<<
>>

НЕЗАВИСИМОСТЬ СОСЛОВИЙ

Германия не сумела разработать для себя тот принцип, который она дала миру, и не нашла в нем спасения. Она не положила его в основу своего государственного устройства и не преобразовала ленную систему в государство, подчиненное единой власти, но, стремясь остаться верной своей исконной склонности — прежде всего сохранить независимость отдельных частей от целого, от государства,— достигла полной дезорганизации.
Германия распалась на множество государств, чья способность к существованию утверждалась торжественными взаимными обязательствами и гарантировалась великими державами. Однако существование такого рода основано не на собственной мощи и силе, а целиком зависит от политики великих держав.

В чем же могла бы состоять подлинная гарантия существования этих отдельных государств?

При отсутствии подлинной государственной власти основой подобной гарантии могла бы быть только неприкосновенность самих издавна существующих прав, которые в силу своей давности и множества торжественных договоров подняты на недосягаемую высоту, исключающую возможность их нарушения; и вообще вошло в привычку рассматривать политическое положение отдельных государств как некую моральную силу и укоренять глубокую веру в его священную нерушимость, в результате чего оно превращается в нечто столь прочное и неприкосновенное, как нравы народа или его религия.

Между тем ведь нравы и религия также часто подвергались жестоким преследованиям, будь то посредством приказов или прямого насилия; мы совсем недавно были свидетелями того, как это происходило во Франции; и если подобные попытки, чреватые весьма серьезными последствиями, обычно оборачиваются против тех, кто их предпринимает, или, во всяком случае, приводят к весьма сомнительным результатам, то нельзя тем не менее отрицать, что религия и нравы также подвержены влиянию времени и в них постепенно совершаются малозаметные изменения.

К тому же нравы и религия, с одной сторопы, и государственные права — с другой, отнюдь не занимают одинакового места в жизни народа. Говорят, что нет ничего более святого, чем право; между тем уже в области частного права более высоким является милосердие, способное отказаться от своего права, а также право государства, которое может быть сохранено только в том случае, если оно в известной степени ограничит частное право,— ведь уже налоги, взимаемые государством, являются нарушением права собственности. Политические же права, претендующие на значение частных прав, заключают в себе внутреннее противоречие, ибо они как будто позволяют предположить, что носители столь нерушимых политических прав находятся в рамках своих правовые взаимоотношений под эгидой некоей могущественной власти. Однако в этом случае эти взаимные права были бы не политическими, а частными имущественными правами.

Государственное устройство Германии якобы предполагает возможность подобных отношений. Однако уже одно то обстоятельство, что не только отношения собственности, но и все те отношения, которые непосредственно затрагивают интересы государства, носят характер частноправовых установлений, являет собой внутреннее противоречие; поскольку же в Германии вообще нет больше государственной власти, то отпадает и возможность рассматривать политические права как частные права со свойственной им прочпостью и непоколебимостью, и эти права вступают тем самым в ранг общих политических прав.

Уважение же к общим политическим правам хорошо всем известно.

Мирные договоры, а они и являются теми документами, на которых зиждутся политические права и взаимоотношения государств,— всегда содержат преамбулу, в которой провозглашается дружба между держа- вами-коптрагептами; помимо такой преамбулы договор содержит определения и других отношений, особенно тех, которые лежали в основе предшествовавших несогласий. Сколь ни широко трактуется в преамбуле сохранение доброго согласия, совершенно очевидно, что понимать это буквально не следует.

Едва ли не одной Турецкой империи удалось занять в своих отношениях с другими державами такую позицию, которая обеспечивает ей мир, до того момента, пока на нее не будет совершено прямое нападение; и в самом деле европейским державам редко удавалось втянуть ее в войну, вспыхнувшую в результате столкновения их политических интересов. Обычно же взаимоотношения между государствами столь многосторонни, а установленные мирными договорами соглашения допускают столько толкований, что при самом точном определении всех возможных аспектов отношений всегда остается еще неисчерпаемое множество таких, по поводу которых могут вспыхнуть споры. Ни одно государство не посягает прямо и непосредственно на какое-либо определенное договором право; разногласия возникают обычно по поводу каких- либо недостаточно выясненных вопросов, они нарушают мир и, приводя к состоянию войны, вызывают неустойчивость и других точно определенных прав.

Подобное взаимное нарушение политических прав происходит только вследствие войны. Договоры и определенные ими взаимоотношения остались бы в действии, опи не нарушаются непосредственно, на них никто открыто не посягает; к договорам не относятся легкомысленно; однако как только начинаются споры по поводу неточно сформулированных пунктов и условий, все, установленное договорами,, теряет всякую силу.

Войны — их можно называть наступательными или оборонительными, по этому вопросу стороны никогда пе достигают соглашения — можно было бы считать несправедливыми лишь в том случае, если бы мирные договоры устапавливали обязательность нерушимого обоюдного мира; и если установление вечного мира или вечной дружбы между державами как будто носит такой характер, то это следует понимать с ограничением, соответствующим природе вещей: вплоть до того момента, когда будет произведено нападение или совершены какие-либо враждебные действия. Ни одно государство не может связать себя обязательством не сопротивляться враждебным действиям и сохранять мир, несмотря на вторжение вражеских войск.

Однако проявления враждебности могут быть столь разнообразны, что рассудок человека не способен предусмотреть все ее возможности, и чем больше определений, т. е. чем больше прав, установленных договором, тем скорее возникнет противоречие в понимании этих прав. Если одна сторона осуществляет предоставленное ей право в тех пределах, которые ей даны, она обязательно затронет какое-либо право, закрепленное за другой стороной. Для этого достаточно обратиться к манифестам и государственным документам, составленным при каком-либо несогласии между государствами; в них всегда содержатся обвинения в адрес противника и оправдание своих собственных действий!

Каждая сторона ссылается на свое право и обвиняет другую в его нарушении. Право, принадлежащее государ- ству А, парушено государством Б; однако государство Б настаивает на том, что оно осуществляло при этом свое право и поэтому не может быть обвинено в нарушении права государства А. Общество разделяется на сторонников того и сторонников другого, каждая партия настаивает на том, что право на ее стороне; и обе партии правы, ибо сталкиваются друг с другом сами права.

Некоторые гуманные люди и моралисты33 всячески поносят политику, видя в ней желание и умение извлекать из права выгоду для себя; они называют ее несправедливой в своей основе системой, а беспристрастные болтуны в нашем обществе, т. е. толпа, не имеющая ни каких-либо серьезных интересов, ни родины, чей идеал добродетели сводится к уюту пивного кабачка, возводят на политику обвинения в недостаточной верности, в отсутствии правовых устоев; они всегда принимают во всем участие и поэтому выражают подозрение ио поводу той правовой формы, в которой выражены интересы их государства. Если эти интересы совпадают с их собственными, они отстаивают и саму правовую форму; однако подлинной движущей ими внутренней силой являются именно их интересы, а не правовая форма, о которой идет речь. Если бы эти гуманные защитники права и морали обладали какими бы то ни было интересами, они могли бы понять, что интересы, а тем самым и права, могут прийти в столкновение и что противопоставлять интерес или столь ненавистную этим моралистам выгоду государства его нраву безрассудно.

Право государства — это его утвержденная договорами и получившая признание выгода; поскольку же в договорах всегда устанавливаются различные интересы государств, бесконечно многообразные в своем правовом выражении, то эти многообразные интересы, а тем самым и права, неизбежно должны прийти в столкновение друг с другом и только от обстоятельств, от соотношения сил, т. е. от политического суждения, зависит, будут ли находящиеся под угрозой интерес и право государства отстаиваться всеми возможными средствами; при этом ведь и другая сторона может сослаться на свое право, ибо ее противоположный интерес и, следовательно, ее право также обоснованны; поэтому война — или что бы там ни произошло — должна установить не истинность права той или другой враждующей стороны,— ибо истинны права обеих сторон,— а прийти к решению по поводу того, какое право должно уступить в этом столкновении другому. И решить это должна война именно потому, что оба эти столкнувшиеся права в равной степени истинны, и нарушить это равенство, создать возможность соглашения путем уступки одного права другому, может, следовательно, только нечто третье, т. е. война.

Пусть моральная сила прав будет непоколебимо установлена, но способна ли она сохранить их действенность? Из-за неопределенности прав могут возникнуть пререкания, из-за их определенности должны произойти их столкновения; и в этом столкновении право может отстоять себя, только опираясь на силу.

Если совершенно немыслимо, чтобы так называемые права немецких сословий существовали благодаря своей внутренней значимости в качестве некоей моральной силы и поскольку ввиду упомянутого столкновения нет и не может быть силы, способной отстоять эти права во всем их многообразии, в Германии должно было бы наступить состояние подлинной, не пассивной, а активной анархии, действие подлинного древнего кулачного права, которое в вечной распре из-за этих столь запутанных притязаний в каждый данный момент отдает предпочтение сильнейшему до той поры, пока более сильной не станет противная сторона.

Непосредственно предотвратил это земский мир34; слабым он принес покой, основанный на их немощи перед сильными, что касается могущественных сословий, то уже выше было сказано, что наследие Юлиха и Клеве послужило поводом к Тридцатилетней войне и что в данном случае, как и в ряде других —- например, при разделе баварского наследия,— дело решалось отнюдь не судом.

Однако разве число спорных случаев, послуживших поводом к войнам, не ничтожно по сравнению с множеством тех распрей, которые неизбежно должны были возникнуть при столь сложном переплетении прав и были урегулированы мирным путем? Нет! Они не урегулированы, а положены под сукно. Известно ведь, какой бесконечной сегыо неисчислимых процессов опутана немецкая знать; сколько процессов, начатых сто, несколько сот лет тому назад, не закончены до сих пор; более того, какое бесчисленное множество притязаний похоронено в архиве каждого княжества, графства, имперского города, любой аристократической семьи,— другими словами, сколько прав не получило своей реализации. Если бы все эти права внезапно заговорили — какой бы неумолкаемый гул перебивающих друг друга голосов раздался бы тогда!

Притязания — не что иное, как не получившие подтверждения права. Спокойствие в данном случае — не результат судебного решения, ибо решения не было, а страх лишиться своего права, ибо притязание все-таки предпочтительнее отвергнутого права, нерассмотренный процесс предпочтительнее проигранного; кроме того, это спокойствие объясняется также страхом перед могущественными властителями, которые в соответствии с новым всеобщим установлением обязаны были бы, защищая свои грапицы и свою землю, вмешаться в происходящее поблизости от них открытое столкновение, что не соответствовало бы интересам ни той стороны, против которой бы они выступали, ни той, которую бы они защищали. Таким образом, междоусобицы прекратились, земский мир принес спокойствие, т. е. не вынес решения по поводу противоречивых притязаний, а заставил их замолчать, в результате чего предмет спора остался в обладании того, кто им реально владел,— beati possidentes! — без какого-либо юридического решения этого вопроса. Следовательно, известное спокойствие достигнуто в Германии не вследствие того, что каждый владеет тем, на что он имеет право, что было бы положением, гарантируемым государством; гарантией спокойного существования сословий при их необычайном различии в силе является страх и политические соображения, а не прочность прав, от которых они зависят, не их собственная внутренняя сила.

При существующем и, как мы показали, неизбежном отсутствии государственной власти — неизбежном, ибо ее предмет, т. е. сохранение неизменяемых прав сословий, несовместим с наличием государственной власти,— может случиться, что все эти изолированные сословия, пребывая в обычном своем состоянии, при котором они исходят из общих интересов в той мере и когда это им желательно. вернутся к своему прежнему образу действий; не вступая в постоянный прочный союз, они сочтут целесообразным объединиться по своей доброй воле в дни тяжелых лишений или грозящей опасности и создать посредством такого сплочения своих сил необходимые в данный момент государство и государственную власть, способную действовать как внутри страны, если ущемляются их права, так и вовне при совершении какого-либо нападения на все сословия в целом или на одно пз них.

Такую необходимость вызвало некогда преследование протестантской религии; это было связано не с честолюбием правителей, оставлявшим их подданных совершенно равнодушными, а с сокровеннейшим духовным интересом людей. Нет вопроса, который заставил бы князей и их подданных сплотиться с таким единодушием, свободой и рвением, с таким забвением всякого соперничества, как вопрос религиозный. Любые другие проблемы в меньшей степени затрагивают людей; наряду с любыми другими проблемами возникают в памятп и утверждаются другие противоречивые интересы.

Между тем известно, какой позорный конец был уделом Шмалъкалъденского союза 3\ Для всего этого союза характерны были мелкие тщеславные устремления, и в самодовольном любовании собой и своим благородным делом члены его еще до каких-либо действий ощущали такое самоудовлетворение, что этот союз распался при первых же ударах. Однако некоторые члены этого союза держались храбро и довели дело до настоящих сражений; что же касается протестантской унии36 последующего столетия, то она уже самими ничтожными вопросами, которыми она занималась в момент своего возникновения, возвестила о всем ничтожестве своей сущности, впоследствии полностью проявившейся в ее деятельности.

Можно упомянуть еще об одном внутреннем объединении такого рода — о союзе князей37, направленном против Иосифа II, чьи действия вызвали опасения некоторых сословий. Идея этого союза обрела блеск благодаря имени как возглавлявшего его правителя, так и того, против которого этот союз был направлен, а также и благодаря тому, что множество писателей, в том числе талант- ливых, защищавших ту или иную сторону, сумели серьезно заинтересовать этим делом общество. Общественное мнение сыграло здесь, по-видимому, известную роль; если деяния Фридриха II окружали его имя ореолом славы, то они уже свершились, и результат их — переход Силе- зии к Пруссии, государственное управление, религиозные и гражданские законы в прусских землях — уже существовал; если для остальных земель Германии с этой стороны ждать было нечего и для них действительно ничего не было сделано, то в первые годы богатого событиями нового века в немецкой истории души людей еще волновала надежда. Однако если оставить в стороне общественное мнение и возникновение многих надежд или опасений, союз немецких князей не оставил следа в истории. Поскольку он не выразил себя в какой-либо деятельности, то и о его сущности сказать, собственно говоря, нечего. Независимость Бранденбурга от Германской империи существовала уже задолго до этого; возросла ли она или уменьшилась в результате деятельности союза князей — об этом ничего сказать нельзя.

Что касается свободно заключаемых против иностранных держав союзов, то в тех случаях, когда Германию не раздирали внутренние войны и она защищалась от внешнего врага, эти союзы занимали место собственно имперских войн (Мюллер38, с. 70. Союз с Вильгельмом Оранским39 против Людовика XIV40. Аугсб. союз 1688 г.). То, что совершали князья и сословия, было скорее свободным волеизъявлением отдельных кругов и ассоциаций, чем принятым в соответствии с законом, обязательным для всех государственным постановлением. Бранденбург выступает еще в рамках империи, однако не вследствие каких-либо обязательств по отношению к ней, но действуя самостоятельно и ставя перед собой в качестве основной цели корону прусского королевства.

Войны этого столетия были внутренними войнами.

В ходе последней войны с Францией, в момент, когда Германии угрожала серьезная опасность, как будто начался процесс образования единой воли, направленной на защиту Германии. Почти все немецкие государства приняли в этом участие; однако установить момент, когда все они выступали одновременно, невозможно. Наиболее могущественные из них, напротив, большей частью в ходе войны перестали принимать в ней участие.

После того как Вестфальский мир узаконил прежнюю независимость отдельных частей Германии,— хотя и в совершенно иных, изменившихся условиях, — и тем самым устранил для нее возможность превратиться в государство современного типа и создать государственную власть, опыт последующих лет показал, что дух времени стал иным и каждый отдельный человек не стремится более по своей доброй воле действовать в согласии со всеми другими на благо целого; теперь даже, в час самой настоятельной необходимости, когда самым непосредственным образом затронуты общие интересы, ждать каких- либо совместных объединенных действий не приходится.

Вестфальский мир придал отсутствию в Германии государства известную организацию. Писатели, подобно Hippolytus a Lapide41, отчетливо определили внутренний характер и тенденцию нации. Подписав Вестфальский мир, Германия отказалась от возможности утвердиться в качестве прочной государственной власти и отдалась во власть составляющих ее государств.

Можно, конечно, при желании рассматривать эту веру в добрую волю членов империи, на основании которой им было доверено общее благо страны, как проявление того духа добропорядочности, которым так гэрдится немецкий народ. В самом деле все обстоит прекрасно: с одной стороны, государственная власть распадается и сама отдает себя в руки отдельных сословий, с другой — выставляется требование, которое считается вполне реальным, чтобы эти отдельные сословия объединялись по своему свободному решению. Немецкие сословия, заключившие Вестфальский мир, сочли бы себя оскорбленными, если бы им высказали недостаточное доверие, предположив, что при создавшейся обособленности они могут отнестись без должного внимания к благу целого и действовать в соответствии со своими собственными интересами даже в том случае, когда их интересы не совпадают с интересами государства в целом или противоречат им. Общие государственные связи, обязанности каждого по отношению к целому, благо целого признано и утверждено самым торжественным образом, и в любом возможном КОНСТИТУЦИЯ ГЕРМАНИИ 145

столкновении по этому вопросу, пусть даже оно завершится жесточайшими войнами, каждая из враждующих партий заранее обосновывает свое право самыми убедительными манифестами и дедукциями.

Тем самым весь этот круг вопросов перемещается из сферы воли и собственных интересов в сферу представлений; при наличии общего желания действовать на благо целого, найти должный образ действий, наиболее соответствующий благу целого, должен был бы рассудок; и после того как определенный образ действий принят решением большинства, меньшинство должно было бы подчиниться ему. Однако там, где не только отсутствует государственная власть, но и каждое отдельное сословие имеет право заключать союзы, мирные договоры и т. п. в соответствии со своим собственным представлением о благе целого, этого в действительности не происходит и не может произойти. Если бы в период разобщенности и войны кто-нибудь (безусловно, только частное лицо, ибо для министра это невозможно) в самом деле простодушно поверил бы в то, что причина войны заключается только в отсутствии общего представления о том, какими средствами можно содействовать благу Германии в целом, и надеялся бы достигнуть согласия посредством воздействия на убеждения воюющих сторон, то своим прекраснодушием он только поставил бы себя в смешное положение; его задачей было бы внушить всем, что общий образ действий, который должен был бы быть всеобщим, соответствует особым интересам каждого отдельного человека.

Хорошо известен и всеми признан принцип, согласно которому этот особый интерес и есть самое главное; его нельзя рассматривать как нечто, противоречащее правам и обязанностям подданных или требованиям морали; напротив, каждое отдельное сословие должно в качество особого сословия пе жертвовать собой некоему целому, от которого ему нечего ждать помощи, а выполнять свой священный долг, заботясь в качестве правителя земли или магистрата имперского города о своей земле и своих подданных.

<< | >>
Источник: ГЕГЕЛЬ. Политические произведения / Издательство “Наука” АКАДЕМИЯ НАУН СССР. 1978 {original}

Еще по теме НЕЗАВИСИМОСТЬ СОСЛОВИЙ:

  1. 2. Сословие всеобщности
  2. . Глава 2 ПРАВОВОЕ ПОЛОЖЕНИЕ СОСЛОВИЙ
  3. Раса и сословие
  4. ВЛАСТЬ СОСЛОВИЙ
  5. 1. Низшие сословия и умонастроения
  6. 19. Правовое положение сословий в период абсолютной монархии
  7. Города. Городские сословия
  8. § XXXII. О судейском сословии
  9. Глава 1 ВОЗНИКНОВЕНИЕ, РАЗВИТИЕ И ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ ФОРМИРОВАНИЕ СОСЛОВИЯ ВОИНОВ
  10. Глава 4 ВОЕННОЕ СНАРЯЖЕНИЕ, ОДЕЖДА И ВООРУЖЕНИЕ СОСЛОВИЯ ВОИНОВ
  11. Благородное сословие и есаул Слабизьон
  12. А. СОСЛОВИЯ, ИЛИ ПРИРОДА ДУХА, РАСЧЛЕНЯЮЩЕГОСЯ В СЕБЕ САМОМ 121
  13. §11. КОРОЛЕВСКАЯ ВЛАСТЬ И СОСЛОВИЯ В АНГЛИИ