<<

Покорение космоса и статус человека

ЗАВЫСИЛО ли человека покорение космоса JL) или напротив?»209 Заданный вопрос адресуется не ученому, а неспециалисту, и стоит за ним не интерес физика к физической реальности, а интерес гуманиста к человеку.
Похоже, что для понимания физической реальности требуется не просто отречься от антропоцентрической или геоцентрической картины мира, но и коренным образом устранить все антропоморфные принципы и начала, вытекают ли они из того, что сообщают о мире человеческие пять органов чувств, или из внутренних категорий человеческого ума. Вопрос предполагает, что человек —высшее из всех известных нам существ, а эту предпосылку мы унаследовали от римлян, чей humanitas был настолько чужд складу ума греков, что в их языке даже не было соответствующего слова. (Слово humanitas отсутствовало в греческом языке и мышлении по той причине, что греки, в противоположность римлянам, никогда не считали, что человек — высшее из всех существ. Аристотель называет такое убеждение ato- pos, «нелепость»210.) Еще более чужд такой взгляд на человека ученому, для которого человек—не более чем особый случай органической жизни, а человеческая среда обитания — Земля с ее земными законами —не более чем особый пограничный случай абсолютных, универсальных законов, т.е. законов, управляющих всей необъятной вселенной. Определенно, ученый не может позволить себе спросить: «Как скажутся результаты моего исследования на статусе (или, если на то пошло, на будущем) человека?» Триумфом современной науки стало то, что она сумела полностью освободиться от всех подобных антропоцентрических (т.е. подлинно гуманистических) забот. Коль скоро поставленный здесь вопрос адресуется неспециалисту, отвечать на него надо на повседневном языке и с точки зрения здравого смысла (если, конечно, на него вообще можно ответить). Ответ едва ли будет убедителен для ученого, поскольку факты и данные экспериментов вынудили его отречься от чувственных восприятий, а значит, и от здравого смысла, с помощью которого мы упорядочиваем восприятия наших пяти органов чувств и получаем полноценное сознание реальности.
Кроме того, ученый был вынужден отречься от обычного языка, который даже при самых сложных понятийных ухищрениях сохраняет неразрывную связь с миром чувств и с нашим здравым смыслом. Для ученого человек —не более чем наблюдатель вселенной в ее многосторонних проявлениях. Прогресс современной науки очень убедительно продемонстрировал, до какой степени этот наблюдаемый мир — как бесконечно огромный, так и бесконечно малый—ускользает не только от неотесанных чувственных восприятий человека, но даже от созданных для их обтесывания невероятно хитроумных приборов. Данные, исследуемые современными физиками, мелькают как «таинственные посланники из настоящего мира»211. Они, в строгом смысле, не феномены и не явления, ведь мы нигде с ними не встречаемся: ни в повседневном мире, ни в лаборатории; мы знаем об их присутствии только потому, что они определенным способом воздействуют на наши измерительные приборы. А это воздействие, согласно выразительной метафоре Эддингтона, может «также походить» на то, чем они являются на самом деле, «как телефонный номер— на его абонента»212. Главное же то, что Эддингтон без малейших колебаний допускает, что эти физические данные возникают из «настоящего мира», т. е. по умолчанию более настоящего, чем тот мир, в котором мы живем; проблема в том, что нечто физическое присутствует, но никогда не бывает явлено. Цель современной науки, которая в самом буквальном смысле привела нас на Луну, состоит уже не в том, чтобы «пополнять и упорядочивать» человеческий опыт (как охарактеризовал ее Нильс Бор213, все еще придерживающийся той лексики, которая не без помощи его собственной работы устарела). Куда правильнее говорить, что ее цель — открывать то, что лежит позади феноменов, раскрывающих себя для чувств и ума человека. Размышляй ученый о природе человеческого чувственного и мыслительного инструментария, поднимай он такие вопросы, как: «В чем природа человека и каков должен быть его статус?», «В чем цель науки и почему человек стремится к знанию?» и даже «Что такое жизнь и что отличает человека от животных?»,— он бы никогда не пришел туда, где наука находится сегодня.
Ответы на эти вопросы действовали бы как определения и тем самым ставили бы границы его изысканиям. Как выразился Нильс Бор, «лишь отказавшись от объяснения жизни в обыденном смысле, мы получаем возможность принять во внимание ее характеристики»214. То, что для ученого как ученого предложенный здесь к рассмотрению вопрос не имеет смысла,— не аргумент. Этот вопрос ставит неспециалиста и мирянина перед необходимостью судить о том, чем занимается ученый, потому что это касается всех людей. Конечно, в качестве простых сограждан к этой дискуссии должны примкнуть и сами ученые. Но все ответы, предлагаемые в этой дискуссии, неважно, неспециалистами, философами или учеными, ненаучны (хотя и не антинаучны); их истинность или ложность нельзя доказать наглядно. Их истинность похожа скорее на значимость соглашения, чем на понуждающую значимость научных положений. Даже когда ответы дают философы, чей образ жизни— уединение, эти ответы достигаются обменом мнений между людьми, пусть даже большинства из этих людей уже нет среди живых. Такая истина никогда не может разделяться всеми, но зачастую она оказывается более живучей, чем принуждающая и доказуемая истинность научных положений, которые имеют, особенно в последнее время, неприятное свойство никогда не оставаться неизменными, хотя в каждый отдельный момент необходимо значимы для всех. Другими словами, такие понятия, как жизнь, человек, наука или знание, по определению донаучны, и вопрос состоит в том, изменило ли фактическое развитие науки, приведшее к покорению околоземного космического пространства и к вторжению в космическое пространство вселенной, эти понятия до такой степени, что в них больше нет смысла. Ведь суть дела, конечно же, в том, что современная наука —каковы бы ни были ее происхождение и первоначальные цели — столь радикально изменила и преобразила мир, в котором мы живем, что не таким уж глупым было бы утверждение, что неспециалист и гуманист, доверяя своему здравому смыслу и общаясь на повседневном языке, утратили связь с реальностью; что они понимают лишь то, что явлено, но не то, что стоит за явлениями (все равно что пытаться понять дерево, не принимая во внимание корни); и что их вопросы и беспокойства попросту вызваны невежеством, а потому неуместны.
Как может кто-то сомневаться в том, что наука, наделившая человека способностью покорять космос, его возвысила? Было бы и впрямь очень соблазнительно обойти поднятый вопрос этим путем, если бы только было правдой, что мы родились в мире, который «понимают» только ученые. Тогда они были бы в положении «немногих», чье превосходство в знании дает им право управлять «многими», а именно неучеными, неспециалистами с точки зрения ученого (будь то гуманисты, гуманитарии или философы),—короче, всеми теми, кто в силу невежества задает донаучные вопросы. Однако такое различие между ученым и неспециалистом очень далеко от истины. Факт не только в том, что ученый проводит больше половины своей жизни в том же самом мире чувственного восприятия, здравого смысла и повседневного языка, что и его сограждане, но и в том, что и в своей привилегированной сфере деятельности он дошел до точки, где наивные вопросы и беспокойства заявляют о себе с немалой силой, пусть и непривычным образом. Ученый не просто оставил позади неспециалиста с его ограниченным пониманием; он оставил позади часть самого себя и свою собственную способность понимания, которое по-прежнему остается человеческим пониманием, когда он идет на работу в лабораторию и начинает общаться на языке математики. Макс Планк был прав —чудо современной науки действительно в том, что эту науку удалось очистить «от всех антропоморфных составляющих», потому что очищение осуществили люди215. Теоретические трудности, вставшие на пути новой неатропоцентрической и негеоцентрической (или гелиоцентрической) науки из-за того, что ее данные не хотят упорядочиваться ни одной из естественных мыслительных категорий человеческого мозга, известны достаточно хорошо. По словам Шредингера, та новая вселенная, которую мы пытаемся «покорить», не просто «недоступна на практике, но даже немыслима», ибо «как бы мы ее ни помыслили, наша мысль неправильна; быть может, не настолько бессмысленна как „треугольный круг“, но намного бессмысленнее чем „крылатый лев“»216.
Есть и другие трудности, менее теоретической природы. Электронные мозги имеют то общее со всеми прочими машинами, что они способны выполнять человеческую работу лучше и быстрее человека. Тот факт, что они улучшают и заменяют собой скорее мозг человека, чем рабочую силу, не представляет затруднения для тех, кто умеет отличать «рассудок», необходимый, чтобы хорошо играть в шашки или шахматы, от человеческого ума217. На самом деле это доказывает в лучшем случае то, что работоспособность и мозги суть вещи одного порядка: то, что мы зовем интеллектом и измеряем как IQ, относится к человеческому разуму разве что как его неотъемлемое conditio sine qua non, не более. Однако некоторые ученые утверждают, что компьютеры могут делать «то, чего человеческий мозг не может постичь»218, а это уже совсем другое дело, и такое утверждение вызывает тревогу. Ведь постижение— это, на самом деле, функция ума, а не автоматический результат мозговых процессов. Если это не просто пример неверного самопонимания со стороны ученых, если вдруг окажется правдой, что мы окружены машинами, действий которых не способны постичь, то это будет означать, что теоретические трудности естественных наук на высшем уровне вторглись в наш повседневный мир. Но даже если оставаться на сугубо теоретическом уровне, парадоксы, которые начали беспокоить самих великих ученых, достаточно серьезны, чтобы встревожить и неспециалиста. При этом частые разговоры о «запаздывании» социальных наук по отношению к естественным или политического развития человека по отношению к его научным и техническим решениям, только сбивают с толку уводят от действительно важной проблемы, которая заключается в том, что человек может сделать и действительно делает нечто такое, чего он не может ни постичь, ни выразить на повседневном человеческом языке. Наверное, не случайно среди ученых, как правило, наиболее остро были обеспокоены этим положением вещей, сложившимся в основном вследствие их собственной работы, именно представители старого поколения, такие люди, как Эйнштейн и Планк, Нильс Бор и Шредингер.
Они все еще стояли обеими ногами на почве традиции, предъявлявшей к научным теориям ряд сугубо гуманистических требований, таких как простота, красота и гармоничность. Тогда еще считалось, что теории должны быть «удовлетворительными», т.е. должны удовлетворять человеческий разум, помогая «спасти феномены», объяснить все наблюдаемые факты. Мы до сих пор слышим, что «современные физики склонны считать общую теорию относительности достоверной по эстетическим соображениям, потому что она так математически элегантна и философски удовлетворительна»11. Хорошо 219 известно, как сильно не хотел Эйнштейн жертвовать принципом причинности, чего требовала планковская квантовая теория; его главное возражение, разумеется, было в том, что, если так пойдет, вселенная утратит всякую законосообразность, как если бы Бог управлял миром, «играя в кости». И поскольку его собственные открытия, по словам Нильса Бора, родились из «перекраивания и обобщения всего здания классической физики... привнеся в нашу картину мира такое единство, о котором прежде мы не могли и мечтать», нет ничего удивительного в том, что, пытаясь примириться с новыми теориями своих коллег и последователей, Эйнштейн стал «искать более полную концепцию, новое обобщение, превосходящее предыдущие220. Так, Макс Планк назвал теорию относительности «кульминацией и завершением классической физики», ее «венцом». Но сам Планк, хотя и полностью осознавал, что квантовая теория, в отличие от теории относительности, означает полный разрыв с классической физической теорией, полагал, что «для здорового развития физики существенно, чтобы к постулатам этой науки мы относили не просто существование закона вообще, но и его строго каузальный характер»221. Нильс Бор, однако, сделал следующий шаг. В его глазах, причинность, детерминизм и необходимый характер законов — это категории нашей «необходимо предвзятой понятийной схемы». Он уже не пугался, встречая «в области атомных феноменов закономерности совершенно нового рода, такие, которые невозможно внятно описать детерминистически»222. Беда в том, что если что-то невозможно описать на языке «предрассудков» человеческого ума, то это невозможно описать на каком бы то ни было человеческом языке; это вообще нельзя описать, а математические операции хотя и выражают это, но не описывают. Бор еще надеялся, что поскольку «никакой опыт нельзя проанализировать в отсутствие логической рамки», то и эти новые виды опыта, когда придет время, найдут свое место благодаря «надлежащему расширению понятийной схемы», которое вдобавок устранит все имеющиеся парадоксы и «явные диссонансы»223. Но, боюсь, эти надежды ждет крушение. Категории и идеи человеческого разума проистекают в конечном счете из человеческого чувственного опыта, а все термины, описывающие наши интеллектуальные способности, как и добрая часть понятийного аппарата, взяты из мира чувств и используются метафорически. К тому же человеческий мозг, который вроде бы как раз и занимается мышлением, так же посюсторонен и привязан к земному миру, как и любая другая часть человеческого тела. Именно абстрагировавшись от этих земных условий, обратившись к способности воображения и абстракции, которая должна была, так сказать, поднять человеческий ум над сферой земного притяжения и посмотреть на нее снизу вверх из некой точки во вселенной, современная наука пришла к своим самым славным и одновременно самым озадачивающим достижениям. В 1929 году, незадолго до атомной революции, ознаменовавшейся расщеплением атома и надеждами на покорение вселенной, Планк заявил, что результаты, получаемые путем математических операций, «необходимо переводить обратно на язык мира наших чувств, если мы хотим, чтобы в них был какой-то прок». За три десятилетия, прошедших со времени написания этих слов, такой перевод стал еще невыполнимее, тогда как утрата контакта между физической картиной мира и чувственным миром —еще заметнее. Но (и применительно к нашей теме это вызывает еще большую тревогу) это ни в коем случае не означает, что от результатов этой новой науки не было никакого проку на практике или что новая картина мира, как предсказывал Планк, «будет ничем не лучше мыльного пузыря, готового лопнуть при первом дуновении ветра»224, если ее не удастся перевести обратно на обыденный язык. Напротив, напрашивается мысль, что уж скорее планета, на которой мы живем, рассеется как дым в результате теорий, никак не привязанных к миру чувств и не описываемых на человеческом языке, чем эти теории лопнут как мыльный пузырь, случись хоть ураган. Пожалуй, можно с уверенностью сказать, что умам ученых, спровоцировавшим самый радикальный и стремительный революционный процесс в мировой истории, меньше всего была свойственна какая бы то ни было воля к власти. Меньше всего хотели они «покорять космос», лететь на Луну или что-то в этом роде. Не двигало ими и нескромное любопытство в смысле temptatio oculorum. На самом деле не что иное, как поиск «истинной реальности», заставило их разувериться в явлениях, в феноменах в том виде, в каком они сами открывают себя человеческим чувствам и разуму. Их вдохновляла необыкновенная любовь к гармонии и законосообразности, учившая, что если они хотят открыть всеобъемлющую красоту и порядок целого (т.е. вселенной), то им придется выйти за рамки любой попросту данной последовательности или серии происходящего. Этим может объясняться, почему они, похоже, не столько терзаются тем, что их открытия послужили изобретению самых смертоносных устройств, сколько переживают из-за крушения всех своих самых лелеемых идеалов законосообразности и необходимости. Эти идеалы были утрачены, когда ученые обнаружили, что нет неделимой материи, никакого oi-tomos, что мы живем в расширяющейся, неограниченной вселенной и что случайность, похоже, главенствует везде, где эта «истинная реальность», физический мир, полностью выходит за пределы области, доступной человеческим чувствам или любым приборам, которыми нивелировалась их неотесанность. Из чего, по-видимому, следует, что причинность, необходимость и законосообразность — это категории, заложенные в человеческом мозгу и применимые только к укладывающемуся в здравый смысл опыту земных созданий. Похоже, все «разумные» требования подобных созданий играют с ними злую шутку, как только они ступают за пределы своей земной среды обитания. Дело современной науки началось с немыслимых прежде мыслей (Коперник представил себя «стоящим на солнце... разглядывая планеты»)225 и с невиданных прежде вещей (телескоп Галилея пронзил пространство, отделяющее землю от неба, и «во всей достоверности чувственного восприя тия» предоставил человеческому познанию секреты звезд)226. Свое классическое выражение она обрела в ньютоновском законе тяготения, где одно и то же уравнение описывает и движения небесных тел, и перемещение земных предметов227. Эйнштейн на самом деле всего лишь сделал эту науку Нового времени более универсальной, когда ввел «наблюдателя, свободно парящего в пространстве», а не находящегося в одной определенной точке, такой, как Солнце. Он показал, что не только Копернику, но и Ньютону по-прежнему требовалось, «чтобы у вселенной был какого-то рода центр», хотя, конечно, это была уже не Земля. Вообще говоря, совершенно очевидно, что главным интеллектуальным стимулом ученых было эйнштейновское «стремление к универсализации», и если они и обращались к какой-то власти, то разве что к огромной власти абстракции и связанной с ней, тоже огромной, власти воображения. Даже сегодня, когда миллиарды долларов тратятся из года в год на крайне «полезные» проекты, возникшие как непосредственный результат развития чистой, теоретической науки, а реальная власть стран и правительств зависит от деятельности многих тысяч исследователей, физик по-прежнему склонен смотреть на всех этих специалистов по космонавтике свысока, как на «чернорабочих»228. Горькая правда, однако, в том, что не ученый- теоретик, а именно «чернорабочий» восстановил утерянную связь между физическим взглядом на мир и миром чувств и явлений. Специалисты по технике, составляющие сегодня подавляющее большинство всех «исследователей», спустили полученные учеными результаты с небес на землю. И пусть даже ученого по-прежнему осаждают парадоксы и обескураживающие теоретические трудности, сам по себе тот факт, что из полученных им результатов смогла вырасти целая техническая отрасль, доказывает «качественность» его теорий и гипотез убедительнее, чем это когда-либо могли сделать сугубо научные наблюдения или эксперименты. Совершенно верно, что сам ученый не хочет на Луну; его цели этого не требуют, ведь он знает, что беспилотные космические корабли, несущие на борту лучшие приборы, какие только способен смастерить человек, справятся с исследованием лунной поверхности гораздо лучше, чем дюжины астронавтов. И все же действительное изменение человеческого мира, то, что можно назвать покорением космоса или как-то иначе, достигается только тогда, когда мы забрасываем во вселенную снаряды с людьми на борту и у человека появляется возможность самостоятельно отправиться туда, куда доселе добиралось только человеческое воображение с его способностью к абстракции либо человеческая мастеровитость с ее способностью конструировать. Конечно, в наших планах ныне не более чем обследовать непосредственно окружающую нас часть вселенной, ту бесконечно малую область, какой человечество только и может достичь, перемещайся оно хоть со скоростью света. Учитывая продолжительность человеческой жизни — единственное абсолютное ограничение, оставшееся на данный момент,—очень маловероятно, что мы когда-либо доберемся намного дальше. Но даже для выполнения этой ограниченной задачи нам придется оставить мир наших чувств и тел не только в воображении, но и в действительности. Дело обстоит так, будто за эйнштейновским воображаемым «наблюдателем, свободно парящим в пространстве» —несомненным созданием человеческого ума и его способности к абстракции — последовал наблюдатель во плоти, который должен вести себя так, будто он был лишь дитя абстракции и воображения. Именно в этот момент все теоретические трудности нового физического мира грубой реальностью вторгаются в повседневность человека и выводят из строя его «естественный» (т.е. земной здравый) смысл. Например, он столкнулся бы в реальности со знаменитым эйнштейновским «парадоксом близнецов», гипотетически предполагающим, что «брат-близнец, который отправляется в космос и путешествует со скоростью сравнимой со световой, вернувшись, обнаружил бы своего оставшегося на Земле брата либо старше себя, либо готовым померкнуть воспоминанием потомков»229. Ведь хотя многие физики с трудом могли поверить в этот парадокс, «парадокс часов», на котором он основан, похоже, подтвержден экспериментально, так что единственной альтернативой ему было бы допущение, что земная жизнь при любых обстоятельствах остается подчинена такому понятию времени, которое доказано относится не к «истинной реальности», а лишь к явлениям. Мы дошли до той стадии, где картезианское радикальное сомнение в реальности как таковой, первый философский ответ на открытия науки Нового времени, может стать предметом физических экспериментов, которые быстро покончат с декартовским знаменитым утешением «я мыслю, следовательно, существую» и с его убеждением, что в каком бы отношении ни находились действительность и истина к чувствам и разуму, мы не можем «сомневаться в своем сомнении и не знать 22 точно, сомневаемся мы или нет» . Огромное значение космической программы кажется мне неоспоримым, а все возражения, выдвигаемые против нее на чисто утилитарных основаниях—что она слишком дорогая; что эти деньги лучше было бы потратить на образование, на то, чтобы сделать граждан лучше, на борьбу с бедностью и болезнями или на любые другие достойные цели, которые только могут прийти в голову,—представляются мне несколько нелепыми, несопоставимыми с вещами, стоящими на кону, последствия которых сегодня по-прежнему выглядят совершенно непредсказуемыми. Есть еще одна причина, почему я считаю эти аргументы неуместными. Они потому на редкость неприменимы, что как таковая программа могла появиться только благодаря потрясающему развитию научных возможностей человека. Уже для того, чтобы наука оставалась неприкосновенна, требуется оставить в стороне не только утилитарные соображения, но и размышления о статусе человека. Разве не правда, что со времен Коперника каждый успех науки почти автоматически приводит к пониже- 230 нию статуса человека? И неужели часто повторяемый довод о том, что человек, достигнув в поисках истины собственного унижения, тем самым вновь доказал свое превосходство и даже еще больше возвысился,—больше, чем просто софизм? Возможно, именно так и окажется. Как бы то ни было, человека как ученого не заботит его статус во вселенной или положение на эволюционной лестнице животной жизни; эта «беззаботность» —его гордость и его победа. Тот простой факт, что физики без всяких колебаний расщепили атом сразу, как только выяснили, как это делается, хотя и полностью осознавали величину разрушительного потенциала своих операций, показывает, что ученого как ученого не заботит даже сохранение на Земле людского рода или, если уж на то пошло, сохранение самой планеты. Все ассоциации, выступающие за «мирный атом», все предостережения от необдуманного использования новой энергии и даже угрызения совести, которые испытывали многие ученые после того, как первые бомбы упали на Хиросиму и Нагасаки, не могут скрыть этого простого, элементарного факта. Ведь в вышеперечисленных случаях ученые действовали не как ученые, а как граждане, и если их голоса и обладают большим авторитетом, чем голоса неспециалистов, то лишь потому, что ученые располагают более точной информацией. Доводы против «покорения космоса» только в том случае могли быть приемлемыми и иметь силу, если бы приводились с целью показать, что все это предприятие может обернуться против собственных целей. Кое-что действительно указывает на то, что подобное могло бы иметь место. Если не считать продолжительности человеческой жизни, которая ни при каких обстоятельствах (даже сумей биологи существенно ее увеличить и научись люди перемещаться со скоростью света) не позволит человеку обследовать в необъятной вселенной что-то кроме близкой округи, отчетливее всего на то, что это предприятие может обернуться против себя, указывает открытие Гейзенбергом принципа неопределенности. Гейзенберг убедительно показал, что точность, с которой созданные человеком приборы измеряют тех самых «таинственных посланников из настоящего мира», не может превзойти определенного окончательного предела. Принцип неопределенности «гласит, что имеются определенные пары количественных показателей, такие, как положение и скорость частицы, которые соотносятся таким образом, что более точное измерение одного из них необходимо влечет за собой менее точное измерение другого»231. Гейзенберг заклю чает отсюда, что, «выбирая тот или иной способ наблюдения, мы решаем, какие аспекты природы будут определены, а какие — станут расплывчатыми»232. Он полагает, что «самым важным новым результатом ядерной физики было осознание того, что можно без противоречия применять совершенно разные типы законов природы к одному и тому же физическому событию. Это объясняется тем фактом, что внутри той или иной системы законов, основанных на определенных фундаментальных идеях, смысл имеют лишь некие вполне определенные способы задавать вопросы, и тем самым подобная система отделена от прочих, допускающих иные вопросы»233. Из этого он сделал вывод, что современные попытки найти за простыми явлениями «истинную реальность», результатом которых стала атомная революция и мир, в котором мы живем, в самой науке привели к ситуации, когда человек лишился самой по себе объективности мира природы, т. е. в своей охоте за «объективной реальностью» человек внезапно обнаружил, что он всегда «сталкивается лишь с самим собой»234. Мне кажется, замечания Гейзенберга выходят далеко за пределы области сугубо научных изысканий и приобретают особую остроту, если отнести их к технике, которая выросла из современной науки. За последние десять лет, с момента, как наука влилась в технику и тем самым попала в фактический мир, где протекает наша повседневная жизнь, каждая подвижка в науке приводит к поистине ла винообразному появлению новых фантастических приборов и еще более замысловатых механизмов. Все это ведет к тому, что день ото дня у человека все меньше шансов столкнуться в окружающем мире с чем-то таким, что не сделано самим человеком и не является в конечном счете лишь очередной маской его самого. Космонавта, заброшенного в открытый космос и заточенного в своей опутанной приборами капсуле там, где любой реальный физический контакт с непосредственной окружающей средой означал бы немедленную смерть, вполне можно считать символическим олицетворением гейзенберговского человека— человека, у которого тем меньше шансов когда-либо повстречать что-то, кроме самого себя и созданных им самим предметов, чем настойчивее он стремится при контакте с нечеловеческим миром вокруг себя отказаться от любых антропоцентрических соображений. Именно в этот момент, как мне кажется, гуманистическое внимание к человеку и его статусу настигает ученого. Выглядит так, будто науки сделали то, чего никак не могло добиться гуманитарное знание, а именно наглядно доказали, что это внимание является чем-то значимым. Ситуация, как она представляется сегодня, странным образом походит на тщательно продуманное подтверждение замечания, сделанного Францем Кафкой на самой заре этих изменений: человек, сказал он, «нашел архимедову точку, но использовал ее против самого себя; похоже, только на этих условиях ему и было позволено ее найти». Ведь покорение космоса, поиск точки вне Земли, с которой планету можно было бы передвинуть, как бы снять с петель,—это не случайный результат науки. С самого начала она была не наукой «о природе», а наукой о вселенной: не физикой, а астрофизикой была наука, посмотревшая на Землю из некоей точки во вселенной. С точки зрения этого изменения попытка покорить космос означает, что человек надеется на путешествие к той архимедовой точке, которую он предвосхитил одной лишь силой абстракции и воображения. Но, действуя подобным образом, он неизбежно лишится своего преимущества. Все, что он может найти,—это точка, которая является архимедовой по отношению к Земле, но когда он туда доберется и получит эту абсолютную власть над своей земной средой обитания, ему потребуется новая архимедова точка и так ad infinitum. Другими словами, человек может лишь заблудиться в необъятной вселенной, ведь единственной истинной архимедовой точкой будет абсолютная пустота за пределами вселенной. И все-таки, даже если человек отдает себе отчет в том, что его познание может иметь абсолютные границы и допускает, что имело бы смысл подозревать наличие таких ограничений везде, где оказывается, что ученый может сделать больше, чем он может постичь, и даже если он осознает, что может в лучшем случае совершить несколько открытий в нашей Солнечной системе, но никак не «покорить космос», даже тогда путешествие в космос, к архимедовой точке Земли, отнюдь не становится безобидным и однозначно триумфальным предприятием. Оно могло бы возвысить человека постольку, поскольку он, в отличие от прочих живых существ, желает быть дома на настолько обширной «территории», насколько возможно. В таком случае он вступил бы во владение лишь тем, что ему и так принадлежит, хотя ему и понадобилось долгое время, чтобы это открыть. Эти новые владения, как и всякую собственность, неизбежно пришлось бы ограничить, а когда границы достигнуты и пределы установлены, это вполне может привести к еще более геоцентрическому и антропоморфному мировоззрению, пусть и не в старом буквальном смысле. Оно будет геоцентрическим в том смысле, что именно Земля, а не вселенная,—дом и центр обитания смертных людей, и антропоморфным в том смысле, что человек будет относить факт своей смертности к тем фундаментальным условиям, при которых только и возможны его научные изыскания. В настоящее время шансы на такое полностью выигрышное решение текущих затруднений современной науки и техники, похоже, не особенно велики. Нашу нынешнюю способность «покорять космос» мы получили благодаря тому, что впервые научились смотреть на природу из точек во вселенной, вне Земли. Ведь именно это мы и делаем, когда провоцируем энергетические процессы, которые обычно протекают лишь внутри Солнца, или пытаемся вызывать процессы эволюции вселенной в пробирках, или строим машины по производству и контролю энергий, неведомых во владениях земной природы. Пусть в прямом смысле мы все еще не достигли точки, где хотел стоять Архимед, мы нашли способ, находясь на Земле, действовать так, будто мы избавились от земной природы и расположились вне ее, в точке эйнштейновского «наблюдателя, свободно парящего в пространстве». Если из этой точки мы посмотрим вниз, на происходящее на Земле и на разнообразную деятельность людей (т.е. если мы приложим архимедову точку к себе самим), то вся деятельность людей действительно предстанет перед нами как всего лишь «внешнее поведение», которое можно изучать теми же методами, какими мы изучаем поведение крыс. Если взглянуть с достаточного расстояния, то автомобили, в которых мы путешествуем и которые, по нашему разумению, мы создали самостоятельно, будут выглядеть, как однажды выразился Гейзенберг, «частью нас самих, такой же неотторжимой, как раковина —от живущей в ней улитки». Все наше могущество сведется к какой- нибудь мутации людского рода, и мы уже не сможем им гордиться; вся техника, при взгляде на нее из этой точки, предстанет уже не «результатом сознательных стараний человека приумножить свои материальные способности», а, скорее, крупномасштабным биологическим процессом»27. При таких обстоятельствах речь и повседневный язык перестанут быть осмысленными высказываниями, которые выходят за пределы поведения, даже если всего лишь его выражают, и их с куда большим успехом заменит крайний и сам по себе бессмысленный формализм математических знаков. Покорение космоса и наука, сделавшая его возможным, подвели нас рискованно близко к этой точке. Если они когда-то по-настоящему ее достигнут, статус человека не просто станет ниже по всем известным нам мерилам, но перестанет существовать.
<< |
Источник: Арендт X.. Между прошлым и будущим. Восемь упражнений в политической мысли. 2014

Еще по теме Покорение космоса и статус человека:

  1. 3.1 Рефлексивно - ценностный анализ концепции устойчивого развития
  2. 3.2. Экологическая этика и устойчивое развитие
  3. 3.1 Рефлексивно - ценностный анализ концепции устойчивого развития
  4. 3.2. Экологическая этика и устойчивое развитие
  5. Лик Христа
  6. КОСМОС ИСЛАМА
  7. Лекция 8. Пантеизм и самоубийство: смех исчезновения
  8. Бытие как воля к превосходству
  9. 3.4 «ВОСХОДЫ»
  10. § 1. Бытие как тема философии
  11. 4. Последний период творчества: «Человек и техника», «Годы решений» (Германия в опасности)
  12. В поисках мифа
  13. Покорение космоса и статус человека