<<
>>

ВВЕДЕНИЕ

Германия — больше не государство. Когда прежние ученые в области государственного права 1 занимались немецким государственным правом, они исходили из идеи науки и стремились поэтому прежде всего установить понятие немецкого государственного строя; однако им не удалось выработать единое определение этого понятия; что же касается специалистов нового времени, то они вообще отказываются от попыток такого рода и рассматривают государственное право уже не как науку, а как описание того, что дано эмпирически, без какого-либо соответствия разумной идее, полагая, что немецкому государству может быть дано только одно наименование — империи или государственного организма.

Теперь уже не спорят о том, под какое понятие можно подвести государственное устройство Германии. А то, что уже не может быть выражено в понятиях, больше не существует. Будь Германия государством, это состояние распада можно было бы с полным основанием вслед за одним иностранным ученым 2 в области государственного права назвать анархией; однако этому препятствует то обстоятельство, что отдельные части империи конституировались в государства, сохраняющие некую видимость единства — не столько в силу реально существующих связей, сколько благодаря воспоминанию о существовании этих связей в прошлом; так, мы узнаем, что плоды упали с того дерева, под которым они лежат; однако ни близость дерева, ни даруемая им тень не спасут их от гниения и власти элементов, на милость которых они теперь отданы.

Здоровье государства обнаруживается не столько в покое мирного времени, сколько в движении войны; мир — это состояние паслаждения и обособленной деятельности, когда управление государством носит характер мудрой патриархальности, а требования к подданным не выходят за рамки привычного, в войне же проявляется прочность связи между целым и его частями, обнаруживается, что государство может требовать от них и в какой степени они готовы сами содействовать ему по собственному побуждению и внутренней склонности.

Так, в войне 40 с Французской республикой Германия убедилась на опыте в том, что она больше пе государство, и осозпала она это свое политическое состояние как в ходе самой войны, так и при заключении мира \ эту войну завершившего, чьи осязательные результаты сводятся к следующему: к потере ряда прекраснейших немецких земель, нескольких миллионов людей, к налогам, обременяющим земли Южной Германии сильнее, чем северные, в результате чего бедствия, нанесенные войной, будут еще долго ощущаться и в мирное время, и еще многие государства Германии, помимо тех, которые оказались под властью завоевателей с их чуждыми законами и нравами, потеряют то, что для них превыше всего,— свою независимость в качестве самостоятельных государств. Каковы же внутренние причины, каков дух этих результатов, в какой степени эти результаты являются лишь внешним и необходимым выражением внутренних нричин — для подобных размышлений нам послан мир; эти размышления сами по себе должны быть делом каждого, кто не принимает все происходящее как данное, а познает сущность событий и их необходимость, отличается этим познанием от людей, рассматривающих проявления произвола и случайности лишь с позиций своего тщеславия, полагая, что они бы сделали все разумнее и лучше; такое понимание подлинных причин важно для большинства людей лишь потому, что оно в сочетании со способностью к рассудительному суждению об отдельных вещах, которое на этом понимании зиждется, дает им знания, а совсем не для того, чтобы на опыте научиться, как действовать в аналогичных обстоятельствах в будущем.

Ибо очень немногие способны своей деятельностью направлять эти грандиозные события в определенное русло; всем остальным надлежит с рассудительностью и пониманием покориться необходимости происходящего. На опыте ошибок, являющихся выражением внутренней слабости и неразумия, учатся не столько те, кто их совершил,— в них лишь укореняется привычка совершать их и впредь,— с этим опытом знакомятся другие и извлекают из него пользу; если они вообще способны к этому и внешние обстоятельства тому способствуют, они тем самым обретают ту способность проникновения в сущность происходящего, которая не является необходимой для частного лица.

Опубликование мыслей, содержащихся в данной работе, направлено только на одну цель: содействовать пониманию того, что есть, и тем самым более спокойному отношению к действительности и умению с большим спокойствием принимать ее как при реальном соприкосновении с ней, так и на словах. Ибо не то, что есть, вызывает в нас чувство нетерпения п страдания, а то, что оно не таково, каким оно должно быть; осознав же, что оно не таково, каким оно должно быть; т. е. не является результатом произвола и случайности, мы тем самым осознаем, что оно таким и должно быть. Людям вообще трудно возвыситься до такого состояния, при котором необходимость познания и мышления становится привычкой. Между событиями и свободным их восприятием они ведь ставят множество понятий и целей, требуя, чтобы все происходящее было соразмерно им. И если, что вполне естественно, обычно все происходит по-пному, они чванятся своими понятиями, будто именно в них заключена необходимость, а все происходящее — лишь результат случайности; их понятия столь же ограниченны, как их воззрения на вещи, которые они воспринимают как отт дельные явления, а не как систему, управляемую духом. И страдая от них пли просто усматривая их противоречивость своим понятиям, они основывают свое право горько порицать происходящее иа том, что остаются верны своим понятиям.

Этот порок прежде всего свойствен немцам нашего времени. Ощущая постоянное противоречие того, что они требуют, тому, что совершается не по их требованию, они проявляют не только склонность к постоянному порицанию, но, говоря лишь о своих понятиях,— также и отсутствие искренности п добросовестности, ибо в свои понятия о праве п обязанностях они полагают необходимость, хотя ничто не происходит соразмерно этой необходимости, и они сами привыкли к тому, что либо их слова всегда противоречат их действиям, либо они стремятся истолковать происходящие события как нечто совершенно иное, а не то, чем они являются в действительности, и в своем истолковании жонглируют ими применительно к определенным понятиям.

Однако тот, кто захотел бы узнать, что обычно происходит в Германии, руководствуясь понятиями того, что должно происходить, т. е. государственными законами, пошел бы по совершенно ложному пути. Ибо распад государства и проявляется прежде всего в том, что все происходит не так, как того требуют законы. Заблуждением было бы также считать форму этих законов их истинным основанием и причиной. Ведь именно из-за своих понятий немцы проявляют себя столь недобросовестными, не желая признать существующее в том виде, как оно есть, и представить его, не преувеличивая и не преуменьшая, именно таким, каким оно является в силу порядка вещей. Они сохраняют верпость своим понятиям, праву и законам, хотя действительность и не совпадает с ними, и та сторона, чьим интересам это отвечает, стремится словом и силою понятий привести то и другое в соответствие друг другу.

Понятием, заключающим в себе все остальные, служит то, согласно которому Германия и теперь является государством, поскольку она некогда была таковым, и формы, лишепные теперь того, что некогда составляло их жизнь, существуют по сей день.

Организация этого политического тела, именуемая конституцией Германии, сложилась в совсем иной жизни, отличной от той, которая образовалась позже и существует по сей день. В формах этого организма выражены справедливость и власть, мудрость и храбрость давно прошедших времен, честь и кровь, благополучие и нужда давно истлевших поколений, исчезнувших вместе с ними нравов и отношений. Время и связанное с ним развитие образованности разъединили судьбу той эпохи и жизнь наших дней. Здание, где обитала та судьба, не служит уже пристанищем судьбы современного поколения; безучастное к его интересам и деятельности, ненужное, оно стоит в сто- роне от мирового духа. Если эти законы утеряли свою прежнюю жизненность, то современная жизнь в свою очередь не сумела воплотиться в законы; оба они шли своим путем, устанавливали себя для себя, а целое распалось, государства больше нет.

Эта форма немецкого государственного права глубоко корепится в том, чем особенно прославились немцы, а именно в их стремлении к свободе. Это стремление и послужило причиной того, что немцы не стали народом, подчиненным единой государственной власти даже тогда, когда все остальные народы Европы уже подчинились господству централизованного государства. Не удалось настолько преодолеть упорство, свойственное немецкому характеру, чтобы заставить отдельные части Германии пожертвовать своими специфическими особенностями на благо обществу, объединиться во всеобщее и обрести свободу в совместном добровольном подчинении верховной власти государства.

Своеобразный принцип немецкого государственного права находится в нерасторжимой связи с состоянием Европы, при котором народы принимали участие в функционировании верховной власти не опосредствованно через законы, а непосредственно. Высшая государственная власть была у европейских народов всеобщей властью, долей которой свободно располагал каждый; и это личное, свободное, зависящее от произвола участие каждого в управлении государством немцы не пожелали превратить в участие свободное, независимое от произвола, выраженное во всеобщности и силе законов, но положили в основу своей наиболее поздней стадии государственного развития то прежнее состояние, пе противоречащее законам, но основанное на беззаконном произволе.

Это позднее состояние немецкого государства непосредственно отправляется от того состояния, когда нация, не будучи государством, составляла народ. Во времена древней немецкой свободы каждый отдельный человек отвечал в своей жизни и деятельности сам за себя. Его честь и его судьба не были связаны с каким-либо сословием, но покоились только в нем самом. Согласно своему собственному разуму и в зависимости от своей силы он вступал в единоборство с миром, либо погибая, либо пре- образуя его в соответствии со своими желаниями. С целым его соединяли обычаи, религия, невидимый живой дух и ряд существенных интересов. В остальном же — во всех своих предприятиях и действиях — он не позволял целому ограничивать себя и без каких-либо опасений и сомнений ограничивал себя сам. Но то, что находилось в его сфере, было в такой степени и настолько полностью им самим, что это даже нельзя было назвать его собственностью; то, что принадлежало к его жизненной сфере, что мы назвали бы частью, в чем мы, следовательно, также полагали бы некую часть самих себя, для пего составляло плоть от плоти его, жизнь, душу и блаженство.

Деление и расчет, составляющие основу нашей законности, в силу которых за кражу коровы не стоит рисковать головой или открыто противопоставлять свою индивидуальность в десять раз бесконечно более сильной власти (подобно власти государства), были ему неведомы — он был целиком и полностью в сфере своего. (Французы понимают под словом entier — целый и своенравный.)

На основе этого своевольного поведения, которое только и считалось свободой, по воле случая или характера образовались круги господства без какого-либо соотнесения со всеобщим и почти без ограничения со стороны того, что называют государственной властью, ибо противостоящей отдельным индивидуумам государственной власти почти не существовало.

С течением времени эти круги господства упрочились. Прерогативы государственной власти превратились в многообразную, исключающую всякое вмешательство, независимую даже от государства, распределенную без применения каких-либо правил и принципов собственность. Эта многообразная собственность образует не систему прав, а их лишенное всякого единого принципа сочетание, сохранить которое при его непоследовательности и запутанности можно было только посредством самой изощренной проницательности, способной при возникающих коллизиях уберечь его от действия внутренних противоречий или, вернее, только необходимость и превосходство позволяли сохранить некое равновесие; что же касается государства в целом, возможности хоть как-то сохранить его, то это целиком зависело от воли божественного провидения 41.

Политическая власть и политические права предоставляются не в качестве государственных должностей, соответствующих организации целого; деятельность отдельно-* го человека и его обязанности определяются не в соответствии с потребностями целого, но каждый член политической иерархии, каждый княжеский дом, каждое сословие, каждый город, цех и т. д., все те, кто обладает правами государственного характера, завоевали их сами, а государству оставалось при этом сокращении его мощи в каждом данном случае только подтвердить, что оно лишилось своих прерогатив; и если государство в конечном итоге вообще потеряет всякую власть,— а между тем всякое владение отдельного человека основано именно на власти государства,— то весьма шатким окажется владение тех, единственной опорой которых служит государственная власть, равная нулю.

Принципы немецкого публичного права не могут быть поэтому выведены из общего понятия государства или из понятия определенного государственного строя, мопархии и т. д., а немецкое государственное право не есть наука, в основу которой положены определенные принципы, но свод самых различных прав государства, приобретенных по типу частного права. Законодательная, судебная, духовная и военная власти беспорядочно и неравномерно смешивались, делились и соединялись столь же многообразными способами, как собственность частных лиц.

В решениях рейхстага, в мирных договорах, в избирательных капитуляциях, в договорах между княжескими домами, в решениях имперских судов и т. д. самым тщательным образом определяются политические права каждого члена немецкого государственного организма. Эта тщательность распространялась на все и вся едва ли не с религиозным рвением, и годами усилия тратились на вещи, как будто совершенно незначительные, подобно титулатуре, правилам устанавливать порядок, как следует ходить и в каком порядке занимать места, цвет мебели и т. п. И с этой точки зрения, по точному определению всех, даже самых ничтожных обстоятельств, относящихся к области права, немецкое государство безусловно обладает наилучшей организацией. Германская империя подобна царству природы — она непостижима в крупном и неисчерпаема в мелком; именпо это свойство вызывает у лиц, посвященных в бесчисленные детали права, почтительное изумление перед достоинствами немецкой государственности и восхищение системой столь последовательно проведенной справедливости.

Эта справедливость, направленная на то, чтобы сохранить каждую часть отдельной от государства, находится в самом резком противоречии к притязаниям государства по отношению к своему отдельному члену. Государству необходим общий центр — монарх и сословия,— обладающий всеми разновидностями власти; этот центр осуществляет связь с иностранными державами, обладает военной властью, финансами, связанными со всем этим, и т. д.; помимо функций управления, этот центр должен обладать и необходимой властью, для того чтобы отстаивать свои права, проводить свои решения и держать в повиновении отдельные части государства. Право же предоставляет отдельным сословиям почти полную пли, вернее, полную независимость. Если остаются еще такие стороны независимости, которые не определены ясно и торжественно в избирательных капитуляциях, в решениях рейхстага и т. д., то они санкционируются практикой, что является более серьезным и полным правовым основанием, чем все остальное. Здание немецкой государственности — не что иное, как сумма прав, отнятых отдельными частями у государства, а названная справедливость, зорко наблюдающая за тем, чтобы государство не сохранило какого-либо остатка власти, есть сущность этого государственного устройства.

Пусть несчастные провинции, погибающие из-за беспомощности государства, к которому они принадлежат, обвиняют в своих несчастьях политическое состояние государства, пусть верховный глава империи и патриотиче- ски настроенные сословия, более других обеспокоенные случившимся, тщетно призывают остальных к совместным действиям, пусть Германию предают грабежу и поруганию — ученый знаток государственного права всегда сумеет доказать, что все происходит в полном соответствии с правом и практикой, а все неурядицы — лишь мелочи по сравнению с соблюдением справедливости. Если неудачи в ведении войны находят свое объяснение в поведении отдельных сословий, одни из которых вообще не поставляют должных контингентов войск или посылают вместо обученных солдат только что набранных рекрутов, другие не платят римских денег 5, третьи в минуту величайшей опасности отзывают свои контингенты, многие самостоятельно заключают договоры о мире и нейтралитете, и в общем все они, каждый на свой лад, подрывают обороноспособность Германии, то государственное право доказывает, что поведение сословий не противоречит их праву, праву подвергнуть государство величайшей опасности, разорению и бедствиям; а поскольку речь идет о правах, то отдельные лица и все граждане в целом должны строжайшим образом оберегать и охранять это право быть уничтоженным. И нет, вероятно, более подходящего для правового состояния немецкого государства изречения, чем Fiat justitia, pereat Germania! e

Немецкому характеру свойственна одпа, если не разумная, то в известной степени благородная черта, которая выражается в том, что право как таковое, независимо от его основы и следствии, для него свято. И если Германия как независимое самоуправляющееся государство придет в полный упадок,— что, судя по всему, вполне вероятно,— п немецкая нация вообще перестанет существовать, то отрадно все-таки видеть, что во главе разрушающих духов шествует перед правом благоговение. Политическое состояние Германии и ее государственное право предоставили бы нам возможность насладиться подобным зрелищем, если бы Германию можно было считать государством; в этом случае ее политическое состояние следовало бы рассматривать как правовую анархию, а ее государственное право — как правовую систему, противопоставленную государству. Однако все признаки указывают на то, что Германию следует рассматривать не как единое государство, государственное целое, а как конгломерат независимых и по существу суверенных государств. Но ведь говорят, что Германия — империя, государственный организм, она подвластна верховному главе государства п входит в имперский союз. В качестве юридических терминов эти определения нерушимы; однако исследование, занимающееся понятиями, не интересуется подобными терминами как таковыми; их подлинный смысл может быть выявлен лишь из определения понятий. Правда, выражения, подобно «империи», «верховному главе империи» часто используются вместо понятий и выручают в безвыходном положении.

Специалист в области государственного права, который не может назвать Германию государством,— ибо ему пришлось бы тогда сделать ряд несомненно следующих из этого понятия выводов, а их он сделать не может — находит выход в том, что пользуется термином «империя» как понятием (не может ведь он допустить, чтобы Германия считалась не-государством); поскольку же Германия не является ни аристократией, ни демократией, а должна бы по своей природе быть монархией, император же не может рассматриваться как монарх, то выход находят в титуле «верховный глава империи», хотя речь идет о системе, где господствовать должны не титулы, а определенные понятия.

Следствием применения такого совершенно общего понятия, как «верховный глава империи», является то, что император подпадает под одну категорию с венецианским дожем и турецким султаном. Тот и другой также могут быть названы верховным главой государства, однако первый, являясь верховным главой, был в сильнейшей степени ограничен аристократией, второй же — ничем не ограниченный деспот. И поскольку названное понятие может быть применено к высшей государственной власти самого различного объема, то оно, будучи совершенно неопределенным, не пмеет никакого смысла; оно претендует на то, чтобы что-то выразить, и не выражает по существу ничего.

В области науки и истории следует всячески избегать подобных ничего не значащих выражений, даже если они в обыденной жизни являются необходимым, соответ- ствующим немецкому характеру паллиативом. Если в силу каких-либо важных причин настоятельно необходимо прийти к соглашению, будь то в сфере гражданской жизни или в политике, когда внутри государства сталкиваются различные непримиримые интересы, то при врожденном упрямстве немцев, их постоянном стремлении всегда настоять на своем нет лучшего средства, чем использование выражения самого общего характера; оно удовлетворит обе стороны и позволит обеим сторонам сохранить свои позиции, разногласия останутся при этом прежними; или если одна сторона действительно вынуждена будет пойти на уступки, это общее по своему характеру выражение позволит ей не сознаться в этом.

Если немцы веками и держались подобных представлений, создававших видимость единения, внутри которого ни одна из сторон по существу ни в коей мере не отказывалась от своих сепаратистских притязаний, то исследование этого вопроса, особенно если оно претендует на научность, должно твердо держаться понятий, и в суждении, является ли данная страна государством, не жонглировать выражениями общего характера, а принимать во внимание объем власти, предоставляемой тому, что именуется здесь государством; если же при более пристальном рассмотрении то, что в целом именуется государственным правом, в действительности окажется правами, противопоставляемыми государству, тогда следует поставить вопрос: располагает ли, несмотря на это, данное государство той властью, которая только и превращает его в подлинное государство. При внимательном изучении этого вопроса применительно к состоянию Германии и ее государственной власти станет очевидным, что Германию больше нельзя называть государством. Мы последовательно рассмотрим различные формы власти, которые необходимо должны присутствовать в государстве.

<< | >>
Источник: ГЕГЕЛЬ. Политические произведения / Издательство “Наука” АКАДЕМИЯ НАУН СССР. 1978 {original}

Еще по теме ВВЕДЕНИЕ:

  1. Алексеева И. С.. Введение в перевод введение: Учеб, пособие для студ. фи- лол. и лингв, фак. высш. учеб, заведений., 2004
  2. ВВЕДЕНИЕ
  3. ВВЕДЕНИЕ
  4. ВВЕДЕНИЕ
  5. ВВЕДЕНИЕ
  6. ВВЕДЕНИЕ
  7. Введение
  8. Введение
  9. ВВЕДЕНИЕ
  10. ВВЕДЕНИЕ
  11. ВВЕДЕНИЕ
  12. ВВЕДЕНИЕ
  13. ВВЕДЕНИЕ
  14. ВВЕДЕНИЕ
  15. Введение
  16. ВВЕДЕНИЕ.
  17. Введение
  18. ВВЕДЕНИЕ
  19. ВВЕДЕНИЕ
  20. Тема I. ВВЕДЕНИЕ