да и может ли быть иначе? Г осударство есть продукт сугубо человеческой деятельности, оно не упало в объятия наших предков, да и наши с вами собственные объятия с неба, оно не есть производное некоего астрала или дар неведомых нам сил. Можно смело утверждать, что саму идею государства общество, та или иная нация, конкретные «человеки» в буквальном смысле этого слова выстрадали в процессе исторического развития. И доказательств тому предостаточно. В частности, обращу ваше внимание на такой факт. В республике до сих пор достаточно широко памятен феномен «адраджэння» и его атрибуты: фронт, партия, политическая деятельность, соответствующая идеология и так далее.

Можно спорить или соглашаться с теми или иными аспектами такого рода деятельности, но целесообразно обратить внимание и на такую деталь. Ведь концепция «адраджэння» имплицитно содержит в себе тягу нации к государственности в той или иной форме. И по этому пункту с теоретиками данного направления в белорусской политической практике можно было бы соглашаться. Естественно, в том случае, если бы это ими было осознано в теоретическом, концептуальном виде.

Однако парадокс ситуации заключается в том, что, справедливо осознав необходимость формирования национальной государственности, многие деятели данного направления пытаются обратить наши взоры исключительно в прошлое, реанимировать фактически неизвестное, непонятное (что теоретически оправдано, но в принципе невозможно), обнаружить и реабилитировать не коренящиеся в общественном сознании явления. Результат очевиден: сама идея государственности, связанная исключительно с мотивами «седой старины», не укоренилась в общественном сознании и, соответственно, не дала никаких практических (политических, да и гносеологических) плодов. В целом хочется заметить, что апелляция к прошлому, к некоему историческому праву возможна в достаточно узких гносеологических границах. И это неоднократно констатировалось в мировой литературе. Один из русских теоретиков девятнадцатого века справедливо замечал, что «Все эти короны Стефанов, Ягеллонов, Палеологов весьма почтенные вещи, пока лежат в исторических музеях древностей. Эти исторические мертвецы, как и всякие другие покойники, заслуживают почтительной памяти и доброго слова от живых людей, но только пока спокойно лежат в своих могилах. Если же они вздумают скитаться по белому свету и смущать народ своим появлением в виде оборотней, вампиров и вурдалаков, предъявляя свои исчезнувшие права на то, что уже перешло во владение живых, то, чтобы успокоить их, ничего не остается, как, по славянскому обычаю, вбить им осиновый кол.» [1, с. 359].

Но оставим в стороне некоторую кровожадность российских публицистов, в том числе и таким образом отстаивающих специфичность «русской идеи».

Попробуем охарактеризовать сам феномен коллективной ментальности. Вообще под ментальностью целесообразно понимать относительно целостную совокупность мыслей, верований, навыков духа, которая создает картину мира и скрепляет единство какого- нибудь сообщества. Поэтому мы с достаточно большой долей уверенности можем говорить о ментальности античного человека, средневекового гражданина, о ментальности американской, русской, славянской. В данном конкретном случае мы не останавливаемся на вопросе типологии ментальности, к слову, недостаточно разработанном в литературе. Для нас важна констатация наличия в мировой философской, культурологической мысли признания самого факта существования ментальности разных типов и уровней. В частности, в рамках нашего разговора больший интерес представляет словосочетание «коллективная ментальность». Под последней необходимо понимать ту или иную картину мира, те или иные особенности мышления, ограниченные национальными, этносоциальными рамками. Так, например, когда говорят об особом мышлении людей, имеют в виду определенные антропологические или культурные черты. И если один из французских королей утверждает, что «Г осударство - это я», то данная констатация вовсе не является только лишь следствием особенностей психологического типа данного конкретного человека, следствием его личных мировоззренческих установок. Утверждать подобную сентенцию можно исключительно в рамках коллективной ментальности, которая, в свою очередь, есть «производное» достаточно длительной мировоззренческой, антропологической, культурной эволюции той или иной нации, в данном конкретном случае, французской. Спросят: какая связь между одиозным заявлением Людовика XIV и коллективной ментальностью? Ответ может быть только следующим: те или иные аспекты государственного мышления (в том числе и эпатирующего характера) коренятся в национальной традиции, национальной культуре, национальном духе.

Чтобы быть более конкретным, обратимся к ряду первоисточников самого разного характера.

Вот, например, творчество Василия Розанова - это сугубо индивидуальный способ освоения мира в художественно-публицистической форме или же проявление коллективной ментальности? Чтобы уйти от голословности, приведем некоторые цитаты: «Община важнее личности. Пусть даже эта личность будет Сократ или Спиноза». Или: «Сам я постоянно ругаю русских. Но почему я ненавижу всякого, кто тоже их ругает? И даже почти только и ненавижу тех, кто русских ненавидит и особенно презирает. Между тем я бесспорно презираю русских, до отвращения. Аномалия». И последняя: «Счастливую и великую родину любить невелика вещь. Мы ее должны любить именно когда она слаба, мала, унижена, наконец, глупа, наконец, даже порочна. Именно когда наша "мать" пьяна, лжет, и вся запуталась в грехе - мы и не должны отходить от нее» [2, с. 104]. Боюсь показаться спорным, но в этих цитатах, как на ладони, многие идеи русской литературы девятнадцатого века в целом. И поиски соборности, и грех самоуничижения, и гениальные прозрения, и мессианизм. И все это в то же время - проявления коллективной ментальности, реализовавшаяся в слове коллективная ментальность. Ибо так чувствовали пусть не все, но многие. Ибо эти мысли лежали в основе интеллектуальных поисков целых поколений умных и талантливых людей. Ибо то, что Розанов выражал эпатирующими читателя замечаниями, переливалось, да простятся мне метафоры, в крови нации.

Если же мы обратимся к белорусской литературе, то в определенном смысле зеркальным отражением коллективной ментальности могут служить нам талантливейшие произведения Владимира Короткевича. Здесь нет необходимости цитировать широко известные работы этого непростительно рано (в том числе и для нации) ушедшего человека. Но перелистайте уже канонизированные в общественном мнении «Дикую охоту» или «Черный замок Ольшанский» и вы сразу почувствуете иногда сложно выразимый словами дух нации, его естество, часто скрытое от постороннего глаза понимание сути вещей и особое, ни на кого не похожее мировосприятие.

Владимир Короткевич гениально увидел и смог донести до нас не просто описание первобытных чувствований белоруса, не только прочувствованную боль за его жизнь, часто бездарную, иногда безобразно-дикую, - это, к слову, не менее талантливо показывали и иные классики белорусской литературы. Заслугой этого человека была непоколебимая уверенность в жизнеспособности белорусской нации, неисчерпаемая любовь к ней - и все это через слезы, кровь, дикость, колтуны в волосах и гротескное описание шляхтичей. Было бы глубокой ошибкой полагать, что коллективная ментальность отражается, воплощается в культурной традиции исключительно в позитивном духе, только в жизнеутверждающем аспекте. Достаточно часто - и творчество Владимира Короткевича тому свидетельство - дух нации пробивается к самоутверждению через тернии самокритики, безжалостное вскрытие гнойников, разного рода негативизм. Но ведь никто и никогда не доказал, что самореализация нации, того или иного этноса осуществляется более продуктивно через смех, чем через слезы, через бодрое самовосхваление, нежели трезвое осмысление и своего места в прошлом и понимание сути настоящего. Достаточно вспомнить в этой связи ряд произведений Г о- голя, где бичевание недостатков вполне конкретного общества и конкретной нации для некоторых современников стало перерастать в уничтожающие эту нацию и это общество концепты. На что Гоголь отвечал: «Выдумывать кошмаров я не выдумывал, кошмары давили мою собственную душу: что было в душе, то из ней и вышло» [3, с. 99].

Коллективная ментальность - в определенном смысле тайна. Но это национальная тайна, национальное достояние, национальное воплощение. Англичанин Томас Карлейль, размышляя об этом феномене, в своем известном труде о героях привел историю с башмаками писателя, лингвиста С. Джонсона. Джонсон был беден и, будучи студентом Оксфорда, ходил в изодранных башмаках. Сочувствующие ему сокурсники купили и тайком поставили ему под дверь хорошие башмаки. А он, найдя их, выбросил в окно. И «моралите» по этому поводу Томаса Карлейля: «Будем стоять на нашем собственном основании, чего бы это нам не стоило.

Будем ходить в таких башмаках, какие мы можем сами добыть себе, в мороз и по грязи, но только открыто, не стыдясь; будем опираться на реальность и на сущность, которые открывает нам природа, а не на видимость, не на то, что она открывает другим, не нам» [4, с. 145]. Такого рода ригоризм, совсем в античном духе, представляется нам вполне оправданным и в рамках современной действительности. Ведь коллективная ментальность, если позволено будет так выразиться, самотождественна, то есть ее проявления в традициях, культуре целом не могут перерастать свои собственные рамки. И все попытки искусственно навязать нации не свойственные ей образования рано или поздно отторгаются, как инородные тела. Любопытно в этой связи проследить некоторые аспекты взаимовлияния коллективной ментальности и генезиса государственности.

В каком-то смысле можно утверждать, что нация должна «дорасти» до государственности, ибо последняя есть не просто один из многочисленных феноменов человеческой деятельности, но «самовыражение» духа, воплощение устойчивого, сбалансированного существования этноса. На наш взгляд, применительно к взаимовлиянию коллективной ментальности и государственности как социологического понятия может существовать два основных подхода. Первый связан с пониманием неразрывной связи истории, в частности, белорусского народа с развитием восточного славянства в целом, фактической нерасторжимости русского, белорусского, украинского этносов. Второй основан на признании сущностной специфики каждого из обозначенных социальных формирований в рамках, скажем, общеевропейского либо общемирового контекста. Каждый из данных подходов достаточно полно апробирован в национальной, интеллектуальной традиции и нет необходимости в их конкретизации. То, что требуется в рамках заявленной нами проблематики, так это демонстрация механизма (гносеологического, эвристического) взаимосвязи коллективной ментальности и процесса становления государственности в стране.

На наш взгляд, здесь целесообразно выделить следующие моменты.

Первое. Вне понимания специфики коллективного менталитета процесс формирования национальной государственности будет выглядеть, как минимум, неполно. Акцентирование внимания исключительно на феноменах социально-экономического либо политико-мировоззренческого характера могут быть продуктивными лишь в определенных пределах. А именно тех, где речь идет о концептуальном подходе, теоретическом выражении базисных категорий. Скажем, вполне понятен марксистский подход к процессу формирования государственности, основанный на таких дефинициях, как «классовость», «партийность», «экономический базис» и «политическая надстройка». Но можем ли мы в полной мере говорить о «гносеологическом удовлетворении» результатами такого рода подхода? Практика показала, что нет, не можем. И дело здесь вовсе не в том, что сменился политический, а, следовательно (в большой мере) и методологический вектор обществоведческого анализа. Речь о другом: «государственность» вовсе не является сугубо абстрактной категорией, лишенной каких бы то ни было «живых» характеристик. «Государственность» есть, в определенном смысле, воплощение национального характера и национальных традиций. Так, например, сложно представить себе в Беларуси ту или иную модификацию восточных деспотий, равно как и «свободное государство» по прообразу Североамериканских Соединенных Штатов. Ни то, ни другое не соответствует ментальности белоруса, не вписывается «в рамки» коллективной ментальности. Американский ковбой, скачущий по прериям и готовый на любой безрассудный (внешне) поступок, воспринимает окружающий его мир как безграничное пространство, предназначенное Господом для его индивидуальной жизни. Время, имеется в виду социальное время, вообще в данном контексте не имеет никакого значения. Для белорусского же обывателя мир традиционно имеет гораздо более узкие как пространственные, так и временные рамки. А пространственно-временная «узость» мышления есть прямое следствие соответствующей коллективной ментальности. Обратите внимание: наших литературных героев меньше всего волновало то, что «за горизонтом», мечтания же о «новой прекрасной жизни» вкладывались разве что в уста «героев-смертников» вроде коротке- вичского Светиловича. Как правило, в эпицентре фабулы находилась либо «Дрыгва», либо - в той или иной интерпретации - «Зямля», либо угнетающая человека социальная субстанция - война, голод, нищета. Наша литература практически вообще не знает такого жанра, как социальная фантазия - скорее всего потому, что подобного рода представления не закреплены на ментальном уровне.

Второе. Ментальность, как таковая, напрямую не определяет те или иные константы того или иного социума. Ментальность всегда «действует» опосредованно: через литературные произведения, идеологические концепты, правовые доктрины. Проще говоря - через интеллектуальную и практическую (трудовую, политическую и т. д.) деятельность человека. Иногда и «следы» влияния ментальных факторов обнаружить непросто. Однако несомненно, что тот или иной государственный выбор, та или иная подвижка в общественном сознании во многом коренится в феномене коллективной ментальности. В этой связи может последовать закономерный вопрос: какие именно факторы обусловили нынешний выбор белорусского народа? Ответ может носить следующий характер. Пресловутая толерантность обусловила не конкретный выбор действующего президента, а привела в движение социальнопсихологические механизмы, благодаря действиям которых данный выбор стал возможным. Говоря другими словами, произошло как самоотождествление «коллективного избирателя» с конкретной личностью, так и своеобразный «перенос», «наложение» собственного мироощущения на мироощущение конкретного политика. И абсолютно никто, кроме нас самих не виноват в том, что это мироощущение именно такое, а не какое-либо другое. Это та данность, которая объективно «задана» социуму в виде, форме конкретного выбора. Конечно, нет никакой необходимости говорить о прямой связи конкретных форм государственности с особенностями менталитета нации. Было бы достаточно недальновидно (в теоретическом аспекте) усматривать некую прямую зависимость, скажем, республиканской формы правления с созерцательностью или терпимостью, заложенными в национальном характере. Речь идет именно об опосредованном влиянии тех или иных национальных характеристик, на конкретные формы политико-государственной практики. Кроме того, всегда присутствует взаимовлияние, заимствование, даже некоторая (в смысле не имеющая ныне статуса общецивилизационной) общечеловеческая парадигма социального развития. Однако тот факт, что государственность в конкретной стране приняла именно эти конкретные формы, свидетельствует не только о мировом опыте, социальных и экономических предпосылках данного выбора, но и глубинных традициях коллективной ментальности.

Третье. Не вызывает сомнений тот факт, что коллективная ментальность определяет и генезис государственности. То есть данный феномен присутствует на всех этапах нашей истории, на каждом из них существенно влияя на формы и характер белорусской государственности. Причем важным является здесь соображение, которое коренится в признании генезиса самой ментальности. На наш взгляд, на первоначальных, «родовых» этапах становления белорусской государственности (XI-XII вв.) ментальность белорусов не была столь ярко выражена, как, скажем в период образования Великого Княжества Литовского, да и сегодняшний день. Во всяком случае, никто и никогда не говорил о «толерантности» полоцких князей - судя по всему потому, что ее вообще не было. Однако с течением времени усиливались одни черты характера белорусов и ослаблялись иные. В данном случае перед нами не стоит задача конкретизации данного процесса. Важно подчеркнуть, что генезис ментальности у белорусов, связанный с доминированием толерантно-неагрессивных черт характера шел фактически одновременно с ослаблением государственных начал. Несложно заметить, что эволюция государственных форм в стране шла от сильной централизованной княжеской власти (Полоцк) через разного рода государственные «кондоминиумы» (ВКЛ, СССР) к реальной государственности на современном этапе. Далее можно смело констатировать, что нарастание и углубление процесса национального самосознания неизбежно приводит к формированию национальной государственности.

Четвертое. Представляется необходимым адекватно оценить роль религиозного фактора как в процессе формирования коллективной ментальности белорусов, так и хода государственного строительства. Тезис, который выносится на рассмотрение, может быть сформулирован следующим образом: выбор православия был предопределен, среди прочих факторов, ментальностью нации, однако, в свою очередь, православие закрепило и сохранило тот исторический тип ментальности белорусов, который сегодня мы можем охарактеризовать как современный. Без всякой мистики и предопределенности: православие пришло именно на ту землю, где существовали ментальные предпосылки его сохранения. И именно оно, православие, скрепило и сцементировало догматически существующее положение вещей. Рассматривая данный вопрос, нельзя не признать, что и униатство в определенном смысле соответствовало белорусскому национальному характеру и белорусской национальной традиции. Тем не менее униатству как конфессии и соответствующей богослужебной практике не нашлось места в общественном сознании, например, современных белорусов. И здесь нет необходимости привлекать для объяснения данного феномена исключительно исторические факторы (то есть кто и когда кого завоевал, что и зачем разрушил, в связи с какими обстоятельствами перебежал в иной лагерь и т. д.). Дело в ином: униатство несло в себе, как родимые пятна, родовую сущность католицизма. С централизацией (государственно-иерархически-догматической) последнего, его наступательностью (тем, что В. Розанов называл «мужским началом» в христианстве в отличие от «начала женского» - православия), рационализмом, а не стихийной созерцательностью, приматом папского авторитета.

Добавлю к этому соображения публицистического характера. Как-то пришлось дискутировать с униатским священником, достаточно откровенно подвергшим зачастую справедливой критике православных священников: дескать, они (в массе) и малообразованны, и белых воротничков у них нет, и капуста в бороде, и выпить не дураки. Да, - отвечал я ему, - с этим спорить сложно. Но именно поэтому у вас, униатов, и нет шансов на белорусской земле. Потому что вы, по своей ментальной сути, чужие на этой земле. Дело в том, что православный священник есть «следствие» данного конкретного состояния общества: его культуры, его привычек, его понимания сути вещей. Любое «пришлое» влияние в этой связи бесперспективно. И эта констатация относится не только к белорусскому обществу. Полагаю, что, то же самое можно сказать и об обществе польском в котором доминирует католицизм, и африканской традиции верить исключительно в «черного Христа». Нельзя не учитывать и того, что рационализм, а также то, что русские публицисты девятнадцатого века называли «па- по-цезаризмом», никак не сопрягается с ментальностью белорусов. И дело здесь, повторюсь, не в пресловутой «памяркоунасці». Суть в самих механизмах выбора, которые как раз и заложены на уровне генном, ментальном. Не претендую ни на какие обобщения, однако несложно заметить, что, скажем, конфликт в Северной Ирландии между католиками и протестантами коренится не только в современных реалиях, но и в традициях народа, причем вовсе не только экономического характера. Некоторые вещи мы передаем следующим поколениям «в крови», и никто не знает, что еще может проявиться в нашем собственном национальном сознании в ближайшие лет пятьдесят.

Пятое. Теоретически несложно представить неукорененность государства как силы, противостоящей конкретной личности, в общественном сознании белоруса. Мы до сих пор не можем сказать, что «срослись» с государством. И корни этого процесса - в ментальных характеристиках нации. Надо признать, что нация не «чувствует» своей собственной истории, в том числе и тех государственных форм, которые развивались во времени на данном географическом пространстве. Несмотря на все историко-культурологические усилия, такая, скажем, аббревиатура, как ВКЛ, для белоруса в массе пустой звук. Отсюда стало общим местом требовать «восстановить историческую память», «возобновить традиции», «обратиться к седой старине». А результата как не было, так и нет.

Некоторые причины данного явления уже характеризовались выше. В данном же контексте хочется обратить внимание на следующее соображение. Ментальность, если можно так выразиться, «мудра» и «избирательна». Она сохраняет лишь то, что позволяет нации сохранить себя в истории. Если агрессивные, кровопролитные эпохи белорусской истории не закрепились на ментальном уровне, то, видимо, в этом была некая необходимость, связанная именно с процессом национального самосохранения. Ведь почему мы не можем себе представить белоруса, садящегося на шершавого конька и собирающегося в Палестину «воевать» гроб Господень, да с железной палкой под мышкой, да осеняющего себя крестным знамением в знак богоугодности данной акции? Прежде всего потому, что это противоречит и сути вещей, и нашему нынешнему пониманию собственного прошлого. Мы не такие, мы иные. И этим, в принципе, все сказано. Отсюда основной вывод: не надо реанимировать то, что не закреплено в национальной памяти. Такого рода «традиции» - блеф. Обратите внимание: сложно вытравить из нашей памяти процессы, связанные с последней войной. Скажут: так ведь это именно потому, что она «последняя». Полагаю, что это ошибочный вывод. Ибо эта война закреплена и в виде памятников письменности, и в форме материальных свидетельств, и на генном уровне. Да дело не только в последней войне. В Бресте не столь давно мастер-эмальер Н. Кузьмич восстановил известный крест Евфросинии Полоцкой. И ни у кого, ни разу не возникла мысль о том, что это «не нужно», что это нам «чуждо», что это не вплетено в единую историческую ткань нации. То есть то, что есть, это наше, а то, что восстанавливается по принципу археологических раскопок и навязывается, как лотерейный билет в советские времена, может быть интересным лишь как музейный раритет, реликт нашей истории.

Государство - одна из необходимых форм человеческого существования. Вот только эта истина одними народами осознается достаточно рано, в эпохи, отдаленные от нас тысячелетиями, а другими исторически позже. Такого рода «осознание» сопровождается соответствующими процессами в коллективной ментальности: идет процесс «вживания» одного в другое, причем «базис» вычленить достаточно сложно. Да и есть ли в этом необходимость? Возможно, наш теоретический интерес вполне удовлетворит простая констатация того факта, что коллективная ментальность и процесс развития государственности есть взаимосвязанные стороны единого процесса, разворачивающегося в истории? А современникам остается «немногое» - отделить «живое» от «мертвого» в собственной истории, развить реальные, не мифологические силы, имеющиеся в обществе, понять главное: то, какими мы осознаем себя и наше собственное прошлое и есть историческая правда. Да, «мертвые» могут держать «живых», но они не могут запретить живым, жить.

В этой связи достаточно интересно обратиться к категории «модернизация», за которой - процесс достаточно сложной взаимосвязи важнейших констант нашего бытия. Первый тезис можно обозначить в следующем виде: успешной будет лишь та программа модернизации, которая учитывает как особенности коллективной ментальности того или иного народа, так и сложившиеся стереотипы в сфере государственного строительства и управления. Учитывать стереотипы надо вовсе не для того, чтобы «не поступаться принципами», а с целью понимания особенностей национальной психологии, поведенческих стереотипов и именно для того, чтобы модернизаци- онные проекты стали реальностью. Вот, скажем, Союзное государство России и Беларуси: какие модернизационные проекты с целью активизации интеграционных процессов можно предложить и как они «корреспондируются» с обозначенными нами выше категориями? Иногда думаешь, что те проблемы, которые имеют место в союзном госстроительстве, во многом связаны с тем, что большинство людей воспринимает новую государственную структуру как аналог СССР и ищет в новых формах старое содержание. То есть, в коллективной ментальности заложены стереотипы, которые образовались за последнее столетие, и они, эти стереотипы, играют как позитивную (интеграционную), так и негативную, связанную с непониманием особенностей нынешнего этапа государственного строительства, роль. Ведь Союзное государство - вовсе не аналог СССР, однако понять и объяснить это - в рамках общественной психологии - непросто. Полагаю, что важным направлением деятельности как раз и может быть разъяснение сути и специфики нового государственного образования - конечно, в том только случае, когда у самого объясняющего и разъясняющего субъекта есть понимание сути этих процессов. Причем важно отслеживать общественные настроения и не ломиться в открытую дверь, скажем, не доказывать выгоду и эффективность совместных экономических проектов. Гораздо важнее видеть складывающийся баланс сил и пробовать влиять на его формирование в нужном направлении. Так, например, если для широкого круга белорусских граждан не ясно, как в будущем государстве будет решен беспокоящий их «кавказский фактор», то этому фактору надо уделить особое внимание, опять-таки в том случае, когда существует ясность по поводу сути такого рода межнациональной политики. Ведь толерантный среднестатистический белорус серьезно опасается возможного проживания «в одной квартире» с выходцами с Кавказа, отличающимися иной ментальностью, иным характером, иными привычками и способами решать возникающие конфликты. Об этом, кстати, публично не говорят, а ведь данная констатация выступает мощным тормозящим фактором, хотя и скрытым, латентным фактором.

Второй тезис: успешность модернизационных проектов во многом будет зависеть и от того, насколько верно мы выстроим известную дихотомию «национальное - интернациональное» или «национальное - глобальное». Почему именно эту дихотомию? Дело в том, что мы только-только сформировали и укрепили национальное государство, мы столь много говорили о важности этого первого реального белорусского государства (вплоть до объявления этого феномена национальной идеей), что неожиданное отступление в сферу «глобального», «интернационального» (пусть в форме Союзного государства), сама постановка вопроса об утрате каких-то признаков суверенитета должна быть четко обоснована и объяснена. Здесь, кстати, существуют серьезные теоретические затруднения (о политических, экономических и иных - в ином контексте). Обозначу лишь одно. Когда-то говорили о «слиянии наций через их расцвет». Понимался этот тезис широкими массами с трудом, возможно, потому, что аналога, прецедента так и не случилось. Что-то похожее происходит и сейчас. То есть, часто можно услышать, что Союзное государство даст огромные возможности для успешной реализации модернизационных проектов именно путем интеграции. То есть, чем глубже интегрируемся, тем больших успехов достигнем. Но в ответ на это можно услышать резонный довод ряда российских политиков: тогда давайте жить в одной государстве, большей степень близости быть просто не может (опять - аналог с СССР). По известным причинам этот подход неприемлем, но значит ли это, что «предельной глубины» (это что-то похожее на «интеграционный коэффициент») интеграции мы так и не достигнем и вообще, что это такое, предельная глубина?

Еще одно соображение, связанное с особенностями национальной психологии. Белорус традиционно с недоверием относится к разного рода модернизациям. Точнее: модернизация воспринимается как необходимая перспектива в том случае, когда она связана с некими вполне конкретными вещами, то есть, здесь важен прагматический подход, основанный на конкретных цифрах и конкретных программных установках. Вот показали на днях новую машину минского автозавода, и любой непредубежденный человек понимает, что если это модернизация, то он «за» такую модернизацию, за подобные программы. Но большинство разговоров об инновациях не вызывают общественного интереса по одной простой причине: за ними чаще всего не стоит конкретная разработка, а разговоры «вообще», которые мало тревожат обывателя.

И, конечно, надо «развязывать» руки ученым университетских центров для того, чтобы требования «модернизации» не превратились в очередной расхожий лозунг. Если, например, польский профессор имеет учебную нагрузку в 210 часов в год, то требования к нему в части научной отдачи вполне оправданны. Если белорусский профессор имеет 700-800 часов учебной нагрузки, то говорить об инновациях можно разве что в рамках перспективы коммунистического толка. Вообще модернизацион- ный процесс имеет смысл «заземлить», то есть, действовать по принципу «лучше меньше, да лучше». Наметился прогресс, индекс цитирования позитивный, есть хотя бы промежуточные результаты, признанные научным сообществом - открывать финансирование для такого рода участников процесса, не ждать нобелевских прорывов.

Литература

  1. Данилевский, Н.Я. Россия и Европа. - М., 2011.
  2. Розанов, В.В. Избранное. - Мюнхен, 1970.
  3. Гоголь, Н. Сочинения. Издание 12-ое. Том 5. - СПб., 1894.
  4. Карлейль, Т. Теперь и прежде. - М., 1994.

<< | >>
Источник: А.А. Лазаревич [и др.]. Беларусь и Россия в европейском контексте : проблемы государственного управления процессом модернизации : Материалы международной научнопрактической конференции, г. Минск.. 2011

Еще по теме КОЛЛЕКТИВНАЯ МЕНТАЛЬНОСТЬ И ГЕНЕЗИС ГОСУДАРСТВЕННОСТИ: АСПЕКТЫ ВЗАИМОВЛИЯНИЯ Б.М. Лепешко:

  1. КОЛЛЕКТИВНАЯ МЕНТАЛЬНОСТЬ И ГЕНЕЗИС ГОСУДАРСТВЕННОСТИ: АСПЕКТЫ ВЗАИМОВЛИЯНИЯ Б.М. Лепешко