<<
>>

7.2. Силы, движущие и тормозящие культурную эволюцию

— Надеюсь, мой ответ удовлетворит Вас, если Вы будете так снисходительны выслушать мои соображения — сказал Юнг. — Разумеется, я охотно предоставляю Вам слово, — немедленно дал согласие Геродот.
— Обычно причинно-следственные связи ищут, прежде всего, в хронологии. Признано, что из двух, взаимно обусловленных событий, предшествующее является причиной последующему. Если же события взаимно независимы, то временное соотношение между ними может быть каким угодно. Я полагаю, мы, наконец, можем констатировать, что три эволюционные стадии, о которых много говорилось сегодня, так четко группируют в строгом хронологическом порядке каждая свои события и культурные (в широком смысле) феномены, что сомнение в их существовании отпадает. Последовательности и закономерности их появления таковы, что исключают всякое подозрение в том, что они не миф. Следовательно, мы можем смело браться за поиски механизмов и движущих сил, порождающих эти волны эволюции. Если я ошибаюсь, пусть меня поправят, — сказал Юнг. — Пожалуй, Вы правы. Многие ее частные детали еще требуют уточнения, изучения, сопоставления, но в целом, окидывая взором последние 7.2. Силы, движущие и тормозящие культурную эволюцию 345 несколько тысяч лет, можно считать, что основные контуры наиболее выдающихся событий видны достаточно определенно, — заметил Геродот. — В таком случае, я продолжу, — сказал Юнг. — Историки-материалисты все события в мире берутся объяснять так называемыми потребностями. Так вот, очевидно, что первую волну эволюции Homo не могли вызвать никакие особые, специфические потребности, якобы присущие предшественнику человека. Его потребности ничем не отличались от таковых, свойственных не только гоминидам, но всем вообще млекопитающим. Следовательно, этот аргумент мы смело можем отбросить. Но что тогда остается? Теперь известно, что первым звеном, выводящим человека из царства животных, явилось прямохождение, освободившее руки для изготовления примитивных, но эффективных орудий охоты.
Другим звеном можно считать приручение огня. Третьим — резкое увеличение объема мозга, связанное с успехами предка человека в способах добывания мясной пищи. А что объединяет все эти звенья? Специфика поведения, не свойственная ни одному животному, прежде всего проявившаяся в пря-мохождении. Она и подвела нашего пращура к той черте, за которой мы видим уже вполне сформировавшегося человека, обладающего речью. Речь, порождающая воображение, способность моделировать в голове окружающий мир и общаться с себе подобными, передавая самые тонкие нюансы этих взаимоотношений, вот что явилось последним штрихом к портрету Homo sapiens-a, окончательно и бесповоротно порвавшего со своим прошлым в лице Homo erectus. Но что формирует поведение, чем оно определяется? Чем, в частности контролируются такие ключевые факторы организации не только животных, но и людских сообществ, как доминирование и иерархия, территориальность, эффект группы и индивидуальная дистанция, о которых говорилось сегодня? Или — откуда берется стремление к власти — один из мощных двигателей истории? Профессор Лоренц признан одним из самых известных знатоков этого вопроса. Попросим его просветить нас насчет современного понимания этой проблемы, которой, в свое время, уделяли внимание уважаемые Аристотель, Гоббс, Локк (жесты в их сторону), а за ними и многие другие философы, этологи и психологи нашего времени. — Вы правы, — отозвался Лоренц, — проблема эта занимает умы людей уже более двух тысяч лет. И, следует признать, очень давно уже высказывались идеи, некоторые из которых актуальны и сегодня. Например, Аристотель считал, если я правильно уловил суть его трактата «О душе», что движущими силами поведения, как животных, так и людей, являются две способности — стремление и ум. Причем стремление есть триада из желания, страсти и воли, а ум присущ только человеку. Правда, сегодня говорят не о страсти, желаниях и воле, а об инстинктах и научении, когда речь идет о поведении животных. Дарвин трактовал инстинкты как сложные 346 Глава 7.
Восток—Запад: подведение итогов рефлексы, сформированные из отдельных поведенческих элементов, которые могут наследоваться и, значит, являются следствиями естественного отбора, эволюционирующими вместе с другими аспектами жизни животного. Иначе говоря, инстинкт как стереотип поведения представляет собой своего рода «видовую память», уходящую корнями в историю вида и передаваемую из поколения в поколение. В свою очередь, научение есть альтернативный путь адаптации к среде обитания. Инстинкты имеют решающее значение для мелких животных с коротким сроком жизни и лишенных родительской заботы. Таковы, например, насекомые, ведущие индивидуальный образ жизни. Для крупных животных с долгим сроком жизни, например, млекопитающих важны как инстинкты, так и обучение, то есть влияние среды. Иными словами, в развитии всех форм поведения высших животных участвуют оба фактора. Впрочем, обучение так или иначе также связано с инстинктами, поскольку оно осуществляется за счет механизмов и способностей, заложенных в животных генами (онтогенез — развитие индивидуального организма в сокращенном виде повторяет филогенез — развитие вида). Кроме того, следует учитывать и тот факт, что не только нервные, но и двигательные, перцептивные (чувственные), эндокринные и прочие механизмы или системы организма влияют на его поведение, а также сами претерпевают модификации под влиянием последнего. Таким образом, все, что относится к индивидуальному и коллективному поведению животных сегодня более или менее изучено. Остаются не вполне ясными два вопроса. Первый — что является движущей силой (перводвигателем — в терминологии Аристотеля) того или иного инстинкта, кто именно осуществляет свою власть над организмом? В 1950 г. я отвечал на него расплывчатой формулировкой — «энергия специфического действия, проявляющаяся под воздействием спускового механизма». Сегодня принято считать, что формирование наследственного аппарата и генетической памяти организмов, и, следовательно, контроль их поведения осуществляет молекула ДНК.
Но откуда взялась у нее та фантастическая «жажда жизни», которая, фактически, двигала всю биологическую эволюцию на протяжении трех с лишним миллиардов лет, а теперь приступила и к культурной эволюции. Что именно кроется за той поражающей воображение сложностью, энергией и изобретательностью, с которой она выполняет свою «миссию»? И главное — в чем, в конечном счете, состоит эта «миссия»? Не в том ли, чтобы всеми способами и средствами неограниченно расширять свое жизненное пространство во всех сферах и средах Земли, включая космическое пространство? Можно ли думать, в этой связи, что бесконечная экспансия — ее конечная «стратегическая цель»? А это ее стремление, которое реализуется с помощью совокупности «энергий специфического действия» — инстинктов и есть «перводвигатель» жизни? Я предпочитаю, 7.2. Силы, движущие и тормозящие культурную эволюцию 347 отвечать на все эти вопросы утвердительно. Если у кого-либо есть иные мнения, прошу поделиться ими. Перейдем к второму вопросу. Он касается группового поведения людей. Здесь почти все окутано плотной завесой тайны. (Индивидуальное поведение довольно успешно и плодотворно решает наука психология.) Прежде всего, потому что не известно, завершилась ли эволюция Homo sapiens, или нет. Принято считать, что его «возраст» составляет 50-70 тысяч лет — мгновение по геологическим масштабам. Между тем, современные расы образовались всего 20-40 тысячелетий назад. А сегодня происходит их интенсивное смешивание. Культурные круги возникали и гибли столетиями и тысячелетиями. А сегодня они играют новыми красками и оплодотворяют друг друга. Многие языки и их диалекты появились на свет всего несколько веков назад. А сегодня они продолжают меняться, активно взаимодействуя между собой. О том, как разительно изменилась психология западноевропейцев за последние 5-7 веков, многое рассказал бы нам Хёйзинга. Как в этих условиях отделять видоспецифическое начало, заложенное в него инстинктами, от приобретенного в процессе адаптации к среде обитания и обучения? Дополнительная трудность в исследовании поведения человека как вида состоит в необходимости изучать его не только в обобщенной форме, в качестве видовой особенности, но принимая во внимание также его групповые стереотипы и характеристики.
Последние отражают культурные, социальные, экономические, сословные, профессиональные и прочие различия между людьми. С чем, например, связаны факторы доминирования и иерархии, эффекты территориальности и группы, рождение альфа и ординарных индивидов? Они заложены под цивилизации как мины замедленного действия. Очевидно, что они обусловлены не научением, а инстинктами, поскольку проявляются только при взаимодействии индивидов в больших и малых группах. Причем, в отличие от «видовых» инстинктов (первый, основной уровень), они имеют «групповую» специфику (второй, факультативный уровень). Таким образом, чрезвычайная пластичность поведения человека указывает, по-видимому, на то, что оно находится в процессе становления. Что человек как вид еще не сформировался окончательно. Это объясняет причину того, что его изучение встречается с огромными трудностями, отпугивая большинство тех, кто пытается к нему приступить. Слишком динамичен материал исследования. Но вот что я хотел бы подчеркнуть в завершение своего затянувшегося «вторжения» в сообщение доктора Юнга. Сопоставляя между собой тенденции и принципы существования демократии и автократии, можно думать, что первая ближе «стратегии» первоосновы жизни — молекулы ДНК, нацеленной на бесконечное расширение своего жизненного пространства. Следовательно, будущее за ней, а не за ее оппонентом. 348 Глава 7. Восток—Запад: подведение итогов — Из всего сказанного у меня складывается впечатление, что человек в Вашем понимании, с одной стороны, игрушка в руках стихии инстинктов, с другой — что осознанная воля, способности и энергия одиночек ничего не значат в истории, — заметил Руссо. — А как быть с Жанной д^рк и Наполеоном, Чингисханом и Солоном, Цинь Шихуанди и Джорджем Вашингтоном, Чарльзом Дарвином и Мухаммедом? Они тоже исполняли прихоти молекулы ДНК? — В известном смысле это так и есть. Люди выдающихся дарований рождаются гораздо чаще, чем история узнаёт их имена. Последнее же происходит тогда и только тогда, когда устремления и чаяния индивидов хоть на миг совпадают с изменениями коллективных и/или индивидуальных инстинктов.
Угадать с помощью интуиции или точного расчета время наступления и характер их сдвига, значит стать на путь к славе, — сказал Лоренц. — Не будет ли ошибкой признать, что на бессознательном уровне поведение людей определяют инстинкты, на подсознательном — психология и на сознательном — мораль, этика, мировоззрение? — задал вопрос Юнг. — Вероятно, не будет — был ответ. — В таком случае, принимая во внимание, что поведение «семейства Адама и Евы» едва ли отличалось утонченностью, можно предполагать, что главное место в их жизни занимали инстинкты. Следовательно, появление sapiens вызвал небольшой сдвиг в инстинктах (вероятно первого уровня), контролирующих поведение Homo, — сказал Юнг. — Перейдем теперь ко второму эволюционному скачку. Известно, что неолитическая революция произошла всюду, где имелись растения и животные, поддающиеся одомашниванию, которых можно было не только непосредственно употреблять в пищу, но и хранить длительное время, а также возобновлять их запасы, расширяя, тем самым, пищевой рацион. Спрашивается, почему так неравномерно по регионам Земли происходило рождение городской культуры. На берегах Средиземного и Черного морей с глубокой древности существует масса благодатных мест для развития сельского хозяйства. Но почему-то иберийцы и галлы, фракийцы, даки и скифы отнюдь не брали пример с соседей — греков, финикийцев и египтян и не спешили образовывать собственные цивилизации. Среди коренных италиков римляне одни смогли создать устойчивое государственное образование. Майя и инки создавали свои цивилизации, казалось бы, в совершенно не пригодных для этого ареалах, вдали от моря или полноводных рек — первые в джунглях, вторые — высоко в горах среди племен, далеко отставших от них в своем развитии. Поэтому ясно, что неравномерность темпа культурной эволюции и на этом этапе следует объяснять не «потребностями», а разнообразием специфики общественного поведения народов, поднявшихся над их прежним «коммунистическим» существованием. 7.2. Силы, движущие и тормозящие культурную эволюцию 349 Но это поведение контролировалось уже не одними инстинктами первого уровня, но также и массовой психологией или инстинктами второго уровня. Если же поинтересоваться тем, чем инстинкты второй эволюционной волны отличались от таковых в первой фазе эволюции, то, вероятно, ответ будет таков. При «коммунизме» доминировали инстинкты, способствовавшие преимущественно индивидуалистическому поведению членов групп, при «социализме» — инстинкты, способствовавшие их общественному поведению. Кто-то сегодня до меня, не помню кто, говорил о том, что в эпоху коммунизма ввиду того, что семейные, локальные группы были сравнительно малочисленны, каждый взрослый мужчина должен был быть потенциально готов стать во главе своего клана. Жесткий естественный отбор первобытной среды, таким образом, содействовал преобладанию альфа-индивидов с их хорошо развитым индивидуализмом и стремлением к лидерству. Совершенно другой — общественный инстинкт должен был определять поведение гораздо более многочисленных сообществ — племен и народов. Здесь стремление каждого индивида быть лидером представляло опасность для сообщества из-за риска возникновения анархии и непрерывной борьбы за власть, о чем сегодня нам поведал профессор Эванс-При-чард. Радикальное изменение демографической ситуации, таким образом, способствовало тому, что инстинкт индивидуализма у большинства индивидов был задавлен, тогда как лишь у немногих он смог противостоять общественному инстинкту и даже усилиться. Профессор Фрэзер убедительно проиллюстрировал это положение. Итак, усилиями социального инстинкта фундамент для формирования первых цивилизаций, казалось, был создан. Но тут уже вмешалась психология. Именно она подстегнула одних и попридержала других в том, чтобы всем вместе довести дело до логического конца — завершить каждому строительство своего государства. — Прошу прощения, что перебиваю, но нет ли противоречия в том, что вы говорите об усилении социального и индивидуального инстинктов человека в процессе формирования цивилизации, с тем, что нам внушали о прогрессе, как о его возвышении и удалении от животной природы? Разве это возвышение не предполагает, напротив, ослабление роли инстинктов в жизни людей? — заметил Руссо. — Вовсе нет, — отвечал Юнг. — Дело лишь в том, что усиление инстинктов цивилизующегося человека происходит не столько с помощью примитивных механизмов «прямого» действия, сколько посредством значительно более тонких «косвенных» средств культуры — психики, коллективного и индивидуального сознания, речи и так далее. Ибо то, и другое, и третье не оторваны от инстинктов, а происходят из них, являясь их эволюционными преемниками. Любовь и ненависть, творчество и стремление к познанию, нравственные императивы и представления о чести, 350 Глава 7. Восток—Запад: подведение итогов религиозность и атеизм — все они, как ни странно, произрастают из инстинктов, испытавших на себе сильное влияние разума и подсознания. Но вернемся к «нашим баранам». Обратимся к третьей эволюционной волне. Что ее стимулировало? «Потребности»? Полная чушь! Физиологические потребности греков ничуть не отличались от таковых, например, у персов. Что же отличало первых от вторых? Вспомним, как все начиналось у греков. Сначала они не пожелали терпеть над собой власть царей. Едва ли не каждый греческий полис, изгнав своего царя, превращался в республику. (Подробности протекания этого необыкновенного в древнем мире события остаются для нас тайной). Афиняне на этом не остановились. Они отвергли над собой власть рода. Разделив родовую землю на частные наделы, они породили, таким образом, частную собственность и рыночные отношения. (Которых, отмечу, прежде не существовало. Точнее говоря, в Месопотамии и Древнем Китае их худосочные ростки изредка ухитрялись вспарывать асфальт АСП, но каток авторитарной власти быстро стирал память о них.) Но вот афиняне окончательно «возомнили о себе» — они отказывались мириться с властью и влиянием аристократии. И тогда Солон и его последователи «изобрели» демократию, заменившую собой республиканское правление. Все три действа были вызваны одним — стремлением расстаться с прежними традициями неравенства. Ибо афиняне видели себя иначе, чем их окружение и, в частности, те же персы или спартиаты. Они ощущали себя свободными людьми, обладающими стремлением к правовой, политической и экономической независимости, а также чувством собственного достоинства. На этом основывалось их общественное сознание, того требовало их коллективное мышление. Объяснить этот колоссальный по своим последствиям переворот, совершившийся в головах афинян, материальными причинами категорически невозможно. Остается думать, что здесь свою роль сыграл реванш, который индивидуалистический инстинкт попытался взять у инстинкта общественного. Но этот реванш привел не к поражению одной из сторон за счет торжества другой, а к достижению разумного компромисса или, как принято говорить сегодня, равновесия в «балансе сил» между противоборствующими сторонами. Однако удерживать равновесие в течение длительного времени бывает гораздо сложнее, чем находиться в более устойчивом неравновесном состоянии. Тем более, когда «перемирие» оказывается крайне зыбким и хрупким. Поэтому первая демократия прискорбно скоро уступила натиску авторитарной власти, выступавшей «от имени» социального инстинкта, который, как выяснилось, не думал уступать своих доминантных позиций. Последний повел наступление против нее по нескольким направлениям. Об одном из них поведал Ликург, представивший, если помните, спартанское общество как, фактически, муравейник, полностью стиравший у 7.2. Силы, движущие и тормозящие культурную эволюцию 351 его граждан черты какого-либо своеобразия и индивидуальности. Укажите мне хотя бы одного спартиата, кроме того же Ликурга, царя Леонида и полководца Лисандра, сделавшего себе имя в истории. Таковых нет, все они совершенно безлики. Эта спартанская безликость первой противопоставила себя раздражающему ее афинскому индивидуализму. Вторую группу сопротивления составила афинская аристократия, крайне недовольная тем, что лишилась былых привилегий и преференций. Она противодействовала изнутри, «справа». Третья сила — также противодействовавшая изнутри, но «слева» — собственные демагоги. Терроризируя аристократию, они вызывали в них яростное озлобление и ответное страстное желание отомстить народу за причиненные обиды. Пелопонесская война очень ярко высветила все противоречия между двумя разновидностями массовой психологии, которых контролировали два вида инстинктов. Афинская демократия была похоронена. Но одно из ключевых ее наследий — понятие о частной собственности восприняла римская аристократическая (олигархическая) республика, которая как эстафету передала ее Империи и через нее — германскому миру и Византии. И там и тут, однако, частная собственность столкнулась со старым противником в лице детища социального инстинкта — авторитарной власти. Правда, у германцев она только формировалась, у византийцев же давно приобрела форму типичной восточной деспотии. Поэтому в Византии частная собственность была обречена на роль Золушки. Напротив, у германцев, с трудом расстававшихся с примитивной племенной демократией, эта собственность получила большую независимость и очень способствовала радикальному изменению их психологии в пользу усиления инстинкта индивидуализма и развития чувства собственности. Поэтому, столкнувшись с зарождающейся иерархией политических институтов, она образовала с ними, как говорилось, химеру феодализма, голова которой (политическая составляющая) стремилась к абсолютизму — западной версии восточной деспотии, а туловище (хозяйственные отношения) — к демократии. Как всякое противоречивое образование, оно, чтобы нормально существовать, должно было исключить антагонизм между этими двумя полюсами. В конце концов, гражданская война 1642-1649 гг. и «Славная революция» 1688 г. в Англии, война за независимость США, Великая Французская революция, республиканские режимы в Швейцарии и Нидерландах решили исход дела. Частная собственность в них побила авторитаризм, положив начало возрождению и дальнейшему развитию демократии. Я обязан упомянуть о еще одном серьезном сопернике, с которым в Средние века пришлось воевать частной собственности в Средние века — о детище социального инстинкта — римской церкви. Ее сопротивление на Западе индивидуалистический инстинкт преодолел благодаря «изобретению» протестантизма. На европейском востоке не нашлось никого, кто 352 Глава 7. Восток—Запад: подведение итогов мог бы «заступиться» за частную собственность ввиду незрелости славянского менталитета, вступившего в контакт с цивилизацией не раньше VII-VIII вв., с одной стороны. С другой — византийское коллективное сознание давно и прочно связало себя с православной ортодоксией. В XIX-XX вв. вызов демократии бросил новый соперник из стана социального инстинкта и массовой психологии — идеология в лице марксизма и его генетического собрата-конкурента фашизма. Заключив временное перемирие с первым из них как с меньшим злом, демократия в очередной раз праздновала победу во 2-й Мировой войне, теперь уже над фашизмом. А затем, переиграв СССР в холодной войне, она расправилась и с советским марксизмом. (Многие русские и сегодня видят в США своего личного врага, тогда как эта война была навязана как им, так и американцам товарищами Марксом, Энгельсом, Лениным и Сталиным.) Начало XXI в. преподнесло демократии новых тайных и явных противников той же природы — национальные и религиозные предрассудки. Итак, кого можно считать союзником демократии и кого — ее противником? К первым я бы причислил частную собственность, рыночные отношения, рациональное коллективное сознание и психологию b-индивида, или бигмена, как называют этнографы тот склад людей, который увидел свет в среде первых земледельцев. Уже в эпоху неолитической революции его отличала необычная для охотника-собирателя одержимость трудовой деятельностью, страсть к лидерству в производственной сфере, которая со временем и в благоприятных условиях породила и частную собственность, и рыночное производство. Он первый и самый последовательный защитник демократических свобод, гарантирующих ему, в том числе, «свободу рук» предпринимательства, стимулирующего прогресс материальной культуры. К врагам демократии можно смело отнести культурные традиции социализма, идеологию, парализующую свободу рационального мировоззрения, а также психологию а- и ординарных о-индивидов. Здесь следует подчеркнуть один нюанс. Демократия прекрасно осознает, что в лице а-индивидов она имеет своих явных и скрытых оппонентов. Тем не менее, вместо конфронтации с ними она их «приручает» — ставит их в условия, дающие им возможность реализовать свои потенциалы не во вред, а к пользе для общества. Так, если при автократии а-правитель, как правило, стремится сохранить и упрочить свою власть, за счет ущемления интересов других генетических а-индивидов, демократия, напротив, дает им возможность проявить себя на любых доступных им поприщах. В частности, на политическом, куда каждый может вносить свои идеи, предложения и решения злободневных проблем. Эти идеи и решения, проходя «естественный отбор» политических баталий, обретают «право жизни». Тем самым, в выигрыше оказывается и а-индивид, утоливший свое честолюбие, и общество, принявшее его посыл. Вместе с тем, чем большую 7.2. Силы, движущие и тормозящие культурную эволюцию 353 роль в становлении нации сыграли антидемократические факторы, чем сильнее ее связь с социалистическим прошлым, тем активнее ее сопротивление демократическим преобразованиям. Иллюстрацией сказанному может служить Россия. Порвать с социалистическими корнями ей гораздо труднее, чем прочим странам Запада в силу наличия у нее всех вышеназванных причин. В российском менталитете авторитаризм имеет верных приверженцев еще с эпохи Рюрика. Монголы внесли в эту традицию дополнительную сильную струю. Иван Грозный сделал все, чтобы оградить своих подданных от «заразы» демократии. Той же целью руководствовался Петр I, хотя и действовал другими методами. Романовы всячески лелеяли институт самодержавия. Большевики не только не ослабили, но даже усилили давление на коллективное сознание нации, навязывая ему идею о необходимости для страны не просто сильной, но предельно централизованной, тоталитарной власти. Таким образом, в отношении характера власти все российские «верхи» во все времена были совершенно единодушны, видя свой идеал в восточной деспотии. Интересно, что этот идеал находил и сегодня находит встречное понимание «низов», которые признают для себя необходимым сплачиваться вокруг власти во имя сохранения «целостности и величия России». Развитию патриотизма такого сорта способствовали, во-первых, гигантская территория страны, взращенной под сенью самодержавия и порождавшей чувство превосходства над близкими и дальними соседями. Во-вторых, ностальгическая память о том недавнем прошлом, в котором большевистская Россия играла роль если не первой, то второй мировой сверхдержавы. В-третьих, марксистское представление о справедливости принципа уравнительного равенства в бесправии и нищете, которое было близко народу, веками прозябавшему за гранью нищеты и не ведавшему о понятии права. В-четвертых, представление об особом пути России, отвергающей все «низкое и бездуховное», идущее с Запада. В-пятых, отсутствие у народа привычки жить собственным умом и полагаться на самого себя, боязнь свободной инициативы и ориентация на «начальство». «Вот барин придет, барин нас рассудит» — этот лозунг и сегодня остается наиболее популярным в сознании народа, страшащегося самостоятельности, не одобренной «сверху». Ибо и то, и другое представляются в его воображении врагами государства, покушающимися на «святое» — на его суверенитет и границы. — Если позволите, я проведу бросающуюся в глаза параллель между сегодняшней Россией начала XXI в. и Византией начала X в., — подхватил его мысль Геродот. — Здесь, как и там мы видим то же господство над всеми возвышающейся пирамиды самодержавия, на вершине которой пребывают верховные правители, избираемые их предшественниками. Чуть ниже 354 Глава 7. Восток—Запад: подведение итогов располагается чиновничье-«силовая» элита, сросшаяся с прирученной олигархией. Еще ниже — верноподданническая судебная система. Несколько в стороне возвышается церковь, выполняющая сугубо утилитарную роль подпорки светской вертикали власти. И вот вся эта махина покоится на массе социально инертной, политически незрелой и хранящей покорное молчание массе населения, продолжающей столетиями терпеть тяготы и издержки своего положения из чувства патриотизма. Было бы печально, если бы эта параллель распространялась на будущее, закончившееся для Византии столь трагично. — Но нельзя сказать, что в русской среде никогда не вызревал протест против столь не свойственного свободной нации инфантилизма, — возразил Юнг. — Вспомним, например, о декабристах. Казачество также рождено было сходным протестным движением. Но уходившие в казацкую волю (пустующих и неосвоенных земель всегда было много в русском государстве) обрекали остававшихся в барской зависимости соотечественников на еще более тяжкую участь. Потому что протестная энергия направлялась не на изменение системы, а в сторону — на изменение своего личного статуса. В силу чего противоречия между коллективистским и индивидуалистическим началами в национальном сознании не разрешались. Так необъятные просторы страны сыграли весьма консервативную роль в самосознании нации: тот, кто мог способствовать его преобразованию, не только не содействовал, но напротив, пусть неосознанно, но все же, противился ему. Современные вершители судьбы России стоят перед сложной дилеммой. С одной стороны они видят, что в то время, как СССР топтался в социалистическом болоте, Запад шел вперед, и тем доказал преимущество демократии. С другой стороны, российские демократы первой волны настолько дискредитировали ее идеалы и принципы, что их усилиями она предстала перед нацией виновницей всех бед последнего времени. Отсюда в обществе возникает сомнение в том, что она в состоянии справиться с проблемами ускорения развития страны. А последнее обстоятельство порождает искушение вновь поставить на авторитаризм, традиции которого еще слишком сильны и популярны в массах. Вот почему, кстати, в то время, как демократическая интеллигенция воюет с памятью о Сталине, как символе зла социализма, народ хранит память о нем, как о создателе сверхдержавы и спасителе нации. Оставаясь в плену самодержавных идей, «верхи» обманывают самих себя и общество рассуждениями о какой-то мифической особой духовности русской нации, о каком-то мистическом будущем России, в котором ее ждет достойное ее величия место. Но время авторитаризма кончается и для России. Тех мелких и средних частных собственников и активных участников рыночных отношений, без которых не мыслится никакое со- 7.2. Силы, движущие и тормозящие культурную эволюцию 355 временное развитое общество, и которые в свое время обручили Западную Европу с демократией, становится и в России все больше. Вопреки всем усилиям «верхов» они начинают играть в ее экономике роль, даже более значимую, чем вскормленные властью олигархи. Они-то и совершат реформистские по форме, но революционные по содержанию преобразования, в которых остро нуждается Россия, и которых требует время. — Простите, что вмешиваюсь в ход Ваших рассуждений, но я подозреваю, что как раз этого стремятся не допустить, как Вы говорите, «верхи», — прервал монолог Юнга Аристотель. — Иначе непонятно, почему они с таким упорством продолжают держать Россию на «нефтегазовой игле». Мне представляется, что именно затем, чтобы не дать развиться упомянутому Вами сословию мелких и средних предпринимателей — становому хребту демократии. — Рано или поздно углеводороды перестанут быть главным источником энергии для мирового производства — возразил ему Юнг — И тогда России придется пересмотреть свою внутреннюю политику. Но не будет ли для нее это слишком поздно, вот в чем вопрос. И еще. Россия стремится быть среди мировых лидеров технологического прогресса. При этом, как справедливо было замечено, ее «верхи» всеми способами препятствуют расширению влияния класса мелких и средних предпринимателей во избежание, якобы, ослабления вертикали власти. Но следует выбирать одно из двух. Либо ты принимаешь демократию и поддерживаешь ее усилия вывести страну в число лидеров прогресса, но теряешь авторитарный характер власти, либо сохраняешь ей верность ради традиционных ценностей, но тогда тебе следует согласиться с ролью вечного аутсайдера прогресса. Без желания взобраться на гору, не окажешься на ее вершине. — Я склонен думать, что русские придут к демократии одними из последних. Это будет их платой за ностальгию по «державности». В объятьях авторитаризма их «верхи» будут удерживаться страхом за свои территории и целость страны. Движимые тем же страхом «низы» будут готовы терпеть свое униженное положение. А «третий класс» — 18 миллионов своими руками создающих все материальные богатства страны подавляются не физически, но иезуитски: административно и законодательно. Они зажимаются в такие железные тиски, что у них едва хватает сил, чтобы держаться на плаву. Им не до протестов. И едва ли в обозримом будущем их положение изменится, —-согласился Аристотель. — Мотивы своего обращения к патерналистской политике, которой руководствуются современные власти Китая, те же, что и у кремлевских владык, — продолжал свой монолог Юнг. — Они оправдывают ее стремлением сохранить целостность, а также культурные традиции и ценности Поднебесной. При этом они ссылаются на своеобразие своей цивилизации и на еще более глубокие, чем в России корни авторитаризма, уходящие в конец III - начало 356 Глава 7. Восток—Запад: подведение итогов II в. до н. э., к временам Цинь Шихуанди. Тщась доказать, будто рыночные отношения могут вполне успешно развиваться и под крылом КПК, они пребывают в эйфории от экономических достижений страны. Но руководство партии забывает о все том же важнейшем человеческом факторе. Жители Гонконга — бывшей английской колонии Англии хорошо усвоили азы демократии и тот факт, что сама демократия не противоречит, а скорее благоприятствует китайскому менталитету. Поэтому есть надежда, что этот урок будет усвоен Китаем достаточно скоро. Дисциплинированность, трудолюбие и целеустремленность этой нации, помноженные на свободу творчества во всех тех областях человеческой деятельности, которую предоставляет демократия, может принести ей плоды, невиданные в истории. Но при одном непременном условии — если она избежит болезни, именуемой шовинизмом, и не станет доказывать всему миру свою исключительность и избранность, свое превосходство над всеми прочими. Лечение этой болезни всегда дорого обходится не только окружающим, но и, прежде всего, самой больной. Самые серьезные сомнения в способности отразить угрозы социального инстинкта возникают у меня, когда я размышляю над отношениями между исламом и демократией. Одно ближневосточное учение — христианство последняя кое-как переварила, частью соблазнив его частной собственностью, частью «приручив» его бичом критики Просвещения. Со вторым авраамиче-ским учением дело может обстоять иначе. Хотя бы потому, что он не делает различия между частной и личной собственностью, признавая всякую собственность священной. Последняя не ассоциируется исламом со свободой выбора своего жизненного пути, который, якобы, предопределен Аллахом, и только им. С другой стороны, критика христианства, подорвавшая доверие к нему, исходила «изнутри», от самих же христиан, обладавших публичным авторитетом глубоких мыслителей. В исламской цивилизации еще не сформировался достаточно заметный слой независимо мыслящей интеллигенции, способной противостоять религиозной ограниченности и ортодоксии. Поэтому любые попытки объективной оценки морально-этических и политических основ ислама, исходящие от христианских и атеистических кругов, воспринимаются как враждебные нападки извне упорствующих неверных. Ибо весь мир мусульмане делят на собратьев по вере и противостоящих им, которых следует всеми доступными способами обращать в «своих». Составляя уже значительный процент населения Западной Европы, они не только не ассимилируются в ее культурно-исторической среде, но выполняют в ней агрессивно миссионерскую роль распространителей ислама. Взывая к толерантности там, где они составляют меньшинство (Европа, США), они отбрасывают всякую веротерпимость там, где составляют большинство (Азия, Африка). По меньшей мере, две вещи делают несовместимыми демократию и традиционный ислам. Первое — его крайне нетерпимое отношение к сво- 7.2. Силы, движущие и тормозящие культурную эволюцию 357 бодомыслию и, особенно к вероотступничеству, которое карается смертной казнью. Поэтому «Всеобщая декларация прав человека», утверждающая право каждого индивида на свободу мысли, совести и религии, для него — пустой звук. Второе — его уничижительное отношение к женщине. Ислам можно признать самым совершенным орудием социального инстинкта, насилующим рациональное сознание, хотя бы по той причине, что он с легкостью принуждает принимать как должное самое недостойное для человека положение добровольного раба целую половину человечества. Мусульманин подобно коммунистическому дикарю признает женщину своей собственностью. И этим, фактически, оскорблением правоверная мусульманка часто действительно искренне гордится. Как же надо не уважать себя, чтобы соглашаться с этим своим статусом одушевленной вещи. Как всякая религиозная или идеологическая доктрина ислам лелеет мечту о мировом господстве. Поэтому его отношения с миром носят откровенно дискриминационный характер. Последний заключается в том, что ислам настаивает на признании своих ценностей и традиций, считая их приемлемыми для всего мира, но категорически отвергает иные, в том числе, демократические ценности и традиции, считая их не приемлемыми для себя. Он отказывается идти на свободный обмен идеями и не терпит их конкуренции со своими догматами. Он постоянно требует односторонних уступок и не приемлет критики со стороны рационального разума. Его претензии на «мировое господство» представляются ему тем более обоснованными, что фашизм и марксизм сами дискредитировали свои идеи. Колониализм ушел в прошлое, свободомыслие теснит христианство, а европейская демократия выглядит мягкотелой и дряблой. Но тактику достижения желанной цели диктует исламу его слабость. Раздираемый внутренними противоречиями, он вынужден делать ставку не столько на консолидированные мощные вооруженные силы и высокотехнологическое оружие, даже не на международный терроризм, к которому прибегают его выжившие из ума и потерявшие человеческий облик фанатичные приверженцы — фундаменталисты. Он делает ставку на методах своеобразной партизанской войны, избранных им для завоевания мира тихой сапой. Сила ислама — в исключительной простоте и доступности восприятия его основ, сформированных безграмотным арабским торговцем в VII в. Сила ислама — в крайне примитивном понимании мира, которое, увы, свойственно большинству малообразованных индивидов даже на современном Западе. Сила ислама — в его демографической интервенции, решительно склоняющей на его сторону этно-религиозный состав населения планеты вообще и, Европы, в особенности. Сила ислама — в фундаментальных установках демократии, требующих уважения чужих принципов и традиций даже тогда, когда они... отвергают его собственные. Поэтому у меня 358 Глава 7. Восток—Запад: подведение итогов нет гарантии, что индивидуалистический инстинкт, в конце концов, не поддастся шантажу социального инстинкта, и ставленник последнего — ислам не возьмет реванш за прошлые поражения своего патрона. Ислам — религия слепой покорности, кладущая жесткий запрет на сомнения, колебания и, тем более, критику в свой адрес. Поэтому можно лишь констатировать, что или демократия образумит и очеловечит ислам, либо ислам «съест» ее, превратив все человечество в массу обывателей, покорных жадным до почестей альфа-вождям, живущим идеалами средневековья. Впрочем, события, которые в самое последнее время сотрясают весь исламский мир от Северной Африки до Ближнего Востока, свидетельствуют, вероятно, о том, что даже ислам не в состоянии предотвратить победоносное распространение демократии и идей гуманизма. — Действительно, XXI век плохо складывается для тиранов и диктаторов, притом не только в исламском мире, — заметил Аристотель. — Оглядывая путь, пройденный человечеством за прошедшие тысячелетия, можно сказать, что поведение, психология и внешние условия его существования всегда находились в тесной зависимости друг от друга, — продолжал излагать свои мысли Юнг. — Исключительная эффективность его действий в качестве охотника-собирателя радикально изменила среду его обитания, вызвав первую экологическую катастрофу. Удачно адаптировавшись к новой обстановке, он изменил свое поведение и стал цивилизованным существом, создав специфически новую среду обитания. Она, в свою очередь, создала предпосылки для того, чтобы он вновь изменил свое поведение под влиянием психологических импульсов, в очередной раз изобрел небывалые прежде формы и атрибуты своего существования. Заодно он приспособил окружающую среду к своим новым требованиям. Эти связи, определившие наше прошлое и настоящее, мы знаем благодаря истории. Но какой вид они примут в будущем, и как отразятся на нем, остается загадкой. Ибо у биологической эволюции всегда был выбор из трех вариантов: движения прогрессивного и движения регрессивного, а также возможности пребывать в тупике застоя (в течение даже десятков и сотен миллионов лет). Можем ли мы быть уверены в том, что культурная эволюция не расщепится на те же три пути своей биологической предшественницы? Или что всем нам не предстоит регресс или стагнация на долгие тысячелетия? Не можем. Вот почему мне представляются беспочвенными любые долгосрочные прогнозы. В чем можно не сомневаться совершенно, так это в том, что наше завтра будет тем более предсказуемым, чем больше в нем будет превалировать разум. Угадать же, хватит ли человечеству здравого смысла, чтобы избежать тупиковой, или даже регрессивной версии будущего, невозможно. — Сказанному можно дать логическое обоснование, — заметил Локк. — Не откажитесь сделать это, — сказал Геродот. 7.2. Силы, движущие и тормозящие культурную эволюцию 359 — Противоречия движут миром, говорил Гегель. Суждение это ложно вообще (в отношении природы) и верно, в частности. Например, в отношении того, что касается мира человека — сказал Локк, развивая свою мысль. — Именно, длительный культурный (в широком смысле) прогресс совершается только при наличии постоянно действующих факторов действия и противодействия двух или нескольких разнонаправленных сил. Игра этих сил, игра на противоречиях между коллективными и индивидуальными инстинктами, между индивидом и обществом как раз и возбуждает импульсы к возобновляющимся циклам нарушения и последующего 1 возвращения к квазиравновесию. Чтобы этот процесс носил перманентный характер, то есть, чтобы факторы действия и противодействия сохраняли свой потенциал или свою «энергетику», необходимо, чтобы противоречия между ними разрешались посредством компромиссов. Кроме того, важно, чтобы отклонения от квазиравновесия имели характер флуктуации — малых возмущений (реформ), благоприятных для восстановления баланса s между противоположными силами. Внезапные большие отклонения (ре-I волюции или контрреволюции) вызывают сильные нарушения равновесия i в обществе, которые могут способствовать ускорению развития (Великая I Французская революция), но могут грозить и его торможением (Октябрь-| ский переворот в России.) В историческом контексте факторами противо-"I речий, действия и противодействия выступают, как справедливо заметил доктор Юнг, инстинкты и психология в их коллективном и отчасти индивидуальном представлении. Соотношение этих сил асимметричное. Это : значит, что «голый» социальный инстинкт представляет собой «энергетическую яму» или сверхустойчивое состояние (согласно выражению Аристотеля), попав в которое обществу бывает очень трудно выбраться из нее. Пример — традиционные восточные цивилизации. На противоположной стороне — «голый» индивидуалистический инстинкт, представляющий . собой крайне неустойчивое состояние «вершины горы». С нее очень легко скатиться в пропасть анархии любому многочисленному сообществу крайних индивидуалистов, совершенно пренебрегающих общественными интересами. Из-за беспрецедентно низкой живучести таких сообществ трудно указать на соответствующие исторические примеры. Ясно, что наиболее плодотворное для развития цивилизации состояние достигается при промежуточном положении между «ямой» и «горой», то есть при демократии. Так как только она признает возможность или желательность достижения компромиссов между противоположными интересами, благодаря которым происходит разрешение конфликтов, и создаются условия для позитивного движения — возникновения новых противоречий. Авторитаризм слишком эгоистичен и не гибок, чтобы быть способным к компромиссам. Тем не менее, относительно будущего демократии у меня нет твердых гарантий, — заключил Локк. 360 Глава 7. Восток—Запад: подведение итогов — Теперь, надеюсь, все понимают, почему я был осторожен, и не стал уподобляться оракулам, — заметил Геродот. — Как-то незаметно мы перешли с мажорного лада на минорный, — сказал Черчилль. — Для оптимизма у нас поводов все же больше. Ведь мы прошли такой драматический, насыщенный борьбой путь, что последнее оставшееся препятствие для превращения демократии в глобальное явление представляется не самым непреодолимым, — возразил Локк. — Пусть надежда поддерживает нас, — заключил Черчилль.
<< | >>
Источник: Гивишвили Г.В.. От тирании к демократии. Эволюция политических институтов.. 2012

Еще по теме 7.2. Силы, движущие и тормозящие культурную эволюцию:

  1. 1.2. Аксиологические основы современной стратегии цивилизационного развития
  2. 1.2. Аксиологические основы современной стратегии цивилизационного развития
  3. ТЕОРИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ эволюции П. Н. МИЛЮКОВА
  4. Глава двадцать первая О СИЛАХ [И СПОСОБНОСТЯХ] (OF POWER)
  5. /. Диалектика деятельности
  6. Примечание [Кантовское построение материи из сил притяжения и отталкивания]
  7. МЕЖКУЛЬТУРНАЯ КОММУНИКАЦИЯ И ДИАЛОГ КУЛЬТУР. ТРАДИЦИИ И ИННОВАЦИИ. КУЛЬТУРНАЯ МОДЕРНИЗАЦИЯ
  8. ЭВОЛЮЦИОНИЗМ
  9. История без прогресса: от социального нигилизма к историческому пессимизму
  10. § 2. Обучение и развитие
  11. Физиологические рамки зрительного эстетического отклика Г. Баумгартнер
  12. ПРОЦЕССЫ МОДЕРНИЗАЦИИ В РЕСПУБЛИКЕ МОЛДОВА: ПОЛИТИКО-КУЛЬТУРНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ Л.И. Брага
  13. КОЛЛЕКТИВНАЯ МЕНТАЛЬНОСТЬ И ГЕНЕЗИС ГОСУДАРСТВЕННОСТИ: АСПЕКТЫ ВЗАИМОВЛИЯНИЯ Б.М. Лепешко
  14. I БОЛЬШАЯ ПРЕЛЮДИЯ ВРЕМЯ И ОПЫТ НИЧТО
  15. Генетические аспекты антропогенеза и биологической изменчивости в процессе эволюции