<<
>>

Этика и политика науки

Разоблачение «схоластической иллюзии» - это один из последовательных путей извлечения урока из теории практики. Эта иллюзия склоняет приписывать агентам определенное отношение к миру, наделенное теми же предпосылками, что и деятельность познания, тенью которой она является: для того, кто интересуется миром как объектом познания, он все больше кажется специально поставленным для созерцания спектаклем, а не горизонтом заботы.

Показав, в противоположность интеллектуалистским представлениям, все то, чем социальные практики в общем обязаны практическому смыслу, отношению сообщничества между субъективными диспозициями и объективными вероятностями, следует спросить себя, как в результате изменяется наше представление о научных универсумах и как при этом могло бы обогатиться наше знание о социальном мире.

Именно в таком, четвертом, смысле можно рассматривать использование слова «скрытое». Теория практики не является просто одной из теоретических конструкций, она - результат работы над собой, проводимой социологом, когда он приходит к осознанию того, в какой степени теоре

тический модус отношения к миру стремится к скрытию существенного, то есть собственной логики практик: речь уже идет о том, чтобы реконструировать, обойдя фетишизированные продукты объективного знания, практический смысл агентов, которые при столкновении с ситуациями обыденного существования (честь, социабельность, вежливость, альянсы, практики потребления и т. д.) могут быть как профанами, так и профессионалами, занятыми своими задачами, не менее обыденными. Если теоретические продукты являются результатом автономизации специфических полей (науки, философии т. д.), принадлежность к этим полям предполагает наличие определенной формы верований или умений: теоретик допускает в качестве самого собой разумеющегося существование проблем, понятий, классификаций, и он может благодаря этому молчаливому одобрению, как и своей собственной компетенции, ожидать признания со стороны коллег, а уж вместе с признанием - обретения статуса специалиста, допущенного к легитимной манипуляции рассматриваемыми легитимными же благами и дискурсами.

Определенный текст, понятие, произведение не порождают сами себя, но связаны со стратегиями, порождающий принцип которых - не что иное, как относительная позиция агентов в данном автономном пространстве: использовать такое-то слово, а не другое, упоминать такого-то основателя или предшественника, а не другого, - это значит, как знают все коллеги, занять определенную позицию, классифицировать себя, расположить себя в универсуме возможных опций (например, рационалистских, марксистских, позитивистских, постмодернистских и др.), не заботясь (почти) ни о чем-то ином, кроме как о работе над легитимными задачами, состоящими в том, чтобы «думать», «творить», формулировать «месседж» и т. д.

Интеллектуальная этика прозрачности и рефлексивности состоит в том, чтобы принимать проверку следующего

типа: в тот момент, когда я, по моему собственному мнению, рассматривал какую-то проблему, делал ли я что-то отличное от простого преобразования случайно заданной позиции в предполагаемую логическую необходимость? Один из лучших способов ответить на этот вопрос - лучший, поскольку наиболее конкретный - это, несомненно, социология интеллектуалов[69]. В том, что некоторые ученые, по их собственному признанию, особенно сильно привязанные к своему illusio, находят симптомы «социологизма», справедливее было бы усматривать приглашение посмотреть на интеллектуальную работу иначе. Исследование генезиса и функционирования научных производств ставит под вопрос не универсальное как таковое, а трудно подавляемую склонность тех, кто призван выступать в качестве функционеров универсального, то есть тот нерефлексивный универсализм, который удерживает их в рамках чистых понятий, не задавая вопросов об исторических условиях универсального.

Таким образом, одной из функций современной политической философии могло бы быть свидетельство о возможностях чистого разума в областях социального мира, наиболее предрасположенных к идеологическому противостоянию, не говоря уже о конфликте социальных групп.

Конструирование чистых аксиоматик теоретиком (модель которых дана аксиоматикой Джона Ролза[70]) покоится на постулатах рациональности и универсальности, необходимых для концепции субъекта, наделенного правильными диспозициями, а также на сознательном и систематичес

ком игнорировании социологически интересных моментов, например, практических этик групп (а не индивидов), находящихся в конфликте, и, соответственно, их собственных (хотя и не высказываемых) понятий о «справедливости», «хорошей жизни», природе интересов, задействованных в игре, соотношении сил между группами, социальном генезисе «неравенств», эффектах символического господства и т. д. Как только эти недостойные в философском отношении пункты устраняются, можно говорить обо всем - о «муль- тикультурализме», affirmative action, соревновании в образовательной среде, страховках и пенсиях, «неравенствах», словно речь идет о расшифровке сугубо схоластических загадок, направленной на поиск изобретательного и элегантного решения, своего рода совета эксперта. Теоретические дискурсы, даже о справедливости, составлены из подобных актов символического насилия теоретиков, навязываемых (и не замечаемых) ради неотразимого противопоставления того, что является «чистым», и того, что всего лишь «эмпирическое». Сомнение как методология социолога отличается от традиционного отказа от принципов и противопоставления «теоретическому» абстрагированию. Она состоит просто в том, чтобы предварительно спросить, какой реальностью обладают вопросы теоретика, и, соответственно, не скрывают ли вопросы обыденного существования концептуальных моментов, мало доступных схоластическому взгляду, но тем не менее заслуживающих прояснения. Сомнение этого рода неизбежно предполагает сдержанность в отношении дискурсов, относящихся к «этике», к социальной узурпации и некоторой слепоте, в частности «теоретической», содержащихся или поощряемых данными дискурсами[71]. Единственная этика, к которой в силу самой своей профессии социолог мог бы обратиться, не содержит

никакого иного предписания, кроме постоянного и систематического усилия по прояснению, состоящего в том, чтобы мыслить нормы иначе, одновременно реалистически и материалистически, располагать их в системе отношений и в определенной истории.

так я подхожу к пятому, достаточно парадоксальному, использованию слова «скрытое».

Социологический анализ - это анализ незавершимый, прежде всего потому, что субъект познания включен в социальный мир, который он пытается понять, причем он включен в него вместе со своими интересами, верованиями, категориями и со своей привилегией на абсолютную точку зрения. Но также потому, что в конечном счете знание - лишь одна из сил, присутствующих в этом мире. ошибочно было бы считать, что строгости и искренности достаточно для обеспечения социального признания видения, предложенного наукой. Нужно считаться с благодушными доводами, на которые, несмотря на все противоположные свидетельства, доказательства и аргументы, продолжают ссылаться агенты, не расположенные к отказу от своего собственного видения. Перед ними социолог оказывается социально слабым, или, скорее, его слабость - не более чем эквивалент социальной власти, удерживаемой теми, кто способен навязать признание их собственного видения вещей. Сказав, что социальный мир виртуально является актом власти, невозможно не признать, что факт видения (или показа) может показаться кому-то общественно непристойным, скандальным. Любое «чистое» знание предполагает нарушение закона в той мере, в какой оно проявляет и даже производит новую возможность в публичном пространстве точек зрения и возможных взглядов. Но всегда есть различные степени, и было бы весьма поучительно расположить определенные исследования на шкале социально терпимого. Какая-нибудь анкета о вполне безобидном предмете может вызвать

гораздо большее волнение, чем большинство эскапад, в основе своей вполне успокоительных, какого-нибудь известного свободного интеллектуала. Парадокс социологии достигает своего предела, если показанное уже было явным и публично доступным, как, например, в том случае, когда Бурдьё зашел на территорию прессы и телевидения[72]. Существует своего рода нарушение социальной узурпации социологом, которое состоит в показе того, что видят и знают все подряд, однако социологический показ осуществляется в «необычных», «странных», «неподходящих» формах, как если бы право говорить и указывать и даже право критики были присвоены определенными агентами - в данном случае теми, кто принадлежит универсуму СМИ.

Поскольку им нечему научиться у социолога («все это знают», следовательно, «не будем больше об этом»), они на самом деле упрекают социолога только в том, что он применил не ко времени и не к месту установку на незаинтересованное знание, тогда как ранее здесь господствовал лишь дискурс, предполагающий и воспроизводящий сообщничество равных - с его секретами для посвященных, тонкими намеками, шутками, дозируемыми признаниями. Мысля трезво, как могут это делать все социальные агенты, когда это касается их интересов, они по-своему воспринимают не вполне теоретическое противоречие между двумя принципами ле

гитимности, которые grosso modo соответствуют светской власти и авторитету науки. Когда нет ресурсов для идеологического оправдания, когда они исчерпаны или недостаточны, господствующим не остается ничего другого, кроме легитимного цинизма, способного противопоставить уставную гарантию существования и «успеха» интеллектуальной легитимности наивных или наглых новичков, вмешивающихся в то, что не имеет к ним никакого отношения.

Эта тема прозрачности обладает по крайней мере тем достоинством, что она побуждает ужесточить требования к научной рефлексивности. Если социология желает избежать искушения произвольно навязывать некую высшую точку зрения благодаря лишь авторитету науки, она должна включать в себя критику критических претензий, производимых в заинтересованной логике борьбы. Фундаментальный в эпистомологическом отношении момент, который позволяет проверить, в какой мере была осуществлена научная объективация, достойная этого имени, которая была бы чем-то более значительным, чем просто более утонченное воспроизведение частных взглядов каких-то агентов.

•к к *

Интерес постановки вопроса о «скрытом» в социальной науке состоит в том, что он позволяет - несомненно лучше, чем другие подходы - объяснить практику исследования, мобилизующую разные инструменты (габитус, поле, теоретические привычки), историческое вопрошание, са- мообъективацию, общим для которых является стремление порвать с доксическими очевидностями - будь они спонтанными или научными.

В этом деле нельзя продвинуться далее описания разнообразных подходов, из которых трудно вывести «теоретическую» связность. В данной работе были рассмотрены пять таких подходов. Несмотря на то, что социология, как и всякая наука, стремится доставить

знание (неизбежно погрешимое, временное, подверженное пересмотрам и т. д.) о реальности, о которой можно сказать по крайней мере то, что она не является непосредственно прозрачной, в социальном мире эта непрозрачность принимает, как мы видели, различные формы, которые, в конечном счете, могут замечательно сочетаться друг с другом в одном и том же объекте: непризнание объективных регулярностей; непризнание позиции (включая и позицию наблюдателя) в качестве основания точки зрения и видения; эффект поля, который навязывает каждый раз особое преобразование содержаний, доступных для публичного выражения; универсализация теоретической точки зрения на мир; соотношение символических сил, которое обусловливает доступ к публичному и авторизованному слову. В работу должны быть вовлечены различные операции, и среди них особенно - обнаружение структурных отношений, социологическое «слышание» профанной и научной речи, объективация условий получения научных благ.

Когда ставятся вопросы такого типа, мы видим все то расстояние, что отделяет нереальную картинку социальных наук, предлагаемую теоретическими метадискурсами, всегда в большей или меньшей степени вдохновленными столкновением со «строгими» науками, от рефлексивной по необходимости практики исследования, которая неустанно берется сталкивать видения и версии мира, дабы определить, что же в точности показывает нам наука, как она позволяет нам понимать реальное и каким образом она побуждает нас видеть иначе, в том числе и самих себя.

Перевод с французского Д. Кралечкина

<< | >>
Источник: Н.А. Шматко. Символическая власть: социальные науки и политика.. 2011

Еще по теме Этика и политика науки:

  1. § 4. Поздний Фуко 0 человеке И этике
  2. § 4.Психоанализ и науки о человеке
  3. § 9. Этика и философія права. 1.
  4. § 2. Права человека как критерий нравственного измерения политики и государственной власти
  5. 1.1. Политическая психология: место в системе наук, предмет и задачи
  6. ОСНОВНЫЕ ВЕХИ ИСТОРИИ НАУКИ
  7. Философия и наука.
  8. ФИЛОСОФСКОЕ ЗНАНИЕ КАК ОСНОВА ИННОВАЦИОННЫХ СТРАТЕГИЙ НАУЧНОЙ И ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИННОВАЦИОННЫЕ СТРАТЕГИИ В СОВРЕМЕННОЙ НАУКЕ И СИСТЕМЕ ОБРАЗОВАНИЯ: МЕХАНИЗМЫ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ Яскевич Я. С.
  9. ФИЛОСОФИЯ КАК НАУКА
  10. НЕКОТОРЫЕ ПРОБЛЕМЫ МЕЖДУНАРОДНОГО НАУЧНОГО СОТРУДНИЧЕСТВА И РАЗВИТИЯ ОБЩЕСТВЕННЫХ НАУК В КОНТЕКСТЕ ДИАЛОГА КУЛЬТУР Ильхам Мамед-Заде
  11. Политика и другие сферы общественной жизни
  12. Этика и политика науки
  13. Глава П ПЕДАГОГИКА КАК НАУКА
  14. Глава 5 КОНЦЕПЦИИ ПРАВА, МОРАЛИ. ЭТИКИ В ЭКОЛОГИЧЕСКОМ СОЗНАНИИ
  15. Политика: понятие, свойства, основные парадигмы объяснения политики
  16. ПОНЯТИЯ ПОЛИТИКИ, ПОЛИТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ И ПОЛИТИЧЕСКОГО ПРОЦЕССА. ФИЛОСОФИЯ политики
  17. ФИЛОСОФИЯ ПРАВА. ПОЛИТИКА, ИДЕОЛОГИЯ, ГОСУДАРСТВО. ГЕОПОЛИТИКА: КЛАССИЧЕСКАЯ И НЕКЛАССИЧЕСКАЯ МОДЕЛИ
  18. 4.1. Достижения гуманитарных наук