<<
>>

Разрушительные рынки: кошмар коммодификации

  Доктрина doux commerce настаивает на мягком цивилизующем воздействии буржуазной коммерческой деятельности. Резкие критики рынка предлагают радикально отличный взгляд. Многие из них берут за основу марксов анализ отчуждения и эксплуатации в процессе капиталистического производства, в то время как, к примеру, Веблен [39], установил, что не менее разрушительные последствия для нравственности имеет капиталистическое потребление.
Сомнению подвергаются все аспекты теории doux commerce. По мнению ее критиков, вместо того, чтобы обогащать человеческую натуру, рынки сводят спектр мотиваций действия к личной выгоде в самом чистом ее виде. Вместо того, чтобы поощрять сотрудничество и альтруизм, они делают эти импульсы малопонятными или заглушают мотивацию следовать им [40]. Обещая свободу (liberty), они дают лишь столько привилегий (freedom), сколько можно купить за деньги; наконец, вместо аутентичного разнообразия они порождают суррогатные, потребительские альтернативы.

Вместо добродетели - зависть и желания

Люди, по утверждению Веблена, потребляют товары не для удовлетворения гедонистических потребностей, как думают экономисты, но с целью произвести впечатление на других, демонстрируя свое богатство. Таким образом, капитализм играет на низкопробном инстинкте соперничества, свойственном человеческой натуре, и подталкивает индивидов, даже не располагающих деньгами, к бесполезному потреблению как способу обрести почет и уважение. Капитализм есть огромная, расточительная машина, непрерывно поощряющая и поддерживающая социальное

соперничество. Это стремление к «потреблению напоказ» имеет, в свою очередь, глубоко разлагающее воздействие на индивидуальные способности к суждению и на поведение. Оно трансформирует каноны этики, эстетического вкуса и чувство долга, подменяя их всеобщим почитанием богатства и денежных трат.

В сегодняшней научной литературе трудно встретить столь же беспощадный стиль, но суть критики Веблена остается неизменной.

К примеру, на его идеи опираются работы Джульетты Шор, в частности, ее описание чрезмерного потребления, характерного для американских средних классов [41]. Однако, в отличие от Веблена, Шор формулирует прямые политические выводы. Она утверждает, что подобно тому, как классовый конфликт был причиной критики капиталистического производства, обеспокоенность по поводу непрерывного умножения стилей жизни, принимающей угрожающие размеры задолженности, а также социальных и экологических издержек производства должна породить действенную политическую критику потребления. Благотворное воздействие рынков на нравственность превозносилось как на уровне личной добродетели, так и на уровне макроэкономического развития. Встречная моральная критика ведется также на обоих этих фронтах. Например, критика поглощения детства и индивидуальности рыночным процессом затрагивает личное или семейное потребление [42]. В свою очередь, активисты стремятся обличить связь корпоративных брендов с несправедливыми или эксплуатационными практиками использования детского труда в развивающихся странах [43].

Социальная критика изобилия высвечивает два механизма. Во-первых, на индивидуальном уровне работает соревновательный инстинкт, на который указывал Веблен и который был заново концептуализирован Бурдьё как результат бессознательного самопозиционирования инди

видов относительно друг друга посредством своего стиля жизни. Вкус является предметом озабоченности, поскольку связан с тем признанием, которого мы ждем от других людей. Во-вторых, на макроуровне наши желания и вкусы не являются результатом исключительно внутренних побуждений. Так, политический теоретик Роберт Лэйн [44; 45] особенно настаивает на том, что именно рынок создает желания, а не наоборот. Для большинства экономистов рынки являются наилучшим способом обнаружить и удовлетворить латентные потребности индивидов. Их критики, напротив, утверждают, что желания не даны априори, но скорее порождаются рыночными процессами. Тем самым они оспаривают тезис экономистов, согласно которому предпочтения индивидов должны рассматриваться как экзогенные и более или менее неизменные, а очевидные изменения во вкусах объясняются разницей в относительных ценах и доходах [46].

Наконец, социальная критика отрицает знак равенства, который принято ставить в экономической литературе, между удовлетворением желаний и счастьем. Мы потребляем, или потребляем тем или иным особым образом, не с чисто гедонистической целью. Возможно, лучшим эмпирическим доказательством этому служит тот факт, что взаимосвязь между богатством, выбором и счастьем совершенно неочевидна [29; 47; 48].

Вместо сотрудничества - принуждение и исключение

Как показал философ Майкл Сэндл, этические аргументы против коммерциализации обычно принимают одну из двух следующих форм. Стремясь доказать несостоятельность представления о формально свободной природе рыночного обмена, некоторые теоретики утверждают, что последний зачастую носит принудительный характер в си

лу «глубокого неравенства и крайней экономической нужды» [49, с. 94]. Другие полагают, что некоторые блага, в особенности «моральные и гражданские», но также - потенциально - такие вещи, как человеческие органы или эмбрионы не должны продаваться или покупаться. В силу своих неотъемлемых свойств некоторые вещи при рыночном обмене портятся и искажаются. Иначе говоря, единственным способом оценивания вещей на рынке является цена, в то время как их действительная стоимость (и ценность) не всегда может быть выражена в денежном эквиваленте [50; 51]. Аргумент об искажении имеет последствия сильнее, чем аргумент о принуждении, поскольку первый предполагает, что некоторые трансакции никогда не должны коммерциализироваться, даже если партнеры по обмену формально и фактически равны.

Марксов анализ отчуждения и товарного фетишизма также может рассматриваться как особая разновидность аргументов второго типа. Очевидно, что, с точки зрения Маркса, капитализм имеет эксплуататорскую природу, поскольку основывается на изъятии прибавочной стоимости в производственном процессе. Однако неясно, считал ли Маркс эту эксплуатацию несправедливой в общеупотребительном смысле слова [52]. Большее значение он придавал искажающему воздействию рынка на человеческую личность и на социальные отношения.

Центральной в этом процессе является способность денег подавлять сущностные свойства людей и вещей. Как показывает Маркс, используя характерный прием диалектического контраста, парадокс коммодификации состоит в том, что социальные отношения между людьми и материальные отношения между вещами начинают восприниматься как материальные отношения между людьми и социальные отношения между вещами [53, с. 102]. Иначе говоря, если в рыночной логике «обмененный товар» является посредником, благодаря ко

торому устанавливается социальное отношение между рыночными акторами, в марксистской схеме сам товар является (овеществленной) социальной связью между акторами в производственном процессе.

В современной литературе, посвященной трансформации традиционных социальных отношений в результате развития рыночного капитализма, следует особо отметить работу Бурдьё, где анализируются изменения со временем классовых и гендерных отношений, которые последовали за вхождением колониального Алжира в экономическую современность [54]. Другие авторы [55; 56] дали отрезвляющую оценку усилиям благонамеренных международных экспертов, превративших такие развивающиеся страны, как Египет, в лаборатории неолиберального капитализма. Они показали, что микропредпринимательство и оформление прав собственности часто приводят к тому, что бедные лишаются даже того малого количества ресурсов, которыми обладали ранее. Еще в одной серии исследований подробно изучен вездесущий характер коммерциализации [57], а также ее потенциально разрушительные последствия [58; 59; 60]. В то же время выводы Аппадураи [61] и Зелизер [62] послужили для социологов и антропологов опровержением идеи о прямолинейном и непреодолимом воздействии рынка, переплавляющего в товар целые пласты общества. Интересно, что данный сдвиг в теоретическом осмыслении вопроса произошел в момент бесспорного возрастания уровня коммерциализации некоторых товаров и услуг, в частности, в сфере домашнего труда, услуг по уходу за больными, а также торговли человеческими органами и репродуктивных технологий.

Вопрос состоит не столько в том, происходит ли расширение сферы товарного обмена, сколько в том, несет ли оно за собой однозначно негативные последствия. Новейшие работы, как правило, дают более нюансированную оценку этих тенденций [63].

Если аргументы о разлагающем воздействии рынков сегодня не в моде, то теории о принудительном характере рыночного обмена оказались более живучими. Поланьи первым убедительно показал, что рыночное благополучие основано на формальном равенстве, сочетающемся с вопиющим неравенством на практике. В его книге прослеживается широкомасштабная трансформация морального порядка, которая сопровождала подъем современного промышленного капитализма. Вслед за критически настроенными мыслителями XIX века он ставил акцент на дегуманизирующем воздействии современного рынка на личность и социальные отношения: индивиды стали рассматриваться как товар, а не как цель в себе. Ключевым моментом в этой «Великой трансформации» была, по его утверждению, реформа английских законов о бедных 1834 года. Она институционализировала идею саморегулируемого рынка труда, одновременно превратив рабочую силу в товар и отвергнув человеческую солидарность как легитимный базис социального порядка.

Два пункта в аргументации Поланьи заслуживают отдельного рассмотрения. Во-первых, в дискуссиях, подготовивших Великую трансформацию, мораль играла первостепенную роль: большинство претензий, которые предъявлялись старой системе помощи бедным и привели к ее изменению в 1834 году, были сформулированы скорее в моральных, нежели в чисто экономических терминах. В частности, реформаторы настаивали на том, что социальная помощь не поощряла демографическую и нравственную дисциплину среди бедных. Сравнивая данный эпизод английской истории с реформой социального страхования середины 1990-х годов в США, Сомерс и Блок выявили очень схожий идейный фон [64]. Как они показали, в обоих случаях реформаторы мобилизовали тезис «порочности», согласно которому вину за бедность следовало возложить на развращающее

воздействие мер социальной политики на нравственность бедняков.

Далее аргументировалось, что социальное обеспечение способствует лени, беззаконию и препятствует любой значимой форме социального признания. Включение в рыночные отношения, напротив, стимулирует развитие достоинства, предприимчивости, ответственности и социальной солидарности.

Во-вторых, в своем анализе последствий нового Закона о бедных Поланьи существенным образом подрывает политэкономический оптимизм по поводу наличия причинной связи между рынками и моралью. Закон 1834 года предусматривал выплату пособий ниже минимальной заработной платы и предлагал наименее привлекательные рабочие места из имевшихся на рынке труда; бедные были заключены в работные дома, больше напоминающие тюрьму, где мужчины и женщины содержались раздельно. С целью обеспечения мобильности рабочей силы и свободной корректировки оплаты труда было предусмотрено, чтобы помощь бедным стала материально непривлекательной и нравственно унизительной. Таким образом, ограниченная и высоко репрессивная социальная политика возникла как естественное дополнение рыночной свободы капитализма. Ряд исследователей неолиберализма обнаруживает действие схожей логики сегодня, к примеру, в случае одновременной трансформации экономической, социальной и карательной политики. Так, Лоик Вакан [65; 66] показал очевидную связь между свертыванием социальных программ, неолиберальной экономической политикой и переполненностью тюрем: «Во всех странах, где получила распространение идеология подчинения «свободному рынку», мы наблюдаем впечатляющий рост числа посаженных за решетку по мере того, как государство все больше полагается на полицейские и пенитенциарные институты в сдерживании общественных беспорядков, происходящих

вследствие массовой незанятости, навязывания непостоянного найма и урезания социальной помощи» [67, с. 404; см. также 68].

Вместо свободы - рыночный популизм

Милтон Фридман настаивал на наличии тесной связи между рынками и свободой. Тезис о родстве демократии и рынка можно интерпретировать в том смысле, что последний позволяет людям свободно выражать и осуществлять свой выбор. До некоторой степени, в основе этого взгляда лежит свойственное американцам предпочтение массового вкуса высоколобому снобизму [69]. Однако, по возражению оппонентов, данный идеал партисипативной «рыночной демократии» является лишь печальной пародией на истинную демократию. К примеру, Франк проанализировал, каким образом фридмановские идеи рыночного либерализма и культурного антиэлитизма в период экономического роста 1990-х годов были соединены с риторикой «новой экономики» с целью пропаганды идеи демократической природы свободных рынков. Или, скорее, что они и есть демократия: «Поскольку рынки выражают волю людей, то по сути любая критика бизнеса может быть воспринята как низкий выпад против простого человека» [70, с. 30].

Франк берет на себя труд показать, что эта идеология «рыночного популизма» не нова для Америки. Что-то очень похожее имело место и в конце XIX века. Примечательным, по его мнению, является то интеллектуальное единодушие, с каким в 1980-е годы было признано тождество рынка и демократии (Франк связывает его с антиэлитистской контрреакцией, последовавшей за культурными войнами 1960-х годов). Журналы чествуют успехи бизнесменов как достижения демократии. Бизнес-метафоры все глубже проникают в повседневную жизнь благодаря гуру менеджмента,

экспертам по общественному мнению и маркетологам всех мастей, переносящим парадигму потребительского выбора на что угодно: от вкуса в одежде до политического выбора и политических симпатий. Дискурс индивидуализма (то есть идея, что люди принимают решения сами и что, по меньшей мере, в экономических вопросах, эти решения - наилучшие) служит веским аргументом в пользу рыночной свободы либерализма. ирония состоит в том, что эта глубоко антиэкспертная, антиэлитистская, «демократичная» идеология располагает собственным классом экспертов, профессионалов рыночной легитимации и что она стала проводником наиболее сильной классовой поляризации в период после Второй мировой войны.

В гораздо менее полемическом тоне, но с не меньшей проницательностью, британский географ Найджел Трифт несколько иначе описывает власть массовых представлений о современном капитализме. Он утверждает, что капитализм есть непрерывный перформанс. искусственной подпоркой ему служат теории, которые он постоянно рассказывает себе о себе самом. Опять же это его свойство нигде не проявляется настолько ярко, как в так называемой «новой экономике», где наиболее очевидна связь между дискурсивными и материальными изменениями. Вслед за Франком Трифт показывает, что авторами риторики «новой экономики» является небольшое число влиятельных игроков. Наиболее заметными среди них стали те, кого он называет «культурными кругами капитала», включающими бизнес-школы, консультантов и гуру менеджмента. Они же извлекают из нее наибольшую выгоду. Вместе со СМи, правительствами, бизнес-экономистами, менеджерами и информационно-технологическим сектором они живут не только за счет завораживающего дискурса новой экономики и того мощного впечатления, которое он производит на сознание людей, но и за счет ажиотажа вокруг глубоко

новаторского эксперимента в капитализме, который представляет собой эта экономика и который осуществляется посредством значительного расширения финансовой аудитории. Цитируя Комизара (Komisar), Трифт выражает эту мысль следующим образом: «Именно романтика порождает финансы, которые придают ценность занятию бизнесом» [71, с. 112]. Ход рассуждений в работах Франка и Трифта во многом схож с той разницей, что первый рассматривает логику неолиберального рынка как пародию на истинную свободу и настоящую демократию, ведущую лишь ко все большему экономическому и политическому отчуждению, в то время как в постмодернистской перспективе Трифта вопрос истины перестает быть актуальным.

Вместо креативности - копирайт

В пику теориям, согласно которым рынки способствуют культурной креативности и инновациям, ряд авторов утверждает, что рынки обслуживают наиболее стандартные вкусы, подавляют индивидуальный стиль и уничтожают разнообразие. В своем классическом виде этот взгляд представлен в работе Адорно и Хоркхаймера [72], где они критикуют культурную индустрию как «обман масс». По их мнению, при капитализме культурное производство организовано индустриальным способом и следует скорее логике прибыли, чем эстетики. Культурные объекты задуманы так, чтобы гарантировать их потребителям немедленное и простое удовольствие. Мало того, что их качество сомнительно, их форма и содержание не поощряют критическое мышление и тем самым, в конечном счете, служат воспроизводству статус-кво. Под это описание хорошо подходят стандартные голливудские блокбастеры, которые, как показал Коуэн [36], состоят из расхожих клише, ориентированы в большей степени на действие, чем на диалог, и не требуют напряжения мысли.

Интерес к идеям Франкфуртской школы, угасший было к 1970-м годам, вновь возрос на волне исследований глобализации. Вполне в духе Хоркхаймера и Адорно, Фредерик Джеймсон [73] и близкие ему аналитики настаивают на том, что свободная торговля вещами и идеями ведет к стандартизации культурных практик в мировом масштабе - при господстве американских образов, товаров и моделей. В противовес аргументам, выдвигаемым экономистами, они также показывают, что предполагаемое разнообразие современного потребления вводит в заблуждение и дает пищу изнурительной одержимости выбором, порождающим в реальности лишь тревогу и неудовлетворенность [48].

Иначе говоря, вместо того, чтобы высвобождать творческую способность, рынок искусственно ее ограничивает. Он может даже полностью ее заблокировать. Хорошим тому примером является расширение и усиление защиты прав интеллектуальной собственности начиная с 1980-х годов. Колоссальная культурная энергия капитализма основана на возможности черпать из объемного «общего котла» культурный материал, находящийся в свободном доступе, и на способности гармонично сочетать необходимость в этих общих благах со стимулами для индивидуальных инноваций [74; 75]. Развитие запретительного законодательства об авторских правах грозит перекрыть потоки, пополняющие этот резервуар общедоступного материала. В мире, где законы об авторских правах накладывают слишком большие ограничения на использование культурных товаров, культура может в самом деле атрофироваться, о чем предупреждали авторы Франкфуртской школы. Но причиной этого станет не механическое (или цифровое) массовое производство культурных товаров и не их распространение через рынок, а ограничения, накладываемые на использование этих продуктов при создании новых культурных форм. Критики рынка утверждают, что хотя в теории рын

ки должны содействовать культурной инновации и творчеству, на практике они нередко могут приводить к противоположному результату, примером чему служат процессы концентрации собственности и корпоративные слияния. 

<< | >>
Источник: Н.А. Шматко. Символическая власть: социальные науки и политика.. 2011

Еще по теме Разрушительные рынки: кошмар коммодификации:

  1. моральные воззрения на рыночное общество
  2. Разрушительные рынки: кошмар коммодификации