<<
>>

3.7. Резюме

— Вы ставите меня в безвыходное положение. В таком случае, наберитесь терпения выслушать меня, начал свою речь Аристотель. — Но сначала одно признание частного характера, поясняющее общий вывод из всего выше сказанного.
Признание таково: я не учил Александра лицемерию. К этому «искусству» он приобщился самостоятельно. Когда он утверждал, будто руководствовался интересами всеобщего мира, он, выражаясь предельно дипломатично, кривил душой. А, называя вещи своими именами, мы не ошибемся, признав его слова успокоительной и сладкой ложью. Ибо на самом деле с самых ранних лет им двигало патологическое, гипертрофированное честолюбие. Теперь в двух словах о моей теории наилучшего государственного строя. Я рассуждал о шести его видах: трех правильных и трех неправильных. Что же являлось, по моему мнению, критерием правильности? Согласно со строгой справедливостью были признаны правильными только те государственные устройства, которые имели в виду общую пользу, а не только благо правящих, ибо государство есть общение свободных людей. Но государственное устройство означает то же, что и порядок государственного управления. Последнее же олицетворяется верховной властью в государстве. А она находится в руках либо одного, либо немногих, либо большинства. Следовательно, когда один ли человек, либо немногие или большинство правят, руководствуясь общей пользой, то такие государственные устройства являются правильными. Единоличное, монархическое правление, преследующее ту же цель, мы называли царской властью; подобную ему власть немногих — аристократией. А правление большинства 152 Глава 3. Античная альтернатива (начало холодной войны) ради общего блага, мы обозначали термином «политая». Отклонения от «совершенств» мы именовали: а) тиранией, когда единоличный правитель имел в виду только собственные выгоды; Ь) олигархией, соответствовавшей эгоистическому правлению меньшинства, и с) демократией, когда преследовались интересы одних только неимущих.
Тут я должен подчеркнуть, что совершенно согласен с суждением Фрэзера об институте монархии, касающегося того, что он был подвержен эволюции. Те монархии, которые существовали в доцивилизованную эпоху (я называю ее героическим временем), основывались на добровольном согласии граждан. Поскольку родоначальники этих героических царей оказывались благодетелями народной массы — либо как предводители на войне, либо как основатели государств, либо как расширившие его территорию, — то они и становились царями по добровольному согласию граждан. А их потомки получали царскую власть путем наследования. Власть их выражалась в предводительстве на войне, в свершении жертвоприношений, а также в разбирательстве судебных дел. Но затем монархи приобрели неограниченную власть над всеми гражданами государства. В связи с чем, возникает вопрос: полезно или не полезно, чтобы один человек был неограниченным владыкой? Очевидно, что среди подобных и равных граждан полновластное господство одного над всеми не является ни полезным, ни справедливым независимо от того, существуют ли законы, или их нет, поскольку этот один сам олицетворяет закон. Но когда случается так, думал я, что либо весь род, либо один из всех будет отличаться и превосходить своей добродетелью добродетель всех прочих, вместе взятых, тогда по праву этот род должен быть царским родом, а один из его представителей — полновластным владыкой и монархом. И тогда остальным необходимо повиноваться такому человеку и признавать его полновластным государем без каких-либо ограничений. Александр III, сын Филиппа и был в моих глазах таким самодержцем. Но, как я уже говорил, мне пришлось убедиться на великом множестве примеров его деградации как свободного человека, что совершенных владык не бывает. Даже лучшие из них (я имею в виду, в том числе, Цезаря) неизбежно вырождаются в обыкновенных деспотов восточного типа, с некоторыми из которых мы сегодня познакомились. Здесь я хочу поддержать высказывание доктора Юнга о том, что всевластие одного не мыслимо без покорного согласия терпеть его деспотию массой, именуемой народом.
В свое время я писал, что по своим природным свойствам варвары более склонны к тому, чтобы переносить рабство, нежели эллины. А так как азиатские варвары превосходят в этом отношении варваров, живущих в Европе, то они и подчиняются деспотической власти, не обнаруживая при этом никаких признаков неудовольствия. Вследствие ука- 3.7. Резюме 153 занных причин царская власть у варваров имеет характер тирании, но стоит прочно, так как основанием ее служит преемственность и закон. — Чем Вы объясняете это различие в восприятии власти между эллинами, и как Вы выражаетесь, варварами — европейскими и азиатскими? — вмешался в монолог Аристотеля Рузвельт. — Пожалуй, мне следует быть более политкорректным, как теперь принято выражаться, — заметил Аристотель. — Упоминая о варварах, я имею в виду уже не их психические или интеллектуальные особенности, как в прошлом. Я указываю лишь на факт их принадлежности к иной нации, то есть то, что по отношению к эллинам они чужеземцы, как для американца чужеземцами являются немец или англичанин. Как теперь говорят: — «Ничего личного». Что же касается различий в отношении признания либо отвержения деспотической власти между представителями западных и восточных цивилизаций, то объяснение, на мой взгляд, состоит в следующем. В силу ряда климатических, экологических и демографических причин цивилизации на Востоке зародились гораздо раньше, чем на Западе. Поэтому институту авторитаризма на Востоке, в мое время, было уже одно-два тысячелетия, в Элладе он только начал складываться. На Востоке к нему давно уже привыкли, эллины еще не успели. А наши европейские соседи и подавно. Так что о рядовом восточном человеке можно сказать так, как выразился де ла Вега о детях инков: «они вырастали такими прирученными, что уже не было разницы между ними и ягнятами». Но со временем это «приручение» проявило свою власть и над моими соотечественниками — византийцами и греками Нового времени. Иными словами, эффект социального инстинкта (или «доместикации»), как уже здесь кто-то выразился, на Востоке проявился гораздо сильнее чем на Западе только потому, что у него было больше времени.
Западу же повезло в том смысле, что он позже встал на стезю цивилизации. Так что дело не столько в «преемственности и законах», сколько в действии социального инстинкта. Я выразился достаточно ясно? — Вполне, спасибо, — ответил Рузвельт. — Итак, о несовершенстве монархического правления (правильного и неправильного) было сказано достаточно. Обратимся теперь к анализу правильного и неправильного правления меньшинства — аристократии и олигархии. Об аристократии трудно сказать что-либо определенное, так как она встречалась крайне редко и в немногих полисах. Лишь республиканский Рим составил заметное исключение в этом ряду. Главный отличительный признак олигархии состоял в том, что к занятию государственных должностей при ней допускались только богатые и знатные, обладавшие необходимым имущественным цензом. Два наиболее заметных повода, которые преимущественно вели к крушению олигархий: первый — притеснение олигархами народной массы. В этом случае любой мог становиться 154 Глава 3. Античная альтернатива (начало холодной войны) предстателем (представителем) народа, в особенности, если оказывалось, что такой вождь сам принадлежит к среде олигархов. Другой основательный повод — несогласие друг с другом среди знатных и богатых. Пример самого длительного олигархического правления показала римская республика, просуществовавшая почти пятьсот лет. Теперь я обращусь к анализу демократического устройства Эллады моей эпохи, так как его совершенное воплощение в образе политый осталось, увы, недостижимой мечтой, — продолжал Аристотель. — Следует различать между собой два главных вида демократии. Первый — тот, характерным отличием которого служили: а) всеобщее равенство прав граждан, и Ь) их непременное участие в государственном управлении, но при этом решающее значение для принятия решений государственной важности имел закон. Другой вид демократии — тот, при котором решающее значение имели постановления народного собрания, а не закон. Ибо в этом случае место закона занимали демагоги — так называемые защитники народа (римляне называли их трибунами).
А там, где отсутствует власть закона, нет и государственного устройства. В мои годы каждый полис Эллады состоял из трех категорий граждан: очень состоятельных, крайне неимущих, и среднего достатка. Крупные полисы, в которых преобладали эти последние, были менее подвержены распрям. Мелкие же полисы, в которых доминировали неимущие, власть захватывали то они, то олигархи, что делало власть неустойчивой и быстро вело их к гибели. Причем, чаще всего перевороты в демократиях вызывались необузданностью демагогов. Чтобы иметь возможность разжиться за счет знатных и богатых, демагоги добивались их изгнания и конфискации их имущества. Так было на Косе, в Гераклее, Мегарах, Киме. Желаемого они достигали потому, что пользовались доверием народа. А средство приобрести доверие заключалось в том, что они называли себя ненавистниками богатых. Таким способом Писистрат добился тираннии в Афинах, Феаген в Мегарах, Дионисий в Сиракузах. Однако чаще всего в ответ изгнанники объединялись и упраздняли демократию. Далее, подлежит рассмотрению вопрос о том, почему при всем несовершенстве демократии она все же предпочтительней двух других неправильных государственных устройств, принимая во внимание, что все их правильные антиподы, по-видимому, представляют собой сугубо умозрительные идеалы? Причина в том, что государство есть совокупность граждан. Но кого следует называть гражданином и что такое гражданин? В определении этого понятия постоянно встречаются разногласия. Так, не все согласны считать гражданином одного и того же. Например, тот, кто в демократии гражданин, в олигархии часто уже не гражданин. Лучше всего безусловное понятие гражданина может быть определено через участие в суде и власти ради общей пользы. То есть он есть тот, 3.7. Резюме 155 кто участвует в работе суда и народного собрания, преследуя интересы всех сограждан. Иначе говоря, гражданином является тот, кто обладает совокупностью гражданских прав и пользуется ими ради общего блага. Не обладающий этими правами и не пользующийся ими подобен метеку.
Второе условие признания статуса гражданина состоит в его способности как властвовать, так и подчиняться. И совершенно правильно утверждение, что нельзя хорошо начальствовать, не научившись повиноваться. Ибо добродетель гражданина заключается, прежде всего, в умении властвовать над свободными людьми и быть подвластным. Но возможность участвовать в государственном управлении в наибольшей степени и наибольшему числу граждан предоставляет демократия. Следовательно, демократия есть наилучшее правление из всех несовершенных (неправильных) государственных устройств. (Некоторые утверждали, будто наилучшее государственное устройство из всех реально существовавших, представляло собой смешение олигархии, монархии и демократии. Поэтому они восхваляли спартанское устройство. Ведь царская власть в Спарте олицетворяла собой монархию, власть геронтов — олигархию, демократическое же начало проявлялось во власти эфоров, так как последние избирались из народа. Однако мне представляется, что сама уникальность спартанского опыта свидетельствует против этого мнения.) — Если я не ошибаюсь, Ваш учитель Платон находил достойным восхищения лаконское государственное устройство. Как Вы сами относитесь к его идеям, изложенным им в «Законах» и «Государстве»? — задал ему вопрос Рузвельт. — Я решительно не согласен с ними, — неожиданно энергично отвечал Аристотель. — Ибо невозможно читать без изумления и стыда за философию то поругание разума, которое он позволяет себе, трактуя проблемы взаимоотношений между государством и личностью в своих «Государстве» и «Законах». Никому и никогда не удавалось оскорбить здравый смысл так демонстративно вызывающе, как то удалось Платону, высокомерно унизив и втоптав в грязь человеческое достоинство. Тираны, деспоты и диктаторы всех времен и народов могут ссылаться на него как на своего учителя, благословившего их на «подвиги во имя человечности». Ведь общий их смысл — это мечта о совершенном государстве, аналогов которому не найти ни в казарме, ни в тюрьме, и вообще в чем, или где бы то ни было. В этом химерическом государстве все должно быть подчинено тому, чтобы обеспечить его стабильность за счет лишения малейшего права его жителей на свободу и инициативу. Требования, которые Платон предъявляет гражданам этого гипотетического государства, поражают духом жесточайшей до абсурда и мелочной до анекдотичности регламентации каждого их шага, каждого их вздоха, каждой их мысли. Более того, независимо от возраста «никто никогда не должен оставаться без начальника — ни мужчины, 156 Глава 3. Античная альтернатива (начало холодной войны) ни женщины. Ни в серьезных занятиях, ни в играх никто не должен приучать себя действовать по собственному усмотрению: нет, всегда — и на войне и в мирное время — надо жить с постоянной оглядкой на начальника и следовать его указаниям. Даже в самых незначительных мелочах надо ими руководствоваться, например, по первому его приказанию останавливаться на месте, идти вперед... даже в самых опасных обстоятельствах нельзя преследовать врага или отступать иначе как по разъяснению начальников» («Законы», 942 а, Ь). Насколько Платон скуп в отношении прав своих граждан, настолько же он щедр, когда дело касается наказаний. Для ослушников у него предусмотрена самая ходовая мера наказания — смертная казнь. В этой связи вызывает какая-то удивительная мягкотелость в преследовании атеистов и отрицающих божественный промысел — им он определил всего лишь тюремное заключение (там же, 908 е). А быть бдительным, разоблачать и доносить должностным лицам обо всем подозрительном, неблагонадежном и нечестивом он вменил в обязанность всем гражданам без исключения (там же, 907 е). За уклонение от долга — опять таки смертная казнь. Что неизбежно порождает вопрос, чьи, собственно говоря, интересы отстаивает Платон? Предполагается, будто он сам дает ответ на этот вопрос, утверждая, что следует создавать счастливое государство, а не осчастливливать отдельные сословия («Государство», 421 с^23 а). И законодатель, по Платону, должен заботиться «не о том, чтобы сделать счастливым в городе... один какой-нибудь род, но постараться устроить счастье целого города» (там же, 519 е-520 а). В связи с чем, меня интересует — кому был адресован этот демагогический перл? Неужели он всерьез рассчитывал, что ему поверят, — ему, который нанес человеческому роду худшее из всех возможных оскорблений, отождествив его с собранием марионеток? «Представим себе, — убеждает он читателя — что мы, живые существа, — это чудесные куклы богов, сделанные ими либо для забавы, либо с какой-то серьезной целью, ведь это нам неизвестно; но мы знаем, что внутренние наши состояния, о которых мы говорим, точно шнурки или нити, тянут и влекут нас каждое в свою сторону и, так как они противоположны, увлекают нас к противоположным действиям, что и служит разграничением добродетели и порока» («Законы», 644 d-e). Платон не обманулся в своих ожиданиях. Ему поверили многие. А что касается Спарты, то у меня закрадывается совершенно фантастическое подозрение, что Платон каким-то невообразимым образом преодолев пространство и время «подглядел» свой идеал общественного устройства скорее у инков. — Вам не следовало бы так эмоционально наседать на своего учителя, господин философ, — перебил его Сталин. — Вы не учитываете, что, развивая свое учение, он исходил из опыта губительной для Греции Пелопонесской войны. Он видел, что столкновение интересов непримиримых 3.7. Резюме 157 противников: Афин и Спарты с сателлитами произошло вследствие противоречий, присущих классовому, рабовладельческому обществу в целом. Но, не видя путей преодоления этих противоречий, он предложил свое решение проблемы, преследовавшее целью унифицировать и укрепить (насколько это возможно в классово антагонистическом обществе), устои древнегреческих полисов. И то и другое было необходимо, на его взгляд, чтобы исключить или ослабить конкуренцию между ними. Что и достигалось путем вручения верховной власти философам, мудрейшим, но одновременно наиболее непритязательным членам общества. Так что я не вижу никаких оснований ставить ему в вину его понимание совершенного государственного устройства. — Почему же Вы не видите, что оно превращает его же этику в издевательский фарс, — откликнулся Аристотель. — Ибо невозможно быть судьею и, тем более, учителем нравственности, лишая права каждого человека на уважение его свободы, достоинства и чести. Как невозможно требовать признания себя нравственным философом, трактуя понятия о равенстве, совести и порядочности избирательно, будто бы от рождения присущие избранному меньшинству, и которых якобы лишено безусловное большинство. Не думаю, чтобы эта простая истина нуждалась в особых доказательствах. Кстати, одно маленькое замечание, касающееся так называемой рабовладельческой формации. Рабовладение как важный элемент хозяйственной жизни полиса действительно получил широкое распространение в античности, но лишь после Греко-персидских войн, когда почти каждый свободный эллин мог приобрести одного или нескольких рабов-военнопленных и на их труде строить свое материальное благополучие. Свободный труд свободных людей стал презираем там столетием позже. Рабы как говорящие орудия во множестве появились в Риме также после удачных войн с соседями. До этого времени даже патриции сами обрабатывали свои земли, как о том свидетельствует пример Квинкция Цинцинната. В критический момент войны с эквами он был заочно выбран в диктаторы. Эта весть застала его в поле, которым он владел и на котором трудился. Облачившись в тогу, Цинциннат принял высокое назначение и тут же отправился на войну, которую победоносно закончил. Таким образом, и греки, и римляне возводили фундаменты своих цивилизаций руками своих свободных граждан — земледельцев и ремесленников. Требуются ли с сему комментарии? Едва ли. — Пожалуй, что, действительно, не требуются, — согласно кивнул головой Рузвельт, чтобы погасить возникший было спор. — А коль скоро свое отношение к учению Платона о государстве я выразил достаточно определенно, обратимся далее к рассмотрению вопросов о принципах устроения совершенного государства. Идеальными я признавал принципы исономии (равноправия всех граждан), элевтерии 158 Глава 3. Античная альтернатива (начало холодной войны) (политической независимости или суверенитета) и автаркии (экономической независимости) каждого полиса. Все это казалось логичным и оправданным в теории. Практика опровергла мои умозаключения. В грубой реальности полисные принципы столкнулись с неразрешимыми трудностями не только поддержания устойчивого внутреннего равновесия — гражданского мира, но и проблемами физического выживания полисов в условиях внешнего насилия. Та сплоченность, которую Эллада достигла перед лицом персидского вторжения, оказалась эфемерной. Повторить этот подвиг в мирное время, полисам было не дано, как раз в силу элевтерии и автаркии. И это означает, что наши идеалы справедливого и приемлемого для свободного человека государственного правления остаются иллюзорными. Сказанное доказывает роковая склонность, как эллинской демократии, так и римской олигархии к перерождению в монархию. Сам же этот институт, в особенности, его восточный вариант, не внушает никакого оптимизма. Следовательно, углубляться в вопросы политики, значит попусту тратить время. Человек — слишком несовершенное создание, чтобы рассчитывать на его способность образовать государство сколько-нибудь удовлетворительное и достойное признания. Таково мое мнение сегодня. — Я, со своей стороны, хотел бы присоединиться к сказанному Аристотелем относительно возможности образования оптимального государственного устройства, отвечающего важнейшему, на мой взгляд, условию или принципу, формулируемому так: «благо народа — высший закон»26, — сказал Цицерон. — Господа, я полагаю, представлять столь известную всякому образованному человеку личность, как Цицерон, нет необходимости, — сказал Рузвельт, отдавая должное славе последнего. — Поскольку необходимости нет, мы можем продолжить наш анализ, сказал Цицерон. — В самом деле, государство есть достояние народа. Именно им и была римская республика. Термин «res publika» означает имущество, находящееся в общем всенародном пользовании. Таким образом, римское государство было предметом, используемым гражданским обществом, res populi. А закон был связующим звеном гражданского общества. Поэтому я также считал заслуживающим наибольшего одобрения, так сказать, четвертый или оптимальный вид государственного устройства, образованного путем равномерного смешения трех его видов, названных Аристотелем. Причем, таким образом, чтобы в государстве было нечто выдающееся и царственное, чтобы некая часть власти была уделена и вручена авторитету первенствующих людей, а некоторые дела были представлены суждению и воле народа. Вместе с тем, право, установленное за- ' Salus populi suprema lex. 3.7. Резюме 159 коном, должно было быть одинаковым для всех, поскольку иначе и быть не может. Ведь на каком праве может держаться общество граждан, когда их положение не одинаково? Если люди не согласны уравнять имущество, если умы всех людей не могут быть одинаковы, то, во всяком случае, права граждан одного и того же государства должны быть одинаковы. Они таковыми и были в Риме в течение почти пяти веков. Но переворот, совершенный Цезарем, и вся дальнейшая история великого города, подпавшего под авторитарное правление, лишает меня иллюзии возможности сколько-нибудь длительного существования этого четвертого вида. — Славой Цезаря не должно ослепляться, как бы не расхваливали его писатели. Прославлявших его обольщало его счастье или поражала длительность власти им основанной, поддерживаемой его именем и не дозволявшей писателям свободно судить о нем.. Но кто желает знать, что сказали бы о нем писатели, если бы были свободны, пусть посмотрит, что говорят они о Катилине. А Цезарь еще гнуснее, потому что, конечно, хуже тот, кто сделал зло, чем тот, кто только хотел сделать. Посмотрите еще, какую великую славу заслужил Брут. Когда могущество тирана не позволило порицать его прямо, негодование против него выразилось в прославление его убийцы, — заметил Макиавелли. — К сожалению, он опоздал. Но даже если бы свою хирургическую операцию он предпринял до того, как ситуация стала необратимой, положение дел это не изменило бы. Рим шел к монархии, и ничто его не могло остановить на этом роковом пути — откликнулся Цицерон. — Вы хотите сказать, что «неправильная», но хотя бы жизнеспособная демократия представляет собой столь же недостижимую мечту, как «правильная»? Что же нам тогда остается, соглашаться с вечной тиранией традиционных деспотий? — спросил его Рузвельт. — Я не знаю. Пусть все идет своим чередом. Ведь на Востоке к ним привыкли и как-то приспособились. Кстати, Византийская деспотия просуществовала более тысячи лет, и пала лишь под ударами враждебных сил. Будущее покажет, — был ответ. — Те принципы демократии, которые сложились в процессе ее первого «явления миру», действительно не позволили ей не только развиваться и совершенствоваться, но даже сопротивляться внешнему давлению. Но почему мы должны думать, что это тупик и что ключевые принципы этой полисной или прямой (как мы говорим) демократии не могут осуществляться ни при каких обстоятельствах? — возразил Рузвельт. — Какие ключевые принципы я имею в виду? Те, которые упоминал Аристотель и Вы. Первый — государство есть общение и взаимодействие свободных людей. Второй — участие в государственном правлении максимально большого числа граждан. Третий — правление осуществляется ради общей пользы, а не только пользы правящих. Четвертый — властвуют не люди, а законы, 160 Глава 3. Античная альтернатива (начало холодной войны) перед которыми все равны. Они, плюс принцип исономии — категорически императивны, выражаясь языком Канта. А вот принципы элевтерии и автаркии не столько факультативны для демократии, сколько крайне нежелательны для нее. Фактически, они и погубили ее «прямую», античную версию. (Равно как и рабство, явившееся мощнейшим тормозом для технологического развития античного общества и придания ему поступательного характера.) Сегодня мы развиваем так называемую «косвенную» или представительную демократию, исходя из того, что в многомиллионном государстве физически невозможно добиться того, чтобы решительно каждый гражданин мог на равных участвовать в управлении государственными институтами. Кстати, в этом вопросе мы придерживаемся принципа разделения труда, эффективность которого в хозяйственной жизни общества блестяще доказал Адам Смит. Разделение труда в политической жизни как раз в том и состоит, что, как подчеркивал Аристотель, далеко не все могут и желают участвовать в публичных дебатах на злободневные темы. Далеко не все способны вникать в тонкости управления теми или иными делами. Далеко не все способны предложить оригинальные решения назревших проблем и убедить остальных в возможности достижения желаемого. Так пусть политикой занимаются те, у кого есть соответствующие способности. Пусть каждый занимается своим делом, и делает его хорошо. Демократия, благодаря этому только усилится и выиграет. — О подлинной демократии в древности можно было только мечтать женщинам, рабам, метекам и малоимущим, отделенным от остальной, меньшей части свободных граждан непроницаемой стеной полового, социального и имущественного неравенства, — подал голос Сталин. — А так называемая западная демократия представляет собой ширму, за которой скрывается чистой воды олигархия денежного мешка. — Не ввязываясь в дискуссию о состоянии с правами и свободами в наши дни, я не могу не признать, что по сравнению с восточными деспотиями той же древности, античная демократия являла собой образец гуманности и уважительного отношения к рядовому человеку. Пусть не ко всем, пусть к избранному меньшинству, как Вы утверждаете, хотя на самом деле это не так, ибо рабов и метеков даже в Афинах и после Персидских войн было примерно столько же, сколько правоспособных граждан. Но все же там и тогда реальное материальное положение стоящих за «стеной социального и имущественного неравенства» было гораздо более благоприятным и щадящим, чем положение юридически свободных, но фактически — совершенно бесправных и покорных масс Востока. Вы же материалист, и не можете не признать, что уровень материального благосостояния — важнейший критерий эффективности политической системы, — парировал его замечание Рузвельт. — Для достойного существования одного сытого желудка мало, — проворчал Сталин. 3.7. Резюме 161 — Разумеется, и я, как Вы могли заметить, также признаю несовершенство античной демократии. Но все познается в сравнение. А в данном случае оно в ее пользу, если сравнивать ее с восточными деспотиями. Хоть это Вы можете признать? — не отступал Рузвельт. В ответ Сталин неопределенно махнул рукой. — Кто хотел бы дополнить сказанное Аристотелем и Цицероном? — обратился к присутствующим Рузвельт. — Позвольте мне сделать два замечания, — подал голос Геродот. — Первое: мне кажется, уважаемый философ «перегнул палку», когда заявил, что «различие в восприятии власти между эллинами и представителями Востока объясняется только разницей в степени развития у них социального инстинкта». Кстати, это мнение перекликается с утверждением Гоббса, будто «народы различаются между собой в гораздо меньшей степени, чем отдельные представители тех же народов». Но я думаю, что в данном случае они оба слишком отклонились от истины. Потому что независимо от того, готовы мы признать или нет, ментальность и психический склад античных греков в массе разительно отличались от таковых у их восточных, северных и южных соседей, даже находящихся на близкой с ними ступени общественного развития. Я имею в виду, например, иллирийцев и фракийцев, с одной стороны, лидийцев и карийцев — с другой и финикийцев с сирийцами — с третьей. Перечислять можно долго. Мало того, поставьте рядом «типичных» афинянина и спартиата: разве вас не поразит различие между ними? Или возьмите римлян и их ближайших соседей — этрусков и вольсков, самнитов и эквов. Кто решится доказывать, будто они «слеплены из одного теста»? Наконец, сопоставьте Александра и Цезаря с Ашшурбанапалом и Дарием. Разве вам не бросится в глаза разница в их отношениях не только к свом царственным противникам, но и к собственным подданным? Разница, проистекающая из различия их мировосприятия, взращенного их окружением и воспитанием. Следовательно, не отрицая роль степени развития социального инстинкта на формирование национального менталитета, следует признать важность и генетически обусловленных психофизических предпосылок, оказывающих решающее влияние на судьбы народов. Второе: мимо внимания уважаемого президента ускользнуло то обстоятельство, что структура современной представительной демократии удивительным образом близка тому государственному устройству, который и Аристотель и Цицерон назвали смешанным. Так что их пессимизм относительного будущего «оптимальной» демократии как будто не оправдывается, не так ли? И еще небольшое заключительное дополнение дилетанта: генетические факторы, вероятно, со временем также могут меняться, подобно тому, как меняется характер человека в связи с теми или иными обстоятельствами, а не только с возрастом. 162 Глава 3. Античная альтернатива (начало холодной войны) — Со сказанным, пожалуй, нельзя не согласиться — продолжил Рузвельт. — И если никто более не желает высказаться, подведем черту под древностью и зададимся вопросом: что она нам дала? По-видимому, ответ будет таков: а) модель «совершенной» (устойчивой) автократии как классической деспотии — Восток, Ь) образец античной демократии, уступающей место автократии западного типа в силу отсутствия возможностей для самосовершенствования (Афины), с) эталон античной олигархии, разделяющей судьбу «прямой» демократии (Рим). Но остается открытым вопрос: как, какими путями происходило становление деспотий восточного типа. Мы общались с представителями вполне и давно сложившихся «первичных» цивилизаций. Проследить их первые и последующие шаги развития — крайне трудная задача. Ибо имеющиеся архивные материалы той далекой эпохи слишком скудны, противоречивы и фрагментарны. Поэтому, «показания» ее представителей сложно проверять и принимать за достоверные свидетельства. Чтобы восстановить эволюцию института абсолютной монархии, или деспотии, как угодно, нам придется обратиться к опыту сравнительно близкого к нам времени, к Средневековью. О нем у нас гораздо больше сведений, почерпнутых из разнообразных, следовательно, более объективных источников. Таким образом, мы сможем шаг за шагом проследить историю развития верховной авторитарной власти, тем боле, что соответствующих примеров у нас более, чем достаточно. Начнем с Дальнего Востока. Если нет возражений, попросим не нуждающегося в представлении великого правителя Чингисхана оказать нам честь. Причина, по какой я остановился на этой кандидатуре, проста, но мне она кажется убедительной. Ведь всего за одну человеческую жизнь он смог из орд варваров-кочевников сформировать необозримую глазом безупречно функционирующую мировую империю. ^
<< | >>
Источник: Гивишвили Г.В.. От тирании к демократии. Эволюция политических институтов.. 2012

Еще по теме 3.7. Резюме:

  1. РЕЗЮМЕ ПЕРВОЙ ЧАСТИ
  2. РЕЗЮМЕ ВТОРОЙ ЧАСТИ
  3. РЕЗЮМЕ ТРЕТЬЕЙ ЧАСТИ
  4. РЕЗЮМЕ ЧЕТВЕРТОЙ ЧАСТИ
  5. РЕЗЮМЕ ЧЛЕНА РУКОВОДСТВА — ?| ПРОФЕССОРА) И. В. ПОПОВА
  6. § XLIX. Резюме
  7. РЕЗЮМЕ
  8. РЕЗЮМЕ
  9. РЕЗЮМЕ
  10. Составление резюме