<<
>>

Слабые рынки: оковы и блага

Теоретикам «либеральной мечты» и «кошмара коммодификации» в равной мере свойственно убеждение, что рынки имеют плохое или хорошее, но в любом случае поразительно мощное воздействие на социальный порядок.

Экономическая социология, напротив, исходит из того, что в конечном счете рынки не являются настолько всесильными институтами. Возможно, экономическая социология сознательно избегала эксплицитно нормативной позиции по отношению к рынку как таковому, стремясь отмежеваться как от энтузиастов рынка, так и от его марксистских или вебленовских критиков. В русле теоретической дискуссии, начатой экономистами [76; 77], в данном исследовательском поле был сделан акцент на структуру рынка, на экономическое развитие и рост, а не на моральный порядок. Последний возникает и порой в явно прескриптивном ключе - лишь в тех случаях, когда экономические социологи задаются целью оценить влияние культуры и институтов той или иной страны (или региона) на степень эффективности ее рынков. Основная идея состоит в том, что рынки укоренены (embedded), вплетены (entangled) или как-то иначе связаны с другими сферами общества [78]. Значит, проблема морального порядка сохраняет релевантность, но только в качестве независимой переменной. Это очень хорошо согласуется с тем, что Хиршман называл аргументом о «феодальных оковах и феодальных благах», состоящем в том, что развитие рынка зависит от институционального наследия прошлого. Ниже мы покажем, что в современной литературе тезис о «слабых

рынках» присутствует в трех вариантах: в реалистической версии рынки процветают в одних культурах и буксуют в других; в волюнтаристском видении условия, позволяющие капитализму преуспеть, могут быть созданы единым блоком благодаря политическому вмешательству; наконец, в дифференцированной перспективе капитализм следует разными путями в разных странах.

Реалистический взгляд: культурное наследие

Классические работы Макса Вебера о связи между религиозными учениями и хозяйственной жизнью являются отправной точкой для теории, согласно которой культура имеет самостоятельное влияние на экономическую организацию.

По утверждению Вебера, каждая мировая религия обладает особой, соотносящейся с ней «экономической этикой», которая способствует либо препятствует появлению в повседневной жизни особого набора хозяйственных практик. Однако религия и экономика не связаны напрямую. К примеру, Вебер подробно показал [79], что рациональный поиск прибыли, который он наблюдал среди про- токапиталистов-кальвинистов, не вытекал логически из их религиозного мировосприятия. Скорее, их действия могут объясняться психологически как способ уменьшить тревожность по поводу спасения, которая являлась следствием их строгой религиозной доктрины. Азиатские же религии, как утверждал Вебер, напротив, не могли сами по себе способствовать развитию капиталистического мироощущения (в то же время он считал эти регионы способными ассимилировать капитализм после того, как он развился в других местах). Хотя азиатские сотериологии[138] разделяли аскети

ческую протестантскую ориентацию на самоконтроль, они тяготели к уходу из суетной реальности в созерцательное мировосприятие. Эти верования сдерживали развитие концепции экономической деятельности как призвания, которая стала решающей для подъема рационализированного капитализма на Западе [80].

В свете современных сравнительных исследований религии Гэри Гамильтон [81; 82; см. также 83] дал новую формулировку веберовского тезиса, фокусируя внимание на том, как цивилизационные (и в особенности религиозные) элементы повлияли на структуру власти в различных культурах. На Западе, в соответствии с протестантским наследием, индивидуальная предрасположенность подчиняться власти опирается главным образом на самоконтроль. В мире конфуцианства, напротив, повиновение основано на подчинении высшему порядку. Соответственно, если в Европе высокую ценность приобрели полномочия индивида (то есть индивиды были признаны в качестве активных хозяев своего мира), в Китае акцент был сделан на приспособлении к миру индивидов, которые должны занять свое место в гармоничном распределении статусных ролей.

Тем не менее, Гамильтон полагает, что данная политико-культурная особенность скорее предполагает иной путь Китая к капитализму (через уважение к старшим и семейное предприятие), нежели являет собой непреодолимое «культурное» препятствие.

Даже такие верные последователи Вебера, как Гамильтон или Коллинз [84], не настаивают на том, что крупные этические системы, подобные конфуцианству или буддизму, несовместимы с развитием капитализма. На сегодняшний день большинство социологов придерживаются дифференцированного подхода, который мы рассмотрим ниже. что касается экономистов, то они рассматривают влияние культуры на экономическое развитие более жестко и «реалистично». Дэвид Ландес [85], к примеру, выдвигает сме

лое предположение о том, что промышленные революции неустойчивы в отсутствие некоторых культурных характеристик, которые он понимает как нормы, находящие выражение в личных добродетелях. Данный аргумент действует с некоторыми оговорками, однако «если история экономического развития нас чему-либо учит», - пишет он, - «так это тому, что культура имеет решающее значение» [85, с. 516].

В работе другого экономиста, Авнера Грейфа [86; 87], содержится продвинутая попытка описать микроуровне- вые механизмы, посредством которых культурные картины мира порождают (или не порождают) рыночные институты. Сравнивая торговую жизнь позднего средневековья, Грейф противопоставляет индивидуализм генуэзских купцов коллективистской культуре магрибских торговцев. С опорой на теорию игр он показывает, каким образом в каждом отдельном культурном контексте разные ожидания в отношении действий других участников сформировали отношения «принципал-агент», установки в сфере обмена информацией, санкции в случае отклоняющегося от нормы поведения, и в конечном счете обусловили различия в путях экономического развития. Грейф утверждает, что разные экономические системы, сложившиеся у этих двух групп, стали адекватным ответом на риск недобросовестности в условиях сильных культурных ограничений.

Однако в длительной перспективе эти альтернативные институциональные решения оказались неравноценными в плане экономической эффективности. В то время как генуэзские купцы и их западные наследники смогли извлечь выгоду из преимуществ формального договора и обеспечить себе мировое господство, магрибские коммерсанты и их потомки в развивающемся мире, будучи довольно успешными дома, оказались неспособны широко распространить свою коммерческую деятельность по причине неформальных и крайне персонализированных социальных отношений.

Общим для этих двух теорий является положение, что моральный порядок общества есть необходимая предпосылка для развития рыночного капитализма, хотя механизмы этого влияния могут быть разными: психологические - в случае Вебера, рациональные и теоретико-игровые - у Грейфа. Суть, однако, не меняется: капитализм процветает в одних культурных контекстах и спотыкается - в других. Некоторые теоретики включили в число этих механизмов институциональное наследие прошлого, влияние которого затрудняет развитие «эффективных институтов». С тех пор, как Питер Эванс [88] популяризовал различие между «эксплуататорскими» и «развивающимися» странами, социальные исследователи из разных дисциплин обратили внимание на значение политических структур для экономического развития или упадка. Среди лучших работ по экономике, написанных в этом ключе, стоит упомянуть влиятельную статью Асемоглу, Робинсона и Джонсона [89], которая показывает долгосрочное воздействие колониализма наихудшего, экстрактивного типа (когда колонизаторы экономически эксплуатируют колонию, но сами в ней не поселяются) на качество современного экономического и политического управления, а тем самым и на функционирование экономики.

Волюнтаристский взгляд: хорошие и плохие институты

Идея о том, что существуют «хорошие» и «плохие» по своему воздействию на рынки институты, стала очень мощным инструментом в руках тех, кто претендует на роль советников людей, принимающих решения по вопросам экономической политики.

В числе «передовых», рыночно ориентированных институтов экономисты называли такие разные явления, как надежные права собственности [90, 91, 92], система общего права [93], хорошо развитые и про

зрачные финансовые рынки [34] или даже специфические модели корпоративного управления [94]. Позиции реалистов и волюнтаристов различаются в основном степенью их оптимизма относительно адаптируемости предшествующих экономических, социальных, культурных и политических условий. Согласно взглядам волюнтаристов, набор правильных для роста и развития институтов представляет собой единый пакет мер, которые могут быть внедрены почти где угодно, в крайнем случае - с незначительными поправками на местные особенности. Реалисты же полагают, что успех зависит от наличия ряда ключевых институциональных или культурных ингредиентов. При этом они часто делают акцент на бремени истории или непреходящем характере базовых аспектов культуры того или иного общества. Недавно эта дискуссия возобновилась в экономической науке благодаря Роланду, который предложил различие между малоподвижными (культура, социальные нормы) и быстроменяющимися (законодальство, избирательная система) институтами. Жестко критикуя «шоковую терапию», примененную в Восточной Европе и в России, он утверждает, что взаимодействие между этими двумя типами институтов является объяснением тому, почему «не работает перенос “передовых” институтов (или “институциональная монокультура”). lt;...gt; Страны с разными культурными и историческими путями должны находить основания для трансформации быстроменяющихся институтов в собственных малоподвижных институтах» [95, с. 120].

Эти аргументы подводят нас к еще одной форме волюнтаризма. Если экономический волюнтаризм на практике нередко сводится к натурализации американских моделей как «образцовых институтов», социологические исследования - в частности, развивающихся стран [96; 97] - дают хороший пример более мягкой, или гибридной, формы волюнтаризма, которая более эксплицитно опирается на под

робное знание местных институтов и культуры.

В своем влиятельном отчете об индустриальных стратегиях развивающихся стран Третьего мира Эванс, к примеру, утверждает, что в основе успешной индустриализации должно лежать сочетание дееспособного государства (сплоченной и рациональной бюрократии, свободной от политического давления) и работающей связи между госадминистрацией и частным капиталом. Критикуя не только тенденцию к демонизации государства, характерную для большинства экономических советников, но также государственническое рвение, характерное для более ранней девелопментарист- ской литературы, он показывает, что «одного госаппарата, без этой связи, не будет достаточно» [96, с. 244]. В развитие этого тезиса Чиббер предполагает, что сама по себе автономия государства не является достачным условием еще и по другой причине: стратегии развития имеют мало шансов быть успешными, если культура бюрократической рациональности растрачивается в процессе соревнования между госучреждениями без соответствующего дисциплинарного контроля [97]. Наконец, Эванс, вслед за Патнэмом [98], предложил еще один механизм, позволяющий улучшить экономические показатели: «совещательные институты, основанные на настоящих демократических принципах публичной дискуссии и обмена мнений» [99, с. 31]. Эмпирические иллюстрации этих институтов он находит в индийском штате Керала и бразильском Порту-Алегри. иначе говоря, ключ к успеху лежит в сочетании волюнтаристского принципа, имеющего отношение к общей форме политических и административных институтов (укорененная автономия, сплоченная бюрократия, совещательная демократия), и социологического внимания к их специфической артикуляции внутри локального контекста. После того, как реализованы эти общие принципы, диапазон возможных проектов остается довольно широким.

Дифференцированный подход: разновидности капитализма

В отличие от реалистов и волюнтаристов третья группа исследователей полагает, что на деле существует множество жизнеспособных путей развития. Одна из версий этого дифференцированного подхода является доминирующей позицией в социологии. Для наших целей мы будем различать его сторонников по тому, насколько сильной им видится каузальная связь между институтами или культурой, с одной стороны, и экономическим ростом - с другой. Некоторые из них утверждают, что культуры или совокупности институтов служат опорой для разных типов капитализма или стратегий промышленного развития. Однако число этих типов остается спорным. Холл и Соскис [100] выделяют две базовые разновидности современного капитализма - «либеральный» и «координируемый», прототипами для которых послужили упрощенные образы Соединенных Штатов и Германии. Каждая из этих моделей организована по принципу комплементарности[139], проявляющейся в различных институциональных сферах, и каждая из них в своей идеал-типической форме способна показывать высокие темпы роста. Другие исследователи (см., к примеру, [101]) предлагают более широкий спектр возможных институциональных комбинаций и экономической результативности.

На противоположном полюсе этой шкалы находятся те, кому представляется более слабой связь между культурными или институциональными системами и экономической эффективностью. Парадигматическим примером такого подхода является сравнительный анализ развития желез

нодорожного сектора в XIX веке, проведенный Фрэнком Доббиным [102]. Как утверждает этот автор, публичные власти трех анализируемых стран выбрали очень разные пути достижения экономического роста по причине того, что сильно различались их моральные представления о поддержании социального порядка. В Соединенных Штатах они стремились прежде всего защитить принцип самоопределения местных сообществ и предупредить коррупцию; французские власти полагали, что была необходима централизованная государственная координация для того, чтобы избежать логистического хаоса; в Британии же власти были обеспокоены защитой неприкосновенности прав индивида. В итоге в этих странах сложились очень разные экономические порядки, каждый из которых был эффективен для решения одних задач и менее эффективен - для решения других. Все три системы могут рассматриваться как рациональное решение, найденное властями для соответствующих проблем исходя из их восприятия конечных целей своей деятельности. Тот факт, что каждой из этих стран удалось построить эффективную национальную железнодорожную сеть, был воспринят ими как подтверждение этой мысли. Самого Доббина эффективность функционирования изучаемых им железнодорожных сетей интересует в основном в негативном ключе: несмотря на различия, у каждой из стран дела шли достаточно хорошо для того, чтобы оправдать надежды своих проектировщиков. Это служит опровержением гипотезы о том, что развитие каждой системы может быть описано при помощи некоторых базовых законов конкуренции.

Тем не менее, не только социологи культуры скептически относятся к однозначным утверждениям об экономической эффективности тех или иных институциональных структур. Сторонники идеи многообразия путей, как Холл и Со- скис, утверждают, что существует не единственный способ

организовать эффективную, продуктивную экономику, но при этом продолжают верить в относительно тесную связь между институциональным устройством и экономической результативностью. Подобно Холлу и Соскису, Кенуорси [103] считает, что преуспеть способны разные виды капитализма и что нет необходимости в их конечной конвергенции в единую модель. Однако его сближает с Доббиным сомнение в наличии очень тесной связи между институциональным устройством и экономической результативностью. Политические решения, которые обычно оправдываются как экономически неизбежные компромиссы, на деле являются в большей степени результатом политического выбора. Они могут быть реализованы или не реализованы без значительных последствий для экономической эффективности. Для Доббина это свидетельствует о том, что различия в моделях политического устройства пересиливают действие экономических законов, в то время как Кенуорзи это дает возможность проводить альтернативную социальную политику без риска обрушить экономику.

На первый взгляд, концепция «слабых рынков» не может сравниться ни с «либеральной мечтой» в рьяной апологетике, ни с «кошмаром коммодификации» - в убийственной критике. В то же время при прочтении данной литературы становится ясно, что и реалистический, и волюнтаристский, и дифференцированный подходы часто обретают форму морального или идеологического проекта. Наиболее реалистические из них представляют собой новейшую версию давней идеи, что «Запад лучше всего» («West is Best»). Оптимистичные волюнтаристы настаивают, что Царство Божие внутри нас: нужны лишь правильные ингредиенты и политическая воля, чтобы воплотить план в действие. Наконец, сторонники дифференцированного подхода твердо отстаивают альтернативные модели экономического успеха: пусть расцветает тысяча цветов (или некоторое число между двумя и семью).

<< | >>
Источник: Н.А. Шматко. Символическая власть: социальные науки и политика.. 2011

Еще по теме Слабые рынки: оковы и блага:

  1. ЭКОНОМИЧЕСКОЕ И СОЦИАЛЬНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ
  2. VIII.
  3. Просвещение. Желание действовать посредством рассудка
  4. 17. О нашем поражении
  5. ДИОГЕН
  6. 2. ПРАКТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ В ИСТОРИИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ МЫСЛИ
  7. 3.1. Прогнозы Э. Тоффлера, И. Валлерстайна и С. Хантингтона
  8. НЕКОТОРЫЕ ЧЕРТЫ О ВНУТРЕННЕЙ ЦЕРКВИ, О ЕДИНОМ ПУТИ ИСТИНЫ И О РАЗЛИЧНЫХ ПУТЯХ ЗАБЛУЖДЕНИЯ И ГИБЕЛИ '
  9. КОСМОС ИСЛАМА
  10. ПРАЗДНИКИ И ЗРЕЛИЩА В РИМЕ
  11. ХАРАКТЕР РЕЛИГИОЗНЫХ ВОЙН