<<
>>

Морализированные рынки: рынки как научные и нравственные проекты

  Хиршман выделил в интеллектуальной истории три этапа, представленные теориями doux commerce, саморазрушения и феодальных оков (или благ). Мы переструкту- рировали эту последовательность в типологию, ставшую основанием для организации данного текста.
Не изменив исторической перспективе Хиршмана, мы связали классические версии этих теорий с их аналогами в современной литературе. При этом необходимо подчеркнуть, что в каждой из них со временем происходила внутренняя дифференциация или по-новому были расставлены акценты. Тем не менее, в общих чертах понятно, каким образом в рамках каждой теории взаимодействуют обособленные миры рыночного и морального порядков. В версиях doux commerce и «разрушительного рынка» четко прослеживается причинная линия от рынка к морали, хотя она может быть позитивной либо негативной по своим последствиям. Теория «слабых рынков» более оптимистична. Различные социальные и моральные порядки могут стимулировать или сдерживать развитие рынка, или же просто придавать ему специфический локальный оттенок.

Возможны ли другие варианты? Нам кажется, что часть современной литературы движется в новом направлении, которое выходит за рамки типологии Хиршмана. Эти работы отличает представление о том, что рынки суть культура, и не только потому, что они являются результатом человеческой практики и смыслообразования [104]. Эта идея развивается на трех уровнях. Во-первых, рынки являются эксплицитно моральными проектами, насыщенными нормативностью, что напоминает мысль МакКлоски о буржуазных добродетелях или фридмановский аргумент о значении рынков для индивидуальной свободы. Но только на первый взгляд. Социологов, о которых пойдет речь ниже,

обычно волнуют социальные истоки нравственных идей, а не создание позитивной моральной теории. Во-вторых, на уровне анализа конкретных рынков социологи науки начали применять подходы, используемые для изучения жизни лабораторий.

Эти работы показывают, что изначальное напряжение между нормативной и дескриптивной экономическими теориями разрешается на практике через разработку социальных технологий, посредством которых поведение рынков приходит в соответствие с требованиями теории. В-третьих, на макроуровне анализ выявляет эксплицитно моральный характер экономических правил, идет ли речь о кредитоспособности государств, о степени их коррумпированности или кронизма[140], или же о степени развития социальной и экологической ответственности бизнеса. Все эти подходы имеют цель показать, что рыночный обмен наполнен нравственными смыслами. Иными словами, он предполагает более или менее сознательные попытки категоризации, нормализации поведения и правил, которые никоим образом не являются естественными, во имя экономических принципов (например, эффективность, продуктивность и т. д.) либо более социально ориентированных ценностей (например, справедливость, социальная ответственность и т. д.).

Рынки и создание нравственных индивидов

Любой, кто читал «Протестантскую этику и дух капитализма», знает, что в современном обществе нравственное достоинство индивида определяется прежде всего деньгами. Рачительное распоряжение богатством не только является экономически рациональным, но также воспринима

ется в качестве критерия нравственной ответственности. Бюджетные ассигнования для различных социальных нужд опираются на системы нравственной классификации, в свою очередь их усиливая [105]. Схожим образом различные формы оплаты труда (сдельные ставки, заработная плата, оклад, акционерные опционы и т. д.) отражают не просто специфические стимулы или чисто техническую оценку выполненной работы - они также несут в себе специфические статусные сигналы, культурные представления [106] и коды нравственной оценки. Этот морализирующий аспект систем оплаты труда ясно показан в исследованиях эволюции мер по социальному обеспечению. Культурные категории достоинства институционализированы в системах льгот и пособий [107].

Они снабжают акторов, стремящихся реформировать или реорганизовать существующие системы со- цобеспечения, базовым набором смыслов и метафор [108].

Те же самые процессы могут наблюдаться внутри разного рода рыночных обменов, как и в пограничной зоне между рыночной и нерыночной деятельностью. В самом деле, рыночная активность и нравственная оценка переплетены так плотно, что, как показывают недавние исследования, образ четкой границы между рыночной и нерыночной сферами обладает очень небольшой познавательной ценностью. Исследования Вивианы Зелизер последовательно демонстрируют, как на практике постоянно смещаются и переопределяются границы между рынком и моралью. В одной из своих ранних работ, посвященной страхованию жизни [109], она показала, каким образом кощунственная нажива на смерти была переопределена как морально ответственная форма вложения денег. Это стало возможно благодаря сознательным усилиям по ритуализции приобретения страховки, предпринятым в рамках рекламной кампании. В данном случае успешная коммодификация (расширение рынка страхования) потребовала существенной культурной и моральной работы. Позже ее анализ упразд

нения рынка детского труда в конце XIX века [110] показал схожий процесс сакрализации, который, однако, шел в обратном направлении: дети были устранены с рынка и стали бесценными объектами чувств. В недавнем исследовании [76] Зелизер проанализировала тонкие различия, возникшие со временем между разными типами близких отношений. Она подчеркивает решающую роль денежных обменов (в зависимости от того, интерпретируются ли они как плата, подарок или помощь) в определении и демонстрации сути тех или иных социальных связей.

По мнению Коллинза [111, с. 18], работы Зелизер показывают, что внешне однородные рынки часто камуфлируют довольно обособленные «замкнутые круги обмена» [112], где цены и деньги несут в себе специфическую информацию о моральном статусе и социальной позиции участников. С этой точки зрения рынки не могут рассматриваться как нравственно совершенствующие институты в том смысле, который был предложен МакКлоски.

Но они играют мошрую морализующую роль на практике, устанавливая категории ценности и сигнализируя - через различные формы и сроки оплаты - тип имеющей место трансакции. К примеру, у Вельтуса [113] мы находим детальный анализ высоко символической природы цен на рынке современного искусства. Линия раздела между искусством и деньгами закреплена в физическом пространстве галереи (искусство впереди, торговля в глубине). Чтобы понять цену произведения, необходимо знать множество других фактов о социальной организации мира искусства. Цены на произведения варьируют в зависимости от того, с кем происходит обмен, поскольку практика скидок служит для маркирования особых отношений между дилерами. Наконец, само ценообразование является процессом, выражающим множественные значения, связанные с социальным статусом дилеров, контекстом продажи, а также с нарративами о траектории карьеры того или иного художника.

Данный подход по сути своей дюркгемианский. «Мораль» отсылает здесь не к какому-либо универсальному этическому стандарту, а, скорее, к тому, что некоторое общество или некоторая группа определяют приемлемое или неуместное как хорошее или плохое. Таким образом, моральная оценка или соответствующая классификация различных благ, или даже самого рынка, не является неизменной, но эмпирически изменчивой. С этой точки зрения, анализ отношений обмена требует изучения того, каким образом моральные категории (понятые социологически) формируются, ставятся под сомнение и трансформируются. Подход Зелизер учитывает важный аналитический нюанс, к примеру, в ее прочтении сложных споров, часто принимающих форму судебных тяжб: категория, под которую подпадает та или иная трансакция, определяется в зависимости от того, какого «рода лица» или «типы отношений» в нее вовлечены. Внимание к конфликтам по поводу значения открывает перспективу изучения связи между локальными спорами о частных трансакциях и широкомасштабными сдвигами в категориях ценности - вопрос, с которым Зелизер не работает напрямую.

Конфликты нередко возникают по поводу классификации вещей как подлежащих или не подлежащих обмену, как подарков или товаров и т. д. Предметы или отношения могут неоднократно пересекать границы в обоих направлениях вследствие технологических изменений, активности заинтересованных групп или усилий моральных предпринимателей. Например, за период между 1960-ми и 1980-ми годами донорство крови в США перешло от безвозмездной к частично рыночной системе и обратно, в то время как статус донорства органов в настоящее время активно оспаривается. При этом как защитники, так и оппоненты их включения в рыночный обмен утверждают, что именно их позиция является по-настоящему нравственной [114]. Ус

пешное определение некоторых видов обмена как подарков может служить каналом власти и эксплуатации точно так же, как и процесс превращения в товар. Как показали феминистские исследовательницы, таков случай многих видов работы по уходу за людьми [115]. Нравственная ценность подарка и рыночного обмена является в конечном счете вопросом эмпирическим.

Констатация того, что моральные границы являются социальными феноменами, нисколько не помогает разрешить на практике борьбу по поводу их определения. Вопрос об отношениях между рынками и моралью особенно трудно поддается беспристрастному анализу по причине того, что - как мы показали в первой и второй частях данного обзора - социальные исследователи сами глубоко вовлечены в нравственную оценку рынка и его альтернатив. Критики напоминают нам, что рынок является глубоко политическим институтом, и выражают свое негодование, обычно используя риторику коммодификации и власти. Защитники рынка это отрицают, предлагая различные этические обоснования: эффективность сама по себе является важнейшим мерилом нравственности, или же рынок позволяет реализовать какой-то другой, более высокий принцип. именно в этом полемическом смысле рынки участвуют в конструировании категорий нравственности. Люди постоянно задействуют моральные принципы и представления об общем благе, оценивая различные проявления рыночных процессов [11; 116].

Соответственно, рынки являются местом моральных конфликтов между социальными акторами, приверженными различным принципам оправдания, а также локусом борьбы разных политических интересов [117; 118; 119]. Этот плюрализм не должен от нас скрывать того факта, что одни акторы обладают значительно большей властью, чем другие. Точно так же некоторые логики оправдания (и связанные с ними экономические технологии) являются на практике более эффективными инстру

ментами, чем другие. Логика эффективности создает видимость деполитизации социальных отношений, маскируя, к примеру, политические конфликты, присущие многим видам экономической политики, и эта мнимая объективность помогает укрепить ее легитимность [120].

Экономисты и конструирование калькулятивного действия[141]

Взгляд на отношения рынка и морали, представленный выше, по определению рефлексивен. Его сторонники исходят из того, что все социальные акторы, включая самих исследователей, участвуют в процессе определения рынков как «моральных вещей». Социологи задействуют разные типы доказательств, вступая в конкурентную борьбу за моральную оценку рынка и определение категорий, при помощи которых мы понимаем рыночные процессы (например, публичный/частный, рациональный/нерациональный), а также участвуя в разработке политических мер, применимых к этим процессам. Их аргументы воспроизводятся в более широкой публичной сфере и реализуются в политике.

Экономисты в большей мере, чем любые другие специалисты по социальным наукам, активно формируют рыночные институты. Отчасти это происходит по причине того, что экономическая мысль в наименьшей степени отягощена представлениями о негибкости институтов и культуры, о которых мы упоминали выше. Экономисты, востребованные в качестве экспертов, заняли лидерство в «институциональном строительстве», предлагая рецепты для национального развития, корпоративного менеджмен

та и организационных реформ. В этом качестве их вклад в производство специфических моральных представлений и типов поведения заслуживает особого рассмотрения. С этой аналитической целью обратимся к новейшей литературе в области исследований науки (science studies), интересующейся тем, каким образом экономисты (и экономические модели) «делают рынки», или, скорее, делают рынки такими, какими они должны быть[142].

В общем и целом эти работы стремятся показать или критически оценить то, что Каллон [129] называет «пер- формативностью экономики». Его идея состоит в том, что экономические технологии не просто описывают мир, но глубоко вовлечены в его формирование, вплоть до того что заставляют реальных агентов действовать в соответствии с предписаниями теории. К примеру, акцент экономистов на «стимулы» эксплицитно направлен на униформизацию поведения акторов (индивидов или корпораций), с тем чтобы они показывали желаемый результат не по принуждению, но исходя из своего эгоистического интереса. Тем самым в мире, пронизанном экономическим мышлением, акторы постепенно превратились в «счетные устройства».

По выражению Каллона [129], homo economicus воплотился в реальность посредством экономических технологий. Таким образом, экономические модели, созданные путем абстрагирования и отрыва от реальности, вновь оказываются тесно с ней переплетенными. Однако, как замечает МакКензи [125, с. 15-25], концепт перформативности дает возможность для более сильной и для более слабой интерпретации, и чем сильнее интерпретация, тем труднее показать ее убедительным образом. Он выделяет следующие три вида перформативности в порядке возрастающей значимос

ти. «Базовая» (generic) перформативность предполагает, что экономические акторы используют концепты и язык экономики. «Действенная» (effective) перформативность имеет место в том случае, если инструменты экономической науки влияют на материальный результат процесса. Наиболее сильной является «барнезианская» (от Barnes [130]) перфор- мативность, когда введение теории или модели изменяет экономических акторов или процессы «таким образом, что они начинают лучше соответствовать модели» [125, с. 19].

Очевидно, что при эмпирической проверке более слабые виды перформативности легко принять за более сильные, а слабейшая, «базовая» разновидность может и вовсе служить лишь для приукрашивания процессов, которые имели бы место в любом случае. Это роднит исследователей перформативности с их предшественниками в социологии науки. Последние были подвержены критике за колебания между сильными утверждениями о научном знании, оказывающимися недостоверными (или трудно доказуемыми), и более слабыми версиями, которые представляют гораздо меньший интерес, но обосновать их легче. Методологический ответ перформативистов напоминает соответствующую реакцию в исследованиях науки: акцент ставится на инкорпорировании теоретических принципов не только в сознание акторов, но также в «алгоритмы, процедуры, привычные действия и материальные устройства» [125, с. 19]. Отвечая критикам [Miller 2002], Мишель Каллон приводит схожий аргумент: «Разговоры о перформативности экономики означают lt;...gt;, что конкретные рынки представляют собой коллективные калькулятивные устройства lt;...gt; Эти инстанции, подобно гобссовскому левиафану, сделаны из человеческих тел, но также протезов, орудий, оснащения, технических средств, алгоритмов и т. д.» [132, с. 1-4; 121].

Эти (в основном европейские) работы по перформатив- ности перекликаются с двумя направлениями (по большей

части американской) социологии, фокусирующими внимание на том, каким образом достигаются на практике согласованность и сравнимость категорий. Во-первых, социальные технологии перформативности связаны с техниками квантификации и соизмерения, рассмотренными Эспелан- дом и Стивенсом [133], а также проанализированными в работах, к примеру, Каррютерса и Стинкомба [134], Са- удера и Эспеланда [135], Чана [136]. Во-вторых, то, каким образом данные технологии «выпутывают» (disentangle) объекты, напоминает «расцепление» Гаррисона уайта [137, с. 12-13, 180-184], при котором агенты упрощают параметры и (в процессе) достигают сравнимости между идентичностями или продуктами. Идеями Уайта воспользовались экономические социологи сетевой структуралистской традиции с целью показать издержки (в терминах статуса или легитимности) для акторов или продуктов, которые не могут быть легко сравнимы с другими или отнесены к уже существующим категориям [138; 139]. В этих исследовательских программах вновь и вновь утверждается идея, что на практике техники квантификации, соизмерения или отбора создают и поддерживают стабильные категории, служащие легитимации статусов, которые, в свою очередь, усиливают моральное регулирование категоризуемых акторов, - иначе говоря, провозглашается идея «нового впутывания» (re-entanglement).

Управленизация[143] экономики?

Рыночный обмен и экономическая политика изобилуют утверждениями этического характера. В наши дни такие концепты, как «прозрачность» и «коррупция», а также

сложные техники их обеспечения регулярно используются для мониторинга корпораций, международных институтов и даже стран. идеи относительно справедливых цен, достойной оплаты труда, честной конкуренции, как в обыденном понимании, так и в более тщательно проработанных концепциях, основываются на моральных взглядах о том, какова действительная цена вещей или какую власть следует считать чрезмерной. Условия, при которых некоторые образцы экономического поведения будут считаться нравственными, а другие нет, всегда являются социальными, даже тогда, когда они рационализированы и формализованы при помощи экспертизы. К примеру, в Японии до Второй мировой войны картели не считались нелегальными структурами. Напротив, они были совершенно нормальным способом организации в деловом мире, контролируемом сетями взаимных обязательств [140]. После войны изменилось лишь то, что подобные практики были переопределены как нелегитимные экспертами, выступающими от имени другой ценности, - эффективности.

Схожим образом еще несколько десятилетий назад мало кто беспокоился о способах выращивания кофе. Теперь эти практики подразделяются на «конвенциональные» и «этичные». Последние подчиняются строгим стандартам сертификации и даже претендуют на свой отдельный рынок. В распоряжении потребителей, бизнес-акторов и политиков имеются довольно детально проработанные методики и теории, позволяющие определить моральные критерии, с которыми сопоставляются цены и уровни оплаты труда, в соответствии с ними оценивается конкурентоспособность той или иной отрасли, а также измеряется уровень коррупции в стране. Теперь мы можем связать анализ моральных дискурсов, рассмотренных в трех первых частях этой статьи, c дискуссией об их культурном базисе и перформативных техниках, которые приводят их в действие. Мы

увидим, каким образом происходит морализация рынков при помощи практических техник, взывающих либо к сознательности (как в случае социальной ответственности), либо к нейтральности и объективности (как в случае эффективности). В самом деле, многие из перспектив, рассмотренных выше, теперь могут быть поняты не только как дискурсивные аргументы по поводу рынка, но также как действующие диспозитивы (в значении Фуко). Их целью является приведение рынков в соответствие с нравственными идеалами, так чтобы протекающие в них процессы могли восприниматься как легитимные [141].

Как мы увидели выше, главенствующая роль в рационализации и морализации принадлежит экономистам. При этом чисто экономические критерии, такие как эффективность или прибыльность, нередко возводятся в ранг моральной нормы. Появление большого числа инстанций, контролирующих поведение индивидов, корпораций или государств в том, что касается долга, транспарентности и честности, представляет собой глубоко моральный проект, осуществляемый во имя рационализации, а также расширения экономического обмена и демократизации общества (политический и экономический либерализм в риторическом плане часто связаны). Таким образом, неолиберальная экономика является «управленизированной экономикой» [142; 143; 144]. Она функционирует благодаря бесчисленным организациям, уполномоченным (но также явно имеющим материальный интерес) рационально применять технические средства «управления» поведением как крупных, так и мелких экономических акторов. Фуко дал этому явлению имя, но сам подробно не анализировал его специфические инстанции или механизмы [145, с. 24-26]. В последние годы появился ряд работ, которые, в свою очередь, рассматривают быстрое распространение реестров индивидуальных кредитных историй [146], новую политику открытости [147], моду на коррупционные рейтинги [148; 149],

методики бухгалтерского учета [150], финансовый анализ [151] и рейтинг надежности облигаций [152]. Речь идет об информационных инструментах, которые не только смазывают колеса торговли, но одновременно дисциплинируют ее. Действительно, важно понять, что данные процедуры в полном согласии с концепцией Фуко - воплощают принципиально новое социально-политическое видение, при котором поведение акторов регулируется, скорее, внутренне - через самоконтроль, чем внешне - через принуждение.

Не любая экономическая управленизация имеет истоки в экономике. К примеру, новые системы частного регулирования, основанные на сертификации, возникли в результате протеста со стороны активистов общественных движений, стремящихся в условиях доминирующего неолиберального климата распространить понятия подотчетности и открытости на корпоративную политику в сфере экологии и труда [153; 154]. Конечно, кто-то может подумать, что эта работа мотивируется лишь узко экономическими соображениями: в конце концов, на этике тоже можно делать хорошие деньги как тем, кто подчиняется (к примеру, развитие органического сельского хозяйства), так и тем, кто навязывает стандарты (к примеру, увеличение числа сертифицирующих инстанций). Однако было бы ошибкой приписать функцию морализации рынков исключительно экономической науке (economics). Это значило бы полностью упустить из виду значение и форму актуального нравственного проекта, а также глубокое отличие от его более ранних версий в том, что касается одновременно институциональной структуры и ориентиров. 

<< | >>
Источник: Н.А. Шматко. Символическая власть: социальные науки и политика.. 2011

Еще по теме Морализированные рынки: рынки как научные и нравственные проекты:

  1. Морализированные рынки: рынки как научные и нравственные проекты