<<
>>

Параграф 8. Причины установления гегемонии

  Установление гегемонии не является чем-то необходимым ни при каких межгосударственных связях. Подобно тому, как в общественной жизни бывают такие парные отношения, как брак или дружба, при которых ни один из партнеров не играет главенствующую роль, бывают и союзы, в которых ни одно из союзных государств не обладает гегемонией по отношению к другим.
Как бывают коллегии без настоящего руководителя, бывают и федеративные системы без настоящего гегемона. Правда, любой союз государств нуждается в руководстве, выполняющем административные функции, но мы уже знаем, что это нечто иное, нежели настоящее руководство. И если даже за одним из государств-членов союза закреплено формальное лидерство, это еще не гегемония, а только возможный шаг к ней. Наиболее яркий исторический пример — Коринфский союз, который хотя и назывался по имени Коринфа, но находился под гегемонией Македонии. Так что следует поставить вопрос о том, какие особые причины вызывают или облегчают установление гегемонии, а какие, наоборот, затрудняют это или мешают этому.

Как и при любом руководстве, решающее значение и в данном случае имеет превосходство ценностей. На постоянно возникающий вопрос, необходима ли однородность между вождем и его последователями, нужно заранее ответить отрицательно. На уровне как минимум одной политически важной ценности, в военном, экономическом и культурном отношении любое государство-гегемон превосходит остальные. Только в том случае, если другие признают это превосходство, возможна гегемония, и наоборот, как только разрыв уменьшается, гегемония оказывается под угрозой. Гегемон, помогая другим преодолеть отставание, сам роет себе могилу.

Начнем с вопроса о расовом и национальном единстве или различии.

Развитые народы тяжело переносят чужеродную гегемонию. Агитация против Филиппа Македонского обосновывалось тем, что македонцы якобы не эллины, а оппозиция итальянских либералов австрийской гегемонии в эпоху Рисорджименто была не только протестом против абсолютизма, но и выражением национальной антипатии, позже переросшей в ненависть.

Только гораздо более высокая культура позволяет сохранять гегемонию, несмотря на резкие расовые различия...

...Особого внимания требует вопрос о том, какое влияние на возникновение гегемонии оказывает одинаковое или различное государственное устройство.

Гегемоном может быть и монархическое, и республиканское государство - в истории много соответствующих примеров. Можно даже сказать, что демократии чаще, чем монархии, нарушают те нормы самоограничения, которые препятствуют вырождению гегемонии во владычество. Примеры — афинская гегемония и французская история эпохи революции. Но демократии меньше, чем монархии готовы довериться чужеродным руководителям. Враждебный гегемонии партикуляризм играет при демократических режимах большую роль: достаточно вспомнить политику древнегреческих демократий или поведение германских земель после 1919 года. Обобщать подобные наблюдения, конечно, нельзя. Очень многое зависит от особенностей политической системы конкретного государства, от ее привлекательности для других. Спартанская система отталкивала, поэтому гегемония Спарты не могла быть длительной.

На первый взгляд кажется, что одинаковое государственное устройство способствует установлению гегемонии. На мой взгляд, наоборот, этому благоприятствует как раз то обстоятельство, что эти устройства разные. Каждый монарх считает себя равным другому и ему трудно ему подчиняться. Демократии основаны на принципах равенства. Поэтому их союзы - еще более плохая почва для гегемонии.

В случае союза двух конституционных монархий верх одерживает та, в которой власть парламента сильней. Пример - отношения Австрии и Венгрии после создания двуединой монархии в 1867 году. Венгры опасались, что австрийский абсолютизм приведет к австрийской гегемонии. Но созданный под их давлением австрийский парламент из-за межпартийной раздробленности оказался неспособным противостоять венгерской гегемонии, так как венгерский парламент был более сильным. На вопрос, какое влияние оказывает дифференцированность или недифференцированность круга государств, одно из которых становится гегемоном, на появление гегемона, ответ будет тот же, что и в учении об индивидуальном вождизме.

Чем дифференцированней группа, тем труднее выделиться вождю. По той же причине гегемония одного государства в Европе может быть только преходящей. Даже германские государства, расово и национально близкие, имели столь большие различия, что гегемонию над ними установить было трудней, чем где-либо еще. И подобно тому, как в группе, состоящей из правящего и зависимого слоев, вождь, чтобы возвыситься надо всей группой, опирается на более слабый слой, так и в союзе государств страна, стремящаяся к гегемонии, опирается на слабых. Так первыми союзниками Пруссии были мелкие немецкие княжества.

С установлением гегемонии тесно связано число членов союза государств. Нам уже знаком «закон числа»: чем больше людей в группе, тем больше возможностей управлять каждым лицом в отдельности и тем больше соответственно шансов для вождизма. Возможность как внешнего, так и внутреннего воздействия еще больше при сочетании большого числа и недифференцированности. По этому же закону возникает гегемония в группе государств.

Наряду с фактором числа играет свою роль и фактор расстояния. В своей книге «Личность и масса» (1929) Штилер верно замечает, что ощущение власти вождя зависит от того, насколько он сумеет сделать свою власть или власть своих представителей «вездесущей». Это в полной мере относится и к гегемонии в межгосударственных отношениях Понятно, что легче держать в узде своих соседей, чем отдаленные государства. Сегодня, когда технические средства сокращают расстояния, этот фактор играет меньшую роль.

Известны случаи, которые вроде бы противоречат перечисленным выше правилам. Так в древней Греции Беотийский союз, с одной стороны, и Этолийский и Ахейский союзы, с другой, не очень отличались друг от друга по составу, однако в Беотии гегемония существовала, а в двух других союзах - нет, равно как и в Этрусском союзе. Швейцарские кантоны имеют одинаковую политическую структуру и их столько же, сколько было отдельных государств в Германской империи в 1871 году, однако в последней была гегемония, а в Швейцарии нет.

Не развилась гегемония и в США, которых сначала было всего 13.

Дело в том, что в.США и Швейцарии были заранее приняты юридические превентивные меры против установления гегемонии. Швейцарским кантонам и американским штатам конституциями этих стран запрещено создавать особые союзы. Но влияние этих мер не было решающим.

В целом в поисках ответа иа наш вопрос мы должны в гораздо большей степени учитывать внеправовые факторы, способствующие установлению гегемонии, нежели правовые. Есть две причины - они могут действовать и вместе, — которые не дают развиться гегемонии. Закону числа может противодействовать большая дифференцированность данной группы государств или действию наших правил может мешать политическая структура этой группы, а также ее международное положение.

5. Когда мы изучаем причины установления гегемонии в каждом отдельном случае, мы видим пестрое многообразие. Каждый такой случай своеобразен, и эту его уникальность также необходимо учитывать. Часто речь идет не об одной, а о нескольких причинах и о взаимодействии разных мотивов.

С точки зрения руководящего государства важнее всего те направления, в которых проявляется его превосходство над другими. Во времена, когда политика и культ были едины, преимущества получали те, на чьей территории находились культовые центры. В мире, который стал более трезвым, главную роль играют военное и экономическое превосходство. Государство, сильное в обеих этих областях, обычно имеет и богатый внешнеполитический опыт. Его авторитет может быть подкреплен традицией, и тогда оно обретает «историческое превосходство». На этом в значительной степени основывалась гегемония Австрии в Германии и Италии. Наконец, большую роль играет также авторитет.

Разумеется, мало обладать превосходством - надо еще иметь волю его использовать. Любая гегемония возникает из стремления к власти, из воли к ее расширению. При этом не важно, чем конкретно это воля руководствуется... Можно утверждать, что в политике современного империализма стремление к гегемонии все больше обретает типичную форму расширения власти.

Обычно малые государства подчиняются добровольно, но бывает, что они становятся жертвами борьбы двух держав за гегемонию.

Слабые государства стараются прислониться к более сильным. Это стремление естественно, особенно если государство самим своим существованием обязано государству-гегемону... В этих случаях в первую очередь налицо желание получить защиту от более сильного. Возможно, большинство гегемоний возникло именно на этой основе. При этом причиной могут быть не только внешние, но и внутренние угрозы. Например, австрийская гегемония в Италии была обязана своим существованием страху абсолютных монархов перед революцией. Олигархии часто искали поддержку у зарубежных правительств и подчинялись им (пример - история спартанской гегемонии). Бывает также, что государства или союзы государств, ослабленные внутренней борьбой, прибегают для сохранения своего единства к посредничеству других государств, открывая им тем самым путь к гегемонии. Такое посредничество может быть и навязанным извне...

...Для государств, которые некогда играли самостоятельную роль в международной политике, а позже были оттеснены на второй план, труднее смириться с тем, что у них все в прошлом и необходимо подчиниться более сильному. Германские государства долго сопротивлялись прусской гегемонии не только из-за своего «партикуляризма»: их огорчало, что их окончательно вытесняют со сцены германской и даже европейской политики, на которой они раньше подвизались. Гегемония, как правило, основывается на расширении власти государства за его пределы, даже если это происходит в рамках союза государств, но может простираться и очень далеко, становясь орудием того, что называют империализмом. Понятие это спорное, поэтому необходимо более точно определить соотношение между империализмом и гегемонией.

Империализм - современное слово, которое часто используется совершенно бессмысленно, особенно если оно содержит в себе оценку и притом отрицательную. Обычно так делают соперники или завистники.

Как власть сама по себе, так и расширение власти само по себе не являются ни хорошими, ни плохими.

Политически империализм - а здесь речь только о нем - есть не что иное, как стремление к расширению власти на большие пространства. Слово это современное, но явление очень древнее. Неверно считать империализм только порождением эпохи капитализма. Капитализм оказывал мощную поддержку империализму, использовал его, но не создал. Империализм также не обязательно связан с приобретением заморских колоний, Политика Франции была империалистической еще до захвата земель в Америке и Африке, и Россия вела и ведет империалистическую политику, хотя ограничивается пока азиатским континентом. Империализм существовал и в древности, это была политика не только римлян, но еще вавилонян, ассирийцев, персов и Александра Великого. Империализм это стремление стать великой державой не в смысле Ранке, то есть державой, способной противостоять любой коалиции, а смысле власти над обширными территориями, в перспективе - мировой державой. Это не обязательно должно быть единое государство, оно может также создаваться по плану в форме федерации, и тогда мы можем говорить о тенденции федералистского империализма. Империализм существует лишь до тех пор, пока сохраняется тенденция к расширению. Это еще не империализм, если несколько государств одной и той же или родственных наций соединяются в большие империи. И это уже не империализм, когда части Британской империи устанавливают между собой более тесные связи. Настоящий империализм это экспансия.

Империализм и гегемония стыкуются там, где империализм сознательно отказывается от включения других стран в структуру старого государства. Их стыковка возможна, но не обязательна. Рихард Шмидт утверждал, что классический империализм прошлого и наших дней всегда заключал и заключает в себе стремление, прежде всего, сохранить свою более высокую культуру, защитить ее от вторжения варваров, а потом перенести в другие страны. Я не могу согласиться с таким обобщением. От каких варваров защищал свою культуру испанский, американский и английский империализм? В большинстве случаев империализм - не что иное, как стремление к расширению власти. Да, империализм часто играл роль культуртрегера, и империалисты верили в то, что выполняют религиозную или культурную миссию, но часто эта вера была только лицемерием. Англичане не очень-то страдали, взвалив на себя «бремя белых». Римляне покоряли племена, стоявшие на более низкой ступени развития, но также эллинский мир, культура которого была выше. Так что распространение культуры - не обязательная черта империалистической политики. Империализм нового времени ведет войны скорее против конкурентов, чем против конкретных объектов захвата. Политика остается империалистической даже в случае отказа от насилия после победы. Таким образом, империализм может стать гегемонистским в нашем смысле этого слова. В последнее время мы наблюдаем, что, по крайней мере английский и американский империализм пользуется для достижения своей цели как «мирными» средствами, так и тем, что устанавливает гегемонию, а не господство.

Таково соотношение между гегемонией и империализмом. Эти слова — не синонимы, особенно сегодня. Бывает неимпериалистическая гегемония и негегемонистский империализм. Но гегемония это одна из форм, в которых может выражаться империалистическая политика. Гегемония, как правило, - элемент подъема в жизни народа или группы народов. Гегемония - один из инструментов, которыми раздробленная нация пользуется для достижения государственного единства. Пусть это окольный путь, но путь именно к этой цели. Самые известные примеры дает история движений за объединение Германии и Италии. Гегемония может быть и средством защиты от грозящего распада государства, которое еще сохраняет политическое единство, хотя и в форме федерации. Так что период гегемонии может быть как интервалом при национальном подъеме, так и интермеццо в трагедии государственного распада. Бывает гегемония подъема и гегемония упадка. Разумеется, в обоих случаях только ретроспективный взгляд позволяет определить, имело ли место лишь временное прекращение процесса. Бывает, что нация, достигшая государственного единства, снова распадается, и бывает, что гегемония, имевшая целью затормозить упадок, не только замедляет его, но совсем останавливает и даже поворачивает развитие в противоположном направлении. Пример - совершенно уникальная гегемония «первого княжества» в Китае в VII веке до нашей эры.

Если мы рассматриваем гегемонию как средство торможения начавшегося упадка, встает вопрос, какой части распадающегося целого будет принадлежать ведущая роль. На этот вопрос нет единого ответа. Может случиться так, что прежний центр государственной структуры сохранит в форме гегемонии остатки былой мощи и блеска. Исторически Германская империя с конца Средневековья, во всяком случае, со времени Вестфальского мира (1648 год) была лишь гегемонией одного из курфюрстов над другими. Это случай традиционной гегемонии. Гегемоном может стать и регион, обладающий местными преимуществами, например, та часть страны, которая уже была раньше экономическим или культурным центром национальной жизни: здесь возможно взаимодействие традиционного и местного элементов. 

<< | >>
Источник: В.Б. Авдеев. ФИЛОСОФИЯ ВОЖДИЗМА. 2006

Еще по теме Параграф 8. Причины установления гегемонии:

  1. ФИЛОСОФСКИЕ И СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ ГОЛЬБАХА
  2. 4. РОССИЯ В КОНЦЕ XIX – НАЧАЛЕ XX в.
  3. Параграф 1. Сущность руководителя и руководства
  4. Параграф 8. Причины установления гегемонии
  5. Параграф 10. Типы гегемонии