ТОМАС ДЖЕФФЕРСОН

Джефферсона также часто изображают сторонником идеи абстрактной свободы. К примеру, выдающийся правовед Уильям О. Дуглас в своей книге «Права народа» (Нью-Йорк, 1958), направленной против реакционеров, цитирует слова Джефферсона: «Истина есть подлинный и достойный антипод заблуждения» 3.

Суммируя свое понимание кредо Джефферсона, Дуглас заявляет, будто тот считал, что если человечеству «разрешить неограниченную свободу в накоплении знаний, то, по уши погрязши в макулатуре, оно тем не менее обретет мудрость и научится справляться со всеми запутаннейшими головоломными проблемами каждого нового поколения». Подобным же образом очень часто интерпретируют и другое высказывание Джефферсона, которое звучит так: «Если в книге... излагаются ложные факты, докажите их ошибочность, если же книга ложна в своей аргументации, опровергните последнюю. Но, бога ради, давайте беспрепятственно выслушаем обе стороны» *.

Тут вновь неизбежно возникают вопросы, причем терминологически они пребывают преимущественно в сфере опыта нескольких поколений, живших после Джефферсона. Например, возможны ли только две точки зрения в любом из споров и не существуют ли еще многообразные нюансы понятий истинности и ложности? Отметим также присущую веку разума непоколебимую уверенность Джефферсона в том, что путем аргументации и изложения фактов можно прийти к истине. И что тогда? То есть, не полагает ли Джефферсон, что, придя к истине, спор заканчивается и на основании установления истины и в соответствии с ней немедленно следует действие?

Однако, если мы хотим понять суть взглядов Джефферсона и определить, в каком же свете у него предстает проблема человеческой свободы, необходимо опять-таки рассматривать учение и его создателя со- отнесенно с тем временем — Америкой XVIII и начала XIX века — и родовыми муками великой буржуазно-демократической, антиколониалистской революции. Только так можно правильнее и глубже понять суть дела. Например, полезно будет узнать, что та самая рука, которая начертала Декларацию независимости, писала и объявления о беглых рабах. Для лучшего понимания сути дела полезно узнать и то, что, объявляя, будто все люди созданы равными, Декларация подразумевала только мужчин, но отнюдь не женщин. И что при этом имелись в виду только некоторые из мужчин, а совсем не все. Ибо тогда в восставших колониях насчитывалось 650 тысяч рабов, 250 тысяч кабальных рабов и 300 тысяч индейцев. Таким образом, сорок процентов всех мужчин страны, не говоря уже о женщинах, не принимались в расчет при рассмотрении вопроса о равенстве и были также лишены всякой роли в осуществлении «народной власти».

Мы говорим об этом совсем не из любви копаться в мусоре истории и отнюдь не из желания обнажить глиняные ноги такого колосса, каким был Джефферсон. Вообще-то никого не следует идеализировать, но если уж крайне нужно найти среди людей кумир, то лучшей кандидатуры, чем Томас Джефферсон, не сыщешь. Все это говорится для того, чтобы выяснить ту самую истину, дальнейшему истолкованию которой Джефферсон и посвятил свою жизнь. Все это говорится в попытке добраться до подлинной сущности понятия человеческой свободы, для претворения которой в жизнь было так много сделано Джефферсоном.

Рассуждая так и оперируя при этом действительными фактами истории, опираясь на реальные социальные правопорядки, нынешние и прежние, необходимо также учитывать и ряд других соображений, касающихся жизни и воззрений самого Джефферсона. Конечно, Джефферсон был выдающимся вождем революции и в этой своей ипостаси был облечен серьезной политической властью. Он, к примеру, был членом Континентального конгресса и губернатором революционного штата Виргиния.

Среди весьма важных вопросов, которые Джефферсону приходилось решать совместно с остальными «отцами-революционерами», было успешное проведение революции и упрочение ее завоеваний в мирных условиях. В этом смысле одной из решающих проблем, стоявших перед «отцами-революционерами», было обращение с контрреволюционерами, то есть с так называемыми тори. Во время революции около 600 или 700 тысяч американцев оставались верными королю и многие из них на деле подтверждали свою преданность. У них-то революционеры, в том числе и Джефферсон, отняли право голоса и право занятия публичных постов, им запретили быть учителями и священнослужителями и вообще заниматься любой общественной деятельностью. У богатых было конфисковано имущество (без суда), многие получили серьезные телесные повреждения, многие были заключены в тюрьмы (без суда) и на долгие годы обречены на принудительный труд, некоторых казнили (в том числе были и казненные без суда), газеты тори были конфискованы, более 100 тысяч из них были высланы из страны. Тори были лишены большей части прав еще на протяжении шести или семи лет после того, как прозвучал последний выстрел. Некоторые из них, особенно землевладельцы, так никогда и не вернули себе былого материального благосостояния.

Речь шла о всех важнейших правах человека — праве на печатное слово, публичные выступления, праве голоса, собраний, праве на законную судебную защиту и т. д. И в этих-то правах сознательно отказывалось десяткам тысяч людей на протяжении две- надцати-тринадцати лет. Но если об этом и было сказано хоть единое слово осуждения и неодобрения, то ни в трудах Джефферсона, ни в высказываниях Мэдисона, Монро, Генри, Вашингтона или Адамсов, несмотря на продолжительные поиски, автору данных строк так и не удалось его найти. Вот вам конкретный пример того, что во время буржуазно-демократической революции ради расширения прав большинства—прежде порабощенных и угнетенных людей — приходилось уничтожать поддерживавшие такое порабощение институты и лишать свободы меньшинство.

Еще один пример из эпохи Джефферсона. Всем известны законы о чужестранцах и измене, изданные в 1798 году во время президентства Джона Адамса с целью ограничить политическую свободу республиканской (джефферсоновской) партии. Тут следует прежде всего отметить, что Джон Адамс был великим американским революционером и одним из трех членов комиссии, готовившей проект Декларации независимости. Небезынтересно также указать и на то, что именно критика Джефферсоном этих ограничительных законов в значительной степени способствовала его избранию президентом в 1800 году. И хотя в период президентства Джефферсона все оговорки, содержавшиеся в законах о чужестранцах и измене ], потеряли силу, сам Джефферсон был весьма обеспокоен настойчивыми и беспринципными нападками на него со стороны федералистской печати. Характер этих нападок станет ясен, если мы скажем, что они были более злобными и недостойными, нежели нападки хер- стовской печати на «Новый курс» К Но не всем известно (это высказывание редко цитируется), что Джефферсон именно поэтому упорно настаивал на правительственном вмешательстве с целью предотвращения такого рода нападок в печати. Так, в 1803 году Джефферсон писал своему другу губернатору Пенсильвании Маккину:

«Потерпев неудачу в ликвидации свободы печати при помощи своего закона, принуждавшего к молчанию, федералисты, кажется, напали на печать с другой стороны, то есть довели ее безнравственность и лживость до такой степени проституирования, что подорвали к ней всякое доверие... Это опасное положение вещей, и печати следует, по возможности, возвратить ее хорошую репутацию. Для этого достаточно будет ограничений, имеющихся в государственных законах, если только их применять. Поэтому я много думал о том, чтобы отдать под суд нескольких самых злостных клеветников. Это поможет восстановить доброе имя печати. Нужны не массовые судебные преследования, которые могли бы выглядеть гонениями, а выборочные»4.

Стремясь воссоздать истинный, реальный ход борьбы за человеческую свободу, следует указать и на то, что во время Великой французской революции одним из декретов 1791 года объявлялись вне закона рабочие союзы за «посягательство на свободу и на Декларацию прав человека». В то же время другой декрет грозил смертной казнью приверженцам монархии. Так расправлялась революционная буржуазия со всеми своими врагами — и с рабочими, и с аристократами.

19 Изложенные выше соображения во многом относятся и к блистательному творчеству Джона Стюарта Милля, в особенности к его книгам «О свободе», «Соображения о представительном правлении» и к самой ригористической из всех его работ — «Подчинение женщин», в которой наиболее заметно, насколько Милль ушел дальше Джефферсона. Здесь имеется, конечно, классическая аргументация в защиту демократических прав, сформулированная ранее в неоднократно цитировавшемся бессмертном выражении: «У истины есть надежда на успех только в том случае, если каждая грань ее, каждое мнение, олицетворяющее любую крупицу истины, соответственно найдет себе сторонников, и те будут так отстаивать ее, чтобы к этому прислушивались» К

Вспомнив о времени, в которое жил Милль, и о классе, к которому он принадлежал (время — Англия середины XIX столетия, класс — верхушка средней буржуазии, поскольку отец его был крупным чиновником Ост-Индской компании), можно понять значение тех довольно суровых ограничений, которыми Милль окружал свою концепцию свободы и представительного правления. Он писал в то время, когда усилились политические волнения промышленной буржуазии и рабочего класса за расширение демократических прав, и поэтому затронутые им вопросы имели непосредственное отношение к самым животрепещущим проблемам жизни.

Главной задачей того времени, как впоследствии отмечал Гладстон, было стремление «втиснуть рабочий класс в рамки конституции», то есть добиться для рабочих участия в политическом управлении с тем, чтобы они не посягали на основные устои статус-кво.

Милль выступал против тайного голосования, он возражал против выплаты жалованья депутатам парламента (поскольку только люди зажиточные, располагающие независимым доходом, могут иметь само- стоятельные суждения), он требовал, чтобы право голоса имели только налогоплательщики, требовал введения на выборах образовательного ценза, лишения права голоса всех бедняков, получающих государственное пособие, увеличения количества голосов для людей высшего ранга. Так, чиновник, к примеру, получал бы больше избирательных бюллетеней, чем рабочий. Милль благосклонно относился и к ограничениям свободы слова (последнюю Холмс5 позднее назвал «очевидной современной опасностью»). Можно привести целый ряд указаний Милля на то, что его беспокоила опасность, которую свобода слова представляет для частной собственности.

Милль был сторонником элитизма и презрительно относился к коллективной посредственности народа в целом, признавая решающее влияние талантливых одиночек.

Милль был колониалистом, причем весьма реакционным даже для того времени, а его англосаксонский шовинизм звучит прямо-таки отвратительно. Он ненавидел американское общество, претендовавшее на установление равноправия людей.

Таковы лишь некоторые из весьма серьезных недостатков Джона Стюарта Милля. Несмотря на это, именно его перу принадлежат работы, убедительно и действенно ратовавшие (если рассматривать их на соответствующем историческом фоне) за расширение существовавших свобод для отдельных жителей Англии того времени. Логика этих работ (как это было у Мильтона и Джефферсона) во многом справедлива, даже если абстрагироваться от того времени и причин, которые вызвали их появление.

При изучении вопроса о свободе как продукте исторического развития общества, о свободе как процессе, наиболее существенными являются фактические успехи человеческой свободы. Там, где эти успехи — результат социальных преобразований, добившееся успехов движение одновременно и закрепляет их (или же стремится к такому закреплению) и, как правило, не позволяет ни сомневаться в этих успехах, ни тем более их отрицать.

Так, суть французской революции состоит в свержении монархии, и это не подлежит сомнению, коль скоро речь идет о достижениях революции. Точно так же наша конституция гарантирует каждому штату республиканскую форму правления — главный результат революции, который также не подлежит сомнению. Подобным же образом обстоит дело и с 13-й поправкой к нашей конституции. Предполагается, что купленная ценой грандиозного кровопролития поправка эта раз и навсегда положила конец существованию рабского труда. И действительно, она запретила это установление, то есть ту самую систему, которая еще незадолго до принятия поправки репрезентовала частную собственность на сумму 4 миллиарда долларов, владение которой было самым драгоценным правом 350 тысяч рабовладельцев, оказывавших благодаря этому своему праву давление на правительство. Вопрос о рабском труде, таким образом, разрешен в нашей республике на данной стадии ее развития.

Аналогичным же образом в Потсдаме было решено, что немецкий народ волен учреждать любые партии и организации, какие он только пожелает, пропагандировать и обсуждать любые взгляды, за исключением фашистских. Ибо фашизм во всех его формах, обличьях и организационных установлениях необходимо было искоренить, и этот вопрос также в соответствии с договором не подлежит никакому дальнейшему обсуждению.

В связи с этим приведем характерный абзац из книги Милля «О свободе», который цитируют очень редко, возможно потому, что он ратует не за абстрактную человеческую свободу. Милль писал: «По мере того, как человеческий род будет двигаться вперед по пути прогресса, вместе с тем будет увеличиваться и число неоспоримых и несомненных учений, и мерилом благосостояния человечества может до известной степени служить число и важность истин, ставших уже неоспоримыми. Прекращение серьезных споров по каким-либо вопросам является прямым следствием окончательного упрочения известного мнения — упрочения, которое оказывается столь же благотворным, когда вопрос идет о правильном мнении, сколь опасным и вредным по отношению к ложным мнениям Но хотя такое постепенное сближение границ разногласия во мнениях вдвойне полезно, будучи в одно и то же время неизбежным и крайне необходимым условием прогресса, мы все-таки не обязаны из этого выводить заключение, что все без исключения последствия такого сближения этих границ должны быть всегда благотворны» *.

Пример Мильтона, Джефферсона и Милля показывает, какое решающее значение при определении ими понятия свободы имели классовые соображения. К этому можно добавить, что в понятии управления и в трудах об управлении принимаются в расчет только джентльмены. Это означает предположение, что, кроме джентльменов, все остальные должны быть лишь объектом управления и не более того6.

То, что в классово-эксплуататорском обществе слово «Народ» часто писалось с большой буквы, когда подразумевались люди состоятельные, — факт истории; а народом или жителями, массами, населением называли всех остальных людей, проживающих в стране постоянно, но лишенных всех или почти всех прав, и уж несомненно — права участия в осуществлении политической власти. Точно так же, как и в наши дни, когда пишут о делах Общества с большой буквы, имеют в виду небольшую его верхушку, которая преуспевает за счет всего общества. И до сих пор в классовом обществе существует такое же различие между народом и Народом.

Это характерно и для ограничений свободы у самого Мплля. Поэтому он исключает из категории достойных свободы тех, кого он называет невоспитанными, или недостаточно образованными, или лишенными рациональных умственных способностей. Такое отношение к бедным вообще свойственно эксплуататорам. Бедные потому являются бедными, что у них нет денег и они лишены умственных способностей, что опять-таки объясняет отсутствие у них денег. Эта теория органически связана с расистской концепцией, а последняя, стимулируемая алчностью капитализма, дает рационалистическое объяснение человеческой неполноценности жертв.

Вот почему Свифт в своих «Мыслях на разные темы» считал аксиомой, что «законы в свободной стране устанавливаются либо должны устанавливаться большинством тех, кто владеет землей». Дефо же в памфлете «Истоки коллективной силы английского народа» объяснил, что обладатели земельной собственности — «настоящие хозяева страны», а другие ее обитатели — «только лишь временно проживающие, нечто вроде жильцов меблированных комнат». Вольтер, одно имя которого трубит о Французской революции и является синонимом выражения «Век разума», писал в 1768 году: «Что же касается народа, он всегда будет глупым и варварским. Это бык, которому необходимо ярмо, стрекало и немного сена». И это Вольтер, не Людовик XIV! Очевидно, в этом и кроется существенное различие между народом-быком и тем Народом, представителем которого был Вольтер.

Эта концепция тупости масс важна при объяснении того, почему многие отвергают социализм, считая его недостижимым из-за человеческой природы. Она лежит в основе учения Роберта Михельса, изложенного в его известной книге «Социология политической партии в условиях современной демократии», впервые вышедшей в 1915 году7. В ней говорится о том, что «демократия немыслима без организации», а организация невозможна без олигархии; отсюда следовало, что демократия неосуществима. Из основных постулатов этой работы довольно редко комментируется следующий: «Массы неразумны почти во всех сферах политической жизни, и это составляет самую прочную основу власти лидеров».

Этот постулат является базой всех теорий элиты, столь распространенных среди неоконсерваторов. Он характерен, например, для работ Уолтера Липпмана, написанных в 50-е годы. С этой мысли начинается ценное исследование подлинной сущности власти правящего класса в США, проведенное в масштабах одного города молодым американским ученым Е. Дигби Болтцеллом. Его книга «Филадельфийские джентльмены» начинается такой фразой: «Не требуется доказательств того, что все комплексные общества — аристократическое, демократическое или тоталитарное— олигархичны, ибо меньшинство управляет в них большинством» *.

Постулат Михельса ложен. Некомпетентности масс как таковой не существует, а существует отстранение их от власти, угнетение и эксплуатация. Отстранение масс от власти приводит к разной степени их некомпетентности в соответствующих сферах, но этот недостаток не столь существен, как думается идеологам высшего сословия. И это вовсе не заколдованный круг без конца и без начала, ибо вначале осуществляется эксплуатация, а именно она в свою очередь и приводит к пресловутой некомпетентности. Уничтожение эксплуатации создает возможности для устранения остаточных элементов такой некомпетентности.

<< | >>
Источник: Аптекер Герберт.. О природе демократии, свободы и революции. М.: Прогресс. — 129 с.. 1970

Еще по теме ТОМАС ДЖЕФФЕРСОН:

  1. 2 1 . Эмпирическая психология Томаса Гоббса
  2. II. ТОМАС МОР И МАКИАВЕЛЛИ
  3. ТОМАС ХЕМФРИ МАРШАЛЛ Гражданство и социальный класс133
  4. Модуль 8.4. ПРЕЗИДЕНТЫ, СКЛОННЫЕ К РАСПУТСТВУ: СКОЛЬКО МЫ ХОТИМ ЗНАТЬ?
  5. В. Миївениерадзе 1. СВОБОДА КАК ИСТОРИЧЕСКАЯ КАТЕГОРИЯ
  6. УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
  7. ЛИТЕРАТУРА к главе IV
  8. Пер. с франц. И. Эльфонд.. Цивилизация Возрождения, 2006
  9. БЛАГОДАРНОСТЬ
  10. Фейерабенд П.. Прощай, разум, 2010
  11. Упадок магии
  12. 5.6. ВИРТУАЛЬНОЕ ВРЕМЯ КАК ТОЧКА БИФУРКЦИИ
  13. Примечания
  14. Глава 7 ЗАПАДНАЯ ЕВРОПА. XVII - СЕРЕДИНА XIX вв.