<<
>>

2. НЕГАТИВНОЕ, ИЛИ СВОБОДА, ИЛИ ПРЕСТУПЛЕНИЕ

То, о чем говорилось прежде, имело в качестве принципа единичность; имеется абсолют, подведенный под понятие, все потенции выражают определенности, безразличия являются формальными, всеобщностью, противоположной особенности, или особенность становится без- различной только в соотношении с более низшими особенностями, и сами эти безразличия опять же суть определенности.
Таким образом, здесь просто нет ничего абсолютного; каждое может быть снято. Безразличие, абсолютная целокупность всякой потенции не существует в себе, она находится под формой, которая является подчиняющим. Снятие определенностей должно быть абсолютным снятием, включением всех определенностей в абсолютную всеобщность.

Это включение абсолютно и позитивно, но оно также и чисто негативно. Подобно тому как в изложенном выше абсолютная форма выражалась как существование противоположности, так теперь она выражается в своей противоположности или в уничтожении противоположности.

По если это уничтожение чисто негативно, то оно является диалектическим, познанием идеальности и реальным снятием определенности; если отрицательное пе фиксируется, то оно не существует в противоположности, таким образом, оно существует в абсолютном. Абсолютная нравственность возвышается над определенностью благодаря тому, что отрицательное снимает ее, но так, что объединяет ее с противоположным ей в чем-то более высоком, следовательно, оно не оставляет ее существовать в истине, полагая лишь с отрицательным значением, а снимает свою форму, или идеальность, посредством совершенного тождества со своей противоположностью, или идеальностью,— отрицательное как раз лишается отрицательного и делается абсолютно позитивным, или реальным.

Совсем другим является отрицательное снятие. Оно само есть снятие по отношению к снятию, противоположение по отношению к противоположению, однако таким образом, что в нем вместе с тем существует идеальность, форма, но в обратном смысле, а именно она удерживает идеальное определенное бытие единичности и определяет его, таким образом, как негативное, т. е. дает возможность существовать его единичности и противоположному бытию, не снимает противоположность, а превращает реальную форму в идеальную.

В том, о чем говорилось прежде, всякая потенция и всякая реальность потенции является тождеством противоположений, абсолютной в себе самой. Она подводится под форму, но последняя есть внешнее. Существует реальное; форма есть нечто поверхностное; ее определенность является живой, неразличенной; хотя определенное и налицо, но не для себя самого; оно не определяется; его существо не полагается как определенное. Теперь форма существует как отрицательное существа. Реальное полагается как идеальное; оно определяется через чистую свободу.

Это превращение подобно тому, как если бы ощущение полагалось как мысль. Сохраняется та же определенность; ощущаемый красный цвет остается мыслимым красным цветом, но мыслимое определено в то же время как уничтоженное, снятое, отрицательное. Свобода интеллигенции возвела определенность ощущения красного во всеобщее, она не изъяла ее из ее противоположности другим определенностям, а только сделала ложную попытку совершить это. Она ответила на ощущение, включила его в бесконечное, но так, чтобы продолжала существовать и просто конечность.

Она превратила объективную идеальность времени и пространства в субъективную. Объективная идеальность есть бытие «другого», так что другие существуют наряду с ним; идеальность, бесконечность, во всех отношениях просто полагается эмпирически как всюду другое. Субъективная идеальность очищает бесконечность от этого разнообразия, придает ему форму единства, связывает с определенностью даже бесконечность, в объективной сфере лежащую вне ее, представленную как бытие другого, делает ее соответственно этому единством в виде абсолютной определенности субъективного, или идеального, в противоположность реальному. И если определенность как реальное, как ощущение, имела форму, бесконечность вне себя в виде поверхности, то теперь она связапа с ней. Так в практическом, которое в себе и для себя является отрицательным, налицо определенность, положенная посредством самой себя согласно рассмотренной выше потенции необходимости, налицо даже объективное, идеальное, всеобщее. Отрицание этого практического полагания есть восстановление первой, первоначальной, особенности противоположности. В то время как снимается объективность, вступают в силу неорганические объективные по- тенции. Убийство снимает живое существо как единичность, как субъект, но это делает и нравственность; однако нравственность снимает субъективность, идеальную определенность такового, а убийство — его объективность, полагает его как негативное, особенное, которое возвращается во власть объективного, из которого оно вырывает себя тем, что само было чем-то объективным. Абсолютная нравственность снимает субъективность непосредственно тем, что уничтожает ее как идеальную определенность, как противоположность, но дает возможность существовать ее существу и существовать именно в ней и реально делает так, что дает возможность существу живого быть тем, что оно есть; интеллигенция сохраняется в нравственности как таковая.

Это отрицательное, или чистая свобода, направлено, следовательно, на снятие объективного таким образом, чтобы идеальная, по необходимости лишь внешне поверхностная определенность, отрицательное, стала существом, следовательно, отрекла реальность в ее определенности, но зафиксировала это отрицание.

Однако это отрицание должно вызвать обратное действие. Так как снятие определенности является лишь формальным, оно продолжает существовать. Полагаясь идеально, оно сохраняется в своей реальной определенности; и жизнь в нем только нарушена, но не поднята на более высокую ступень, и посему эта жизнь должна быть восстановлена. Однако нарушение жизни нельзя устранить в его действительности (восстановление с помощью религии не направлено на действительность), нарушение же направлено на действительность, и реконструкция жизни может быть лишь формальной, поскольку она направлена на действительность как таковую, на фиксацию отрицания. Поэтому она есть внешнее равенство; отрицающее делается причиной и полагает себя как отрицательное безразличие, но в силу этого положение в нем должно быть перевернутым и отрицающее должно быть положено под ту же определенность безразличия, какая была тогда, когда оно полагалось. То, что оно отрицало, должно реально и в нем так же отрицаться и так же субсумироваться, если оно субсумировало прежде; и это перевертывание отношения является абсолютным, ибо в определенном разум может утверждать себя лпшь через равнозначные полагання обоих противоположений в качестве безразличия, т. е. неким формальным образом.

В абсолютной связи с преступлением находится справедливость возмездия. Здесь мы имеем дело с абсолютной необходимостью, которая их связывает, ибо одно есть противоположное другого, одно — противоположная субсумция другого. Преступление как отрицательная жизненность, как конституирующее себя в созерцание понятие подчиняет всеобщее, объективное, идеальное; и наоборот, справедливость возмездия как всеобщее, объективное, подчиняет отрицание, конституирующее себя в созерцание.

Нужно заметить, что речь здесь идет о реальном обратном действии, или обращении, и что идеальное, непосредственное обратное действие согласно абстрактной необходимости понятия вообще-то хотя и содержится, однако в этой форме идеальности является лишь абстракцией и чем-то несовершенным. Это идеальное обращение есть совесть, но лишь как нечто внутреннее, а не внутреннее и внешнее одновременно, нечто субъективное, но пе объективное в то же время. В том, чему преступник наносит ущерб по видимости внешне и как чему-то чужому для него, он идеально наносит ущерб непосредственно себе и снимает себя самого. Поскольку внешнее деяние есть в то же время и внутреннее, преступление, совершаемое по отношению к чужому, совершается так же и по отношению к себе самому. Но сознание этого своего собственного уничтожения есть субъективная, внутренняя, или нечистая, совесть. В силу этого оно несовершенно и должно представить себя как справедливость возмездия также и внешне. Поскольку оно есть внутреннее, несовершенное, то оно стремится к целокупности. Опо обнаруживается, выявляется и пробивается через себя самого до тех пор, пока не увидит перед собой внешнюю угрозу своей реальности и своего врага в виде идеального обратного действия, или возврата. Тогда оно пачи- нает освобождать себя, поскольку усматривает в себе начало своей реальности. Оно совершает атаку на себя, чтобы быть в состоянии защититься и посредством сопротивления, натиска успокоиться в том, что оно защи- щает от угрожающего отрицания самое общее требование, безразличие и целокупность, а именно жизнь, благодаря которой как раз совесть и есть определенность. Через победу в этой начатой борьбе вновь возникает влечение совести, и ее умиротворение наступает лишь перед опасностью смерти и снимается через нее. Однако с каждой победой, когда она приходит, усиливается страх, идеальная уничтоженность; она проникает в жизненную силу, принося с собой, таким образом, слабость и, значит, реальность справедливости возмездия и, если тут не появляется извне противник и нет налицо обращения суб- сумции в качестве реальности, создает ее.

а)

Первая потенция этого определенного таким образом отрицания является формальной в соответствии с подведением понятия под созерцание; уничтожение для себя, не будучи связано ни с чем другим, предполагает пе какой-то определенный изъян, а совершенно неопределенный, всеобщий, не направленный ни на что единичное, а направляющий себя против абстракции «образованного» (Gebildeten). Это природное уничтожение, или бесцельное разрушение, опустошение. Так природа поворачивается против образования, которое придает ей интеллигенция, а также против ее собственного производства «организованных», и подобно тому как элемепт, объективное, подводится под созерцание и жизнь, так в свою очередь элемент подводит под себя организованное и индивидуализированное и уничтожает их; и это уничтожение есть опустошение. Так в человеческом роде созидание перемежается с разрушением; если образование достаточно долго ломало неорганическую природу и во всех планах определяло ее бесформенность, то теперь подавленная неопределенность освобождается, и варварство разрушения обрушивается на «образованное», производит чистку и делает все свободным, одинаковым и равным. В наибольшем блеске опустошение проявляется на Востоке: Чингисхан, Тамерлан, как метлы божьи, тщательно вычистили целые части света. Северные варвары, которые постоянно нападали на южан, обладают определенностью рассудка, их неумение получать наслаждение, разнообразие которого они свели к минимуму, обладало поэтому определенностью; и производимое ими опустошение не является безразличным, опустошением только ради опустошения. Фанатизм опустошения, поскольку он является абсолютным элементом и принимает форму природы, по внешнему виду не преодолим; ибо в основе безразличия и неопределенности лежит различие и определенное; но он, как и вообще отрицание, содержит в себе свое отрицание; бесформенное стремится к неопределенности, но в то же время, поскольку оно не абсолютно бесформенно, оно подобно мыльному пузырю, который увеличивается до тех пор, пока не лопнет, рассыпавшись на бесконечно малые капли; из своей чистой единичности оп переходит в противоположное себе, абсолютную бесформенность абсолютной множественности и становится через это полпостыо формальной формой, или абсолютпой особенностью, и тем самым бесформенное совершенно теряет силу. Это продвижение разрушения к абсолютпому разрушению и абсолютному переходу в противоположное себе есть ярость, которая, поскольку разрушение существует целиком в понятии, должна бесконечно усиливать «чистое», противоположное, пока оно не станет противоположным себе и, следовательно, не уничтожит себя самого; находясь в положении крайнего члена, в абсолютной абстракции, ярость является влечением без всяких средств, абсолютным понятием в его полной неопределенности, беспокойством бесконечности абсолютного понятия, беспокойством, которое есть не что иное, как это последнее, и которое в своем уничтожении противоположностей уничтожает без разбора и само себя, реальное бытие абсолютной субъективности. Абсолютное понятие, непосредственная противоположность самой этой субъективности, реально, так как продукт является не просто тождеством субъективного и объективного, а чистой объективностью, бесформенностью.

Ь)

Это разрушение, подведенное под понятие, как отношение с различием и определенностью, обращено непосредственно против позитивного отношения различия. Природное опустошение, поскольку оно существует в опреде- ленности, может лишить только владения; предполагается, что оно существуеі в ней именно так и, значит, дает возможность преодолеть ее; безразличие владения, или право, никак не касается этого опустошения; оно существует лишь в особенности. Но моральное благодаря своей природе может быть интеллигенцией; одновременно оно объективно всеобще и, следовательно, в безразличном отношении с чем-то другим; уничтожение особенности такового,— и здесь нет места ни для какого иного уничтожения, кроме уничтожения нравственного существа,— есть в то же время уничтожение безразличия и полага- ние такового как отрицательного; положительное этого полагания состоит в том, что определенность как таковая сохраняется, но полагается она только вместе с отрицательной определенностью. Такое допущение существования определенности, но уничтожение безразличия признания есть нарушение права, явление которого в качестве реального уничтожения признания есть также разрыв соотношения определенности с субъектом; ибо признание признает это соотношение, которое в себе чисто идеально именно в качестве реального; в силу этого же признания безразлично, соединил ли субъект с собой действительно неразрывно, абсолютно определенность или это соединение положено лишь в относительной связи с ним, лишь в форме, в возможности; через признание сама относительная связь становится безразличной, а ее субъективность вместе с тем — объективной. Реальное снятие признания снимает также и это соотношение, такое снятие есть ограбление, или, поскольку оно направлено чисто на соотносимый объект, к р а ж а. В этом соотношении объекта с субъектом, которое имеется в собственности, определенность хотя и оставляется посредством уничтожения безразличия, или права, но остается при этом безразличной, похищенный объект остается тем, что он есть; но не субъект, каковой здесь в самом особенном есть безразличие соотношения. Поскольку теперь абстракция его соотношения с объектом не снимается, а в ней наносится ущерб ему самому, то снимается нечто в нем самом — и то, что в нем снимается, есть не уменьшение его владения, ибо оно не касается его как субъекта, а уничтожение его как безразличия через и в этом еди- ничном акте; ведь так как безразличие определенностей есть лицо и оно полагается здесь, то уменьшение собственности есть нанесение ущерба лицу; и здесь, в этой совокупной потенции особенности, оно необходимо является личным. Ибо непосредственно оно не является личным, если только нарушается абстракция соотношения субъекта с объектом; но эта абстракция как таковая не представлена в этой потенции, да и во всеобщем она не имеет еще своей реальности и опоры, а имеет ее лишь в особенности лица; и поэтому всякое ограбление является личным; соотношение лично, таким оно является обычно, если только оно реально или эмпирично, если владеющий видит объект своего владения перед собой или держит, или же содержит его под замком как-то иначе на территории, которую он считает пространством, занимаемым его владением; это эмпирическое отношение в качестве особенного выступает здесь как отношение данной потенции вообще; ибо в ней еще не указывается способ, каким эмпирическое отношение само приобретает характер безразличного, так что собственность защищалась бы не как эмпирическое отношение, т. е. как если бы идеальное отношение, не становясь эмпирическим, было бы реальным, п таким образом посредством нарушения идеального отношения владения в качестве собственности личное отношение пе было бы нарушено.

Кража здесь, следовательно, в такой же мере лична, как и ограбление; подведение владения, которое есть собственность, под вожделение другого или отрицание безразличия и утверждение количественно большей особенности по сравнению с количественно меньшей, утверждение подведения более различенной особенности под менее различенную — все это есть насилие не вообще, а по отношению к собственности, нли хищение также должно иметь противодействие себе, или обратную суб- сумцию. Как прежде, налицо принуждение, т. е. меньшая сила подводилась под большую силу, так наоборот, теперь большая сила полагается как меньшая; и согласно абсолютному разуму, это перевертывание отношения в себе и для себя является столь необходимым, когда прежняя субсумция действительно есть хищение. Но хищение есть лишь там, где нет отношения господства и рабства.

Но где оно существует, где один индивидуум является более безразличным, следовательно, более высокой потенцией, чем другие, там по природе нет хищения, поскольку оно является просто опустошающим и разрушающим (не потому, что оно было бы собственным хищепием); и в силу того что оно переходит в личное, одно лицо мерится силами с другим лицом, и принужденный становится рабом другого; это порабощение есть собственно явление того, что в этом отношении субсумции полагается каждому из индивидуумов; вне соотношения они не могут быть рядом один подле другого. Хищение есть единичная, не направленная на целокупность личности субсумция, и поскольку то, что делает это нанесение ущерба лицу делом всей личности, должно одержать верх, сделать перевертывание отношения реальным, поскольку один индивидуум полагается как целокупность, а другой — только как особенность, и реальность этого отношения есть порабощение, а явление становления такого отношения — принуждение.

В вышеизложенном отношении перевертывание его является абсолютно уничтожающим, поскольку само уничтожение абсолютно, следовательно, обратное действие подобно, например, действию, направленному против хищного животного, есть абсолютное принуждение, или смерть. Но здесь обратное действие не может быть просто возвращением захваченного ради личности, понесшей ущерб, оно может быть лишь моментом полагания господства и рабства с тем, чтобы в похитителе акт субсу- мироваиия стал реальным лишь для одного момента и для этой определенности в соответствии с определенностью совершающегося при этом личного оскорбления; однако поскольку нападающий не полагал в этом всю свою личность, то отношение также не может покончить с целокупностыо личности в отношении порабощения, а может существовать лишь для одного момента; рабство имеет место только в случае войны, в обоюдном противоборстве познающейся личностности или в случае нужды, в аспекте всей жизни, как, например, опять же война людей или вражда в природе; в противном случае обратное действие формально есть целостность этого отношения и включение в семью, однако, по материи это отно- шение есть столь же единичное и особенное; ибо тот, кто грабил, и к рабу также относится очень плохо, поскольку, оставаясь в особенном, он не выказал доверия всей собственной личности.

С)

Безразличие, или целокупность обоих этих отрицаний, направлено на безразличие определенностей или жизнь и всю личность; сомнительное перевертывание отношения, не будучи односторонним, когда отношение было бы полностью определенным и обязательным с одной стороны, также есть утрата личности через рабство, или смерть. Поскольку отрицание может быть лишь определенностью, то, для того чтобы целое было вне игры, определенность должна быть возвышена до целого. Но в силу того что она является личной, она непосредственным образом является целым; ибо определенность принадлежит лицу, которое есть безразличие целого; определенность отрицает особенность лица, она есть лишь абстракция, ибо в лице она абсолютным образом включена в безразличие; ущерб наносится живому. Но поскольку этому безразличию противостоит абстракция оскорбленной особенности, то в силу последнего живое полагается также и идеально, и оскорбленным является честь. Благодаря чести единичное становится целым и личностью; мнимое отрицание единичного есть лишь нанесение ущерба целому, и так начинается борьба целого лица против целого лица. О справедливости повода такой борьбы не может быть и речи; как только начинается борьба как таковая, справедливость оказывается на обеих сторонах, ибо полагается равенство риска, а именно самого свободного риска, так как на карту поставлено целое. Повод, т. е. определенность, будучи включенным в безразличие и положенным в качестве личного, есть в себе и для себя просто ничто также и потому, что чем-то он является лишь в качестве личного; и в качестве такового может приниматься любое, хотя оно и будет положено совершенно различным образом; в силу этого здесь нельзя полагать никакого исключения и никаких границ. Сила, или, скорее, насилие, полагается индивидуализированной: сила определяет субсумцию, и здесь, где вся реальная личность есть субъект, должно непосредственно выступить отношение господства и рабства или, если предполагается абсолютное равенство, невозможность такого отношения различия, следовательно, невозможность того, чтобы одно было безразличным, а другое различным, что в борьбе как абсолютном различии и взаимном отрицании получить безразличие и уладить спор можно только через смерть, в которой принуждение является абсолютным, и как раз через абсолютность отрицания утверждается его противоположность, свобода.

Нечто другое, однако, представляет собой неравенство в отрицании и односторонность борьбы, которая в этом случае вовсе не является борьбой; это неравенство, где субсумция, не колеблясь, находится просто на одной стороне, а средний термин полагается как возможность и именно благодаря этому как безразличие обеих, есть угнетение и если оно доходит до абсолютного отрицания,— убийство. Угнетение и убийство нельзя смешивать с отношением господства и борьбой; истинно несправедливое угнетение есть нападение на личность и нанесение ей ущерба способом, посредством которого совершенно снимается всякая борьба,— другому невозможно уберечь себя и тем самым положить борьбу. Однако сама по себе эта невозможность не может быть доказана и выявлена (итальянцы в качестве основы оправданности убийства из-за угла выдвигают непосредственность объявления войны в результате оскорбления); невозможность можно рассматривать как действительно наличную лишь тогда, когда нет налицо никакой обиды и убийство совершается вне всякой связи с чем-то личным, следовательно, ради хищения. Но если этому предшествует также и обида, следовательно, в игре участвуют личность и целостность, то обида совсем не является равной целокупному отрицанию в отношении к реальности; хотя здесь и задета честь, но честь — это не жизнь; и когда последняя ставится на карту, чтобы вернуть первой ее реальность, которая в качестве оскорбленной чести есть лишь идеальное, происходит соединение идеальности чести с ее реальностью, но происходит оно лишь благодаря тому, что понесшая ущерб определенность поднимается до совокупной реальности, и честь состоит в том, что на того, кто однажды отринул определенность, должна быть направлена целокупность определенностей, или жизнь; следовательно, на каргу должна быть поставлена собственная жизнь, вследствие чего только это отрицание единичности и делается чем-то целым, что ей и надлежит.

[Marg.: 3 потенции: а) убийство, Ь) месть, с) поедн- нок; средним термином является борьба, колебание. Поединок, личная обида индивидуума].

Целокупность отрицания должна быть представлена в трех своих формах.

аа) Грубая целокупность, абсолютное безразличие отрицания вне отношения к идеальности, есть превращение определенности в личность, непосредственное полагание реальности отрицания, или простое убийство; оно исключает признание этого отношения, знание другого во имя него самого не предполагает равенства риска, поскольку обида по своей материи совершенно неодинакова.

РР) Вторая потенция должна быть формальным безразличием, согласно которому субсумирование и перевертывание отношения существуют по закону равенства, по так, что это равенство как форма, как сознание парит над противопоставлением индивидуумов, не будучи сознанием и признанием таковых. Таким образом, отсутствует форма равенства, а также равенство риска; ибо риск есть не что иное, как становящееся отрицание; но здесь нет знания этого, безразличие здесь не в риске, оно является лишь материальным; отношение подводится под понятие. В этом равенстве налицо истинное реальное перевертывание отношения субсумции, и это — месть; каждое, что может быть умерщвлено, должно само сделать перевертывание отношения; но в качестве убитого [оно] есть лишь идеальное; возможно, что из его жизни, которая есть его кровь, вознесется лишь его дух, и (или) он будет всюду преследовать убийцу до тех пор, пока тот каким-либо образом пе сопоставит себя с реальностью и даже не раздобудет духу убитого тело, которое, поскольку оно уже не есть то же самое внешнее явление убитого, представляет собой всеобщее, и дух тогда обретет себе свою месть как судьбу; или же духу остается его собственная, принадлежащая ему реальная жизненность: он сохраняет свою плоть, а убийство губит только еди-

11 Заказ № 2938

ничный член и орган, тогда он принимает на себя еще живую плоть, семью, месть. Месть есть абсолютное отношение к убийству и единичному убийце; она есть не что иное, как перевертывание того, что положил убийца; последнее не может быть снято каким-либо другим способом и сделано разумным; от этого нельзя абстрагироваться, ибо положена действительность, которая как таковая должна иметь свое право установить как раз в соответствии с разумом противоположность установленного ранее; сохраняется определенность отношения, но внутри нее оно превращается теперь в противоположное; субсумирующее субсумируется; налицо лишь эта форма, которая изменяет себя. Целокупность этого отношения есть разумное, на передний план она выдвигает средний термин: безразличие справедливости, которое имеется в мести, но как нечто материальное, внешнее, входит в индивидуумы в качестве равного сознания становящегося отрицания, благодаря чему равной становится сама реальность этого становления. В силу этого как будто имеет место несправедливость, поскольку тот, кто совершил нападение, первую неравную одностороннюю субсумцию,— и в явлении обе противоположные субсумции должны представить себя также в качестве следующих одна за другой — должен быть в неправде, но посредством сознания пришел как бы лишь к равенству риска. Если речь идет о мести, то тот, кто был убийцей, и лишь он, также должен быть в свою очередь каким-то надежным образом субсумирован, и, значит, мстители должны избегать равенства сил и совершить месть или благодаря превосходству над насилием, или с помощью хитрости, т. е. путем обхода силы вообще. Но здесь в целокупности отношения содержится нечто другое; она как раз непосредственно настолько исключает единичность, что с точки зрения мести мстящий является не абстракцией, не чужим или же только чем-то единичным, а так же, как и нападающий, членом семьи. Но поскольку так, убийство не является абсолютным отрицанием, дух потерял лишь какой-то член плоти, и месть в столь же малой степени может быть абсолютным отрицанием. В целокупности мести форма должна быть положена в качестве абсолютного сознания и, та- ким образом, сам понесший ущерб, а не чужой, должен быть мстителем; таковым является только семья. Так же и обидчик не есть что-то единичное, он нанес обиду не в качестве единичного, а как член целого; он полагается в целокупности не как абстракция. Одновременно непосредственно через это полагается средний термин; отрицательным является как раз снятие превосходства бессознательности одного и равенства риска для обоих, борьба; при совершенно внешнем равенстве различие для отношения находится во внутреннем (поэтому борьба — божий приговор); одна сторона является лишь защищающейся, в то же время другая — нападающей, на стороне обиженного стоит .право, или эта сторона есть «безразличное», «субсумпрующее»; таковыми она является абсолютным образом потому, что через перевертывание отношения должно представить себя абсолютное равенство; до сих пор субсумирующее, оно становится суб- сумированным. Но с величиной еще живущего тела уменьшается утрата потерянной части, а вместе с тем и право; в силу того что особенность поступка обиженного включается в безразличие целого, становится делом целого, право, или безразличие, становится честью и тем самым равным для обеих сторон; посредством чести снимается нечистая совесть, стремление уничтожить себя, ибо честь есть стремление к субсумированию; обиженная сторона, которая полностью отнимает у себя единичность действия, каковое в качестве этой единичности не является ее действием, получает благодаря чести совершенно равное право, как, например, в случае единичной личной обиды обиженный,— через то, что он защищает свою жизнь. Равенство, перед которым исчезает сторона, представляющая право и необходимое субсумирование, есть война; в ней исчезло различие, присущее отношению субсумирования, и господствующим является равенство; обе — и борьба и война суть безразличия, различие есть внешнее, формальное для борьбы, не внутреннее, а нечто находящееся в абсолютном беспокойстве, постоянно переходящее от одной стороны к другой (Марс — перебежчик); превращение в субсумированное весьма неопределенно и допускает разрешение лишь в итоге. Разрешается же оно или через полную субсумцию части, кото- рая в себе бессмертна как целокупность, является не истреблением, а покорением таковой и рабством; здесь решает высшее, не пустяк первой обиды, а более или менее значительная сила целокупности, которая через борьбу подводит к равенству и к испытанию такового, бывшего прежде, когда отсутствовала соотнесенность одного с другим, чисто идеальным, чем-то мысленным, и покоряется решению, которое действительно будет более безразличным и сильным и, следовательно, может окончиться отношением господства. Или оно не доходит ни до какого абсолютного решения, которое затрагивало бы целостность целокупных индивидуумов, а они оказываются более пли менее равными; по крайней мере для эмпирического мгновения и при очевидном превосходстве одного оно не способно до конца определить реальпый характер отношения; хотя налицо как будто и был абстрактный перевес одного, но для этого момента борьбы пе реальный; между тем как силы, действующие в борьбе, необходимы для других естественных нужд, которые непосредственно не касаются борьбы, а относятся к внутреннему существованию целокупности и не могут быть использованы для борьбы; гнев (А-ирб?) утихает, ибо он есть чувство нереализованного отношения безразличия субсумирующего; он возвращается к чувству равенства, меж тем как реальность борьбы противоречит этому высокомерию гнева; и так устанавливается мир, в котором, будет ли одна часть занимать место субсумирующего, а другая — побежденного и откажется от единичных определенностей, или обе прекратят борьбу, завершив ее чувством полного равенства, они полагаются в прежнем несоотнесенном, безотносительном различии и, следовательно, с прекращением соотнесения прекращается также и всякий интерес. Применительно к противоположностям разумность этой целокупности есть, таким образом, равенство безразличия; средний термин — бытие такового в качестве «одного» в его полной смещенпости и в его неопределенности.

<< | >>
Источник: ГЕГЕЛЬ. Политические произведения / Издательство “Наука” АКАДЕМИЯ НАУН СССР. 1978

Еще по теме 2. НЕГАТИВНОЕ, ИЛИ СВОБОДА, ИЛИ ПРЕСТУПЛЕНИЕ:

  1. Апофатизм, или Негативная теология
  2. Какая ответственность предусмотрена за неуплату или неполную уплату сумм налога или сбора?
  3. Третья ступень понимания мира - позитивистический или механический подход; прогресс или регресс?
  4. § 4. Преступления против личной свободы
  5. Глава 17. ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПРОТИВ СВОБОДЫ, ЧЕСТИ И ДОСТОИНСТВА ЛИЧНОСТИ.
  6. Глава 19. ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПРОТИВ КОНСТИТУЦИОННЫХ ПРАВ И СВОБОД ЧЕЛОВЕКА И ГРАЖДАНИНА.
  7. ЭКСПЕРТНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ ЛИЦ ЖЕНСКОГО ПОЛАПРИ ПРЕСТУПЛЕНИЯХ ПРОТИВ ПОЛОВОЙ НЕПРИКОСНОВЕННОСТИ И ПОЛОВОЙ СВОБОДЫ ЛИЧНОСТИИ ПО ГРАЖДАНСКИМ ДЕЛАМ
  8. Глава 18. ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПРОТИВ ПОЛОВОЙ НЕПРИКОСНОВЕННОСТИ И ПОЛОВОЙ СВОБОДЫ ЛИЧНОСТИ.
  9. НЕ или НИ ?
  10. САМОДЕРЖАВИЕ ИЛИ ДЕСПОТИЗМ?
  11. «Лакейтель» или Мольтке?
  12. ДЕСПОТИЗМ ИЛИ СОГЛАСИЕ?
  13. Народ или страна?
  14. § 7. Исполнение приказа или распоряжения
  15. Страх или честь?
  16. VI. Диоген, или О тирании
  17. § 39. Рассудок или озарение?
  18. Триединство или двуединство?
  19. ГЛУПОСТЬ ИЛИ ИЗМЕНА?