<<
>>

Легитимность и цензура

  Чтобы добиться успеха и сделать мыслимым тот модус бытия, который первоначально самим своим фактом не определен в качестве объекта знания, наука должна справиться со своим собственным воздействием, то есть тем воздействием, которое стремится удалить наблюдателя от того, на что он смотрит.
Различие между точкой зрения науки и точкой зрения того, кто просто существует, если принять его в расчет и хорошенько продумать, вовсе не приводит к декларации экзистенциалистского отказа от объективации. Социолог, принимающий к сведению это различие, может задаться вопросом, не предполагает ли существование разрыва между субъективным и объективным, не будучи фиксированным раз и навсегда, наличие различных степеней этого разрыва, в зависимости от агентов и ситуаций.

В таком случае должен существовать третий смысл, в котором можно было бы говорить о том, что существует нечто «скрытое»: отношение между объективным и субъективным требует рассмотрения уже не как антропологически обос

нованное отношение между позициями и взглядами, между структурами и диспозициями, но как конфликт между противоположными тенденциями, которые в зависимости от обстоятельств могут затронуть какого-либо индивида, группу, ситуацию и т. д. Язык соответствия и гомологии, хотя он и является важным приобретением, обнаруживает свою недостаточность при рассмотрении того, что делает субъект, чтобы справиться с замечаемым и переживаемым им противоречием, чтобы освоиться с ним или, в какой-то степени, его преодолеть: «объективная истина» представляется не в качестве исключительного знания ученого, но как элемент субъективного опыта, само признание которого составляет проблему.

Обычно модель, предназначенную для объяснения таких конфликтов, ищут в психоанализе. И во многих ситуациях Пьер Бурдьё активно использовал эту модель, внося в нее при этом изменения, которых требует, по его мнению, специфика социальных наук.

Целый ряд терминов (например, вытеснение, цензура, компромисс), которые Фрейд связывал с сексуальностью, должен быть заново проинтерпретирован, поскольку он отсылает к более общему контексту, к столкновению между расходящимися логиками официального и неофициального, то есть между легитимным порядком публичного дискурса и нелегитимной областью частных страстей. За пределами рассматриваемого в качестве общего конфликта между «сексуальностью» и культурой вопрос, по сути, состоит в существовании универсумов, наделенных неравной легитимностью. Наименее легитимные влечения, которые в своем непосредственном состоянии оказываются объектом вытеснения, могут найти средства своего выражения, перейти границы при условии «соблюдения формы», внешних требований, которые налагаются на них инстанциями, призванными поддерживать символический порядок. Предельной альтернативой (если

исключить отказ) является вариант нарушения закона или же, напротив, нахождение компромисса (эвфемизация)[64].

В качестве иллюстраций, образцовых благодаря их роли одновременно в эмпирических исследованиях и работе по теоретизации, проведенной Пьером Бурдьё, можно упомянуть практику дара и научную риторику профессионалов. В первом случае конфликт затрагивает отношения между идеальным представлением о даре как бескорыстном акте, свободном от всякого принуждения, и его фактической привязкой к определенному циклу обменов вполне обязательного характера. Во втором случае, то есть в случае социальной «науки» Монтескье или философии Хайдеггера, конфликт происходит из расхождения между претензиями мыслителя на «истину» и вполне профанной и общедоступной природой верований, которые он поддерживает, причем не просто как индивидуум, но именно как мысли- тель[65]. «Истина» дара состоит в его статусе «отдаривания»: дар никогда не является первым, управляется другими дарами, но эта истина не должна обнаруживать себя полностью, рискуя выставить экономический интерес в явной форме в качестве главного принципа всех практик.

Реализуемый различным образом поток эквиваленций (подарок Y за подарок X, причем после пристойной задержки) оказывается настолько хорошим решением именно потому,

что он позволяет примирить частные влечения, которым индивидуумы неизбежно подвержены, и определенную человеческую модель выполнения, основанную на согласии с универсальными ценностями группы[66]. Так что даже в игровых пространствах и в обществах, предоставляющих все права сознательно полагаемому и систематически преследуемому экономическому интересу, возникает проблема легитимности, понимаемой как ценность, не сводимая к комбинации частных интересов: подобные интересы получают признание не сами по себе, а воспринимаемые, с одной стороны, как двигатель общего блага, пусть и действующего только на определенный срок («прогресс», «рост» и т. д.), а с другой - как средство открытия и утверждения рациональных человеческих ценностей, имеющих неоспоримый статус (дух предпринимательства, динамизм и т. д.).

Нельзя было бы довольствоваться принятием метода, направленного на демистификацию или разоблачение и состоящего в прямом сведении универсального к частному. В действительности, речь идет о правильном проведении сразу двух операций: нужно не только распознать судьбу социальных влечений в зонах, наделенных возрастающц- ми степенями цензуры, но также описать весьма реальные формы (отличные от образа покрывала или тумана) и цену работы универсализации. Это означает, что, продолжая «демистифицировать» претензии на универсальное, можно также принимать всерьез то, что агенты в этих претензиях навязывают сами себе с целью поддержания общего для коллектива верования. Если мысль Хайдеггера и несет метку «консервативной революции», внушенную идеологами в ситуации символической и политической мобилизации,

то ясно ощущаемая в качестве первостепенной принадлежность к определенному полю научного производства, существенно более легитимному, обязывала его как профессионала принимать в расчет требования, вписанные в автономную историю этого поля, откуда вытекала как раз необходимость иметь дело с такими проблемами и темами, как пространственность, темпоральность, истина и др.

и если у мыслителя было Stimmung [«настроение», «расположение духа» - здесь близко к понятию «габитуса»], оно склоняло его именно к тому, чтобы мыслить в областях, где, казалось бы, аффекту нет места: это мышление, даже являясь в определенных отношениях «нечистым», не является простой обманкой. Таким образом, можно подписаться под идеей, что занятие теоретической позиции, хотя и сродни занятию определенной этико-политической позиции (как это показывает анализ das Man и «неподлинности»), может, тем не менее, при изучении определенных вопросов внести собственно философский вклад, который вряд ли можно получить от другой, более «рационалистической», точки зрения[67].

Мы видим, что речь не о том, чтобы любой ценой разоблачить уловки, а скорее о том, чтобы проверить гипотезы социолога относительно зазора между субъективным и объективным, рассматривая его не только с точки зрения наблюдателя, но с в точки зрения агентов, которые должны пытаться исповедовать «двойную истину»[68], навязанную им их позицией. Достигнув этого конечного пункта анализа, наблюдатель не должен выбирать одну истину из двух, поскольку реальность состоит в их конкуренции друг с другом внутри определенного большого комплекса: это означает не то, что этот пункт располагается главным образом в «уме» рассматриваемых индивидов, но то - и это совсем

другое дело, - что пока социальные условия остаются согласованными друг с другом, порядок вещей не включает ничего, что может сделать напряжение между элементами этого комплекса невыносимым. В самом деле, именно диспозиции, а также и отдельные пространства, группы и институты (церковь, государство, академии и т. д.) заставляют циркулировать дары, производить и потреблять научные блага («фундаментальная онтология», «чистая» экономика), гарантируя соответствующие верования. Не отрицая этого, социолог наделяет концептуальным статусом ту «объективную» данность, которой оказывается внутренняя амбивалентность некоторых актов и представлений. 

<< | >>
Источник: Н.А. Шматко. Символическая власть: социальные науки и политика.. 2011

Еще по теме Легитимность и цензура:

  1. Легитимность
  2. § 6. Политические права и свободы
  3. СЛОВАРЬ ИСПОЛЬЗОВАННЫХ ТЕРМИНОВ
  4. Основы власти по взглядам Маркса, Дюркгейма и Вебера
  5. НАЧАЛО СОЦИАЛЬНЫХ РЕФОРМ. «ЛЕВ ИЗ ТАРАПАКА»
  6. ОТ АВТОРА Несколько слов о втором издании ОЧЕРКОВ ИСТОРИИ РУССКОГО НАЦИОНАЛИЗМА. 1825-1921
  7. Революция
  8. Глава III FAKE-ОППОЗИЦИЯ
  9. Глава 28 ДЕМОНТАЖ НАРОДА: ОБЩИЙ ХОД ПРОЦЕССА
  10. §11. Демонтаж центральной мировоззренческой матрицы