<<
>>

Цивилизующая сила рынка: либеральная мечта

  Экономисты не нуждаются в доказательствах того, что конкурентный рынок является наилучшим из всех возможных механизмом распределения ресурсов и удовлетворения индивидуальных потребностей.
Два этих положения были выдвинуты давно - Леоном Вальрасом и Адамом Смитом соответственно - и в целом выдержали проверку временем в рамках дисциплины. Как известно, экономическая теория наделила эгоизм парадигматическим статусом как на мик- ро-, так и на макроуровне. «Не от благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов. Мы обращаемся не к гуманности, а к их эгоизму...», - гласит один из наиболее часто цитируемых пассажей «Богатства народов» [3, с. 76]. Постулат о том, что индивиды стремятся максимизировать выгоду, вступая в любые социальные отношения, до сих пор лежит в основе современной формализованной экономической теории. К примеру, теория агентских отношений («агент-принципал») исходит из представления, что акторы будут утаивать информацию и стараться обходить

организационные требования. В свою очередь, теория общественного выбора выдвигает предположение, что коррупция - до известной степени более естественное свойство государства, нежели гуманность. А получивший огласку меморандум печально известного Всемирного Банка о сравнительных преимуществах развивающихся экономик в привлечении экологически грязных производств стал каноническим примером потенциального разрыва между моральными вопросами справедливости и хладнокровными соображениями эффективности инвестиций [4].

Если бы притязания экономистов ограничивались исключительно сферой распределения ресурсов, они бы фигурировали в статье о рынках и морали лишь в качестве негативного кейса. Однако отношение экономической теории к этике является более сложным. Во-первых, экономическая теория построена на допущениях, имплицитное моральное содержание которых может быть показано детально [5].

Во-вторых, что еще важнее, экономический дискурс имеет давнюю традицию эксплицитно превозносить благотворное воздействие рыночного общества на нравственность, хотя конкретные формы этого воздействия могут варьировать. Так, традиция doux commerce перенесла в новый век аргументы о том, что рынок подпитывает личные добродетели честного поведения, вежливости и сотрудничества. Некоторые продолжают видеть в рынках необходимое условие свободы в других сферах жизни - особенно, в политике и культуре. Наконец, традиция, представленная сегодня предписательной макроэкономикой, делает особый акцент на экономическом росте как условии человеческого прогресса. Наиболее емко эта идея воплощена в замечании Кейнса о том, что экономисты являются «доверенными лицами если не цивилизации, то самой возможности цивилизации» (Harrod R.F. «The Life of John Maynard Keynes», 1951. P. 193-194).

Добродетельная этика рынка

Причина, по которой мораль a priori кажется нерелевантной для экономической теории, состоит в том, что, если верить Адаму Смиту, система может быть добродетельной и гармоничной в целом, вне зависимости от эгоизма ее отдельных частей. Трюк состоит в следующем: жажда наживы каждого индивида в отдельности сдерживается аналогичными стремлениями других индивидов. Личный интерес способствует развитию в людях не столько безжалостной алчности, сколько вежливости, услужливости и добросовестности. Как писал тот же Смит, «всякий раз, когда в ту или иную страну проникает торговля, ее сопровождают честность и аккуратность. lt;...gt; среди народов Европы голландцы, обладающие наиболее развитой торговлей, лучше всех держат свое слово» [6, с. 538; cited in: 7, с. 172-173].

Значит, рынки создают не только экономическую (удовлетворение индивидуальных желаний и потребностей), но и социальную гармонию. Возможно, наиболее известным сторонником мнения, что рынки способствуют не только личной, но и общественной нравственности, является на сегодняшний день Дейдре МакКлоски [8]. В духе этики добродетели, она стремится установить моральные качества, формирующие нравственную личность, а также социальные институты, культивирующие в людях эти добродетели.

В общих чертах, данный подход может быть противопоставлен кантианской и утилитаристской традициям, предлагающим конкурирующие теории нравственного поведения (критериями оценки которого служат следование деонтологическим принципам нравственного закона или прагматический подсчет хороших и плохих последствий индивидуального выбора). По МакКлоски, рынки поощряют длинный список «буржуазных добродетелей», включающий порядочность, честность, надежность, предприимчивость, почтительность, скромность и ответственность. Торговля

учит моральному поведению главным образом благодаря своему коммуникативному измерению, содействуя диалогу среди равных и обмену между незнакомыми. Специфичность этого взгляда может быть показана путем сравнения с критикой систематически искаженной коммуникации, сформулированной Юргеном Хабермасом [9]. Если для Хабермаса рынок является одной из рационализирующих сил, препятствующих свободному и непринужденному общению среди граждан, МакКлоски видит в рыночной площади прообраз привычки к гражданскому дискурсу.

Современная экономическая теория не исключает такой тип аргументации, однако идею, что рынок поощряет развитие некоторых добродетелей (и, тем самым, подразумевает весьма «плотную» теорию индивидуальности), заменило более прагматическое представление о том, что при любой повторяющейся экономической интеракции или «игре» рациональная стратегия будет включать поддержание репутации и доброго имени. В ситуации же, когда экономические агенты друг о друге знают мало или даже совсем ничего, честность является просто хорошей бизнес-политикой.

Торговля поощряет сотрудничество

Центральный тезис доктрины doux commerce изначально состоял в том, что рынки поощряют цивилизованное поведение. «Можно считать почти общим правилом, - писал Монтескье, - что везде, где нравы кротки, там есть и торговля, и везде, где есть торговля, там и нравы кротки» [10, с. 281]. Предполагается, что то же можно отнести к отношениям между государствами. Торговля побуждает народы к сотрудничеству, ставя их в зависимость друг от друга и тем самым ослабляя социальное напряжение.

В то же время Монтескье замечает, что «в странах, где людей воодушевляет только дух торговли, все их дела и даже мо

ральные добродетели становятся предметом торга. Малейшие вещи, даже те, которых требует человеколюбие, там делаются или доставляются за деньги» [10, с. 281].

По сути, рынок создает взаимозависимость, являясь связующим звеном между товарами. Как указывают Бол- тански и Тевено, анализируя логику аргументов в оправдание рынка, «установление рыночных связей предполагает не только то, что индивиды согласованным образом разделяют склонность к обмену; для этого также требуется общее согласие относительно внешних благ. Объекты желания, полностью отделимые от человеческого тела и, значит, пригодные для обмена, обеспечивают фундамент для межличностных отношений» [11, с. 48]. Таким образом, рынок предполагает наличие того, что можно назвать разделяемой членами группы интерсубъективной установкой (во-первых, в отношении обмена; во-вторых, в отношении благ).

Какова общественная значимость данной установки? Рыночные отношения остаются по большей части анонимными, по крайней мере, в современном обществе. Вслед за Хайеком [12], Сибрайт [13, с. 15] утверждает, что рынок можно описать как человеческое «сотрудничество, исключающее иждивение». Однако есть некоторые основания полагать, что эта «компания незнакомцев» чудесным образом способствует большему сотрудничеству и даже альтруизму. Серия экспериментов, проведенных в пятнадцати малых обществах по всему миру, показала, что в обществах с более развитыми рыночными отношениями люди щедрее к партнерам при распределении денег в ходе «ультимативной игры» [14]. Что же касается связи рынка и сотрудничества в отношениях между обществами, господствующая парадигма в международных отношениях во многом основана (следуя Монтескье) на идее о том, что «цивилизованная нация должна быть торгующей нацией» [15, с. 45]. К приме

ру, членство в ВТО обычно рассматривается как признак цивилизованности, несмотря на то, что (как указывают ученые) связь международной торговли и мира не подтверждается эмпирически [16].

Наконец, «цивилизующее» воздействие рыночных отношений на поведение индивидов еще более смешанное: результаты экспериментов (проводимых, как правило, в развитых странах) недвусмысленно указывают на то, что «ситуации, симулирующие рыночный обмен, побуждают к своекорыстному поведению[17, с. 89], но также на то, что рынок как таковой необязательно является предпочтительным способом обмена. Так, социальные психологи обнаружили, что субъекты эксперимента испытывали большее удовлетворение от реципрокных (модель дара), чем от анонимно-договорных (модель рынка) форм обмена, даже тогда, когда учитывались различия во власти и ресурсах [18]. Создается впечатление, что структурная прозрачность обменов, совершаемых на основе договора, на самом деле порождает схему, в которой несправедливость и неравенство ощущаются более остро.

На практике оказывается, что многие виды обмена, формально считающиеся рыночными, попадают в промежуток между парадигматическими полюсами прямого торга и опосредованного обмена. Чистый, абстрактный и анонимный «здравый смысл» рынка обычно трансформируется в конкретные социальные связи, как только люди сталкиваются с проблемами, вызванными информационной асимметрией и оппортунизмом. В самом деле, антропологи, изучающие локальные рынки, уже давно установили, что на практике люди решают информационные проблемы посредством персонализации обмена. Например, на базаре большинство сделок в конечном счете заключается внутри небольших сетей, основанных на доверии, кроме того, эти сделки предполагают интенсивные переговоры [19]. Социологический анализ сделок с повышенным риском, взаи

модействий бизнес-бизнес, а также этнических экономик позволяет сделать схожие выводы [20; 21; 22]. Наконец, ярким подтверждением данного тезиса являются результаты исследований, посвященных онлайновым рынкам. Анализируя то, каким образом участники интернет-торговли справляются с проблемой доверия, Коллок [23] обнаружил, что сайты, подобные E-bay, в избытке оснащены диалоговыми инструментами, такими как электронные доски объявлений и дискуссионные группы, и демонстрируют большую персонализацию обмена, чем можно было ожидать.

Напротив, в чисто экономической литературе обычно утверждается, что информационная асимметрия либо приведет рынок к краху [24], либо потребует более формализованной институциональной поддержки в виде иерар- хизированной организации [25] или госрегулирования [26].

Капитализм сделает вас свободными

В послевоенный период наиболее убедительным аргументом в пользу рыночного капитализма стало утверждение его связи со свободой, будь то личная свобода выбора или политическая свобода в рамках общества. Наиболее последовательно эта связь была показана Хайеком [27]. Он утверждал, что централизованное производство и потребление шаг за шагом ведут к использованию мер принуждения при выработке и выполнении планов. Этот процесс влечет за собой все возрастающий нажим вплоть до установления полномасштабной тирании. Написанная во время войны, в разгар нацистского и советского тоталитаризма, «Дорога к рабству» имела немедленный успех и по сей день остается одной из наиболее известных книг двадцатого столетия по общественно-научной тематике. Однако главным популяризатором идеи о неразрывной связи между политическими и экономическими свободами, воскре

сившим гимн laisser faire в современной политике, стал не сам Хайек, а его коллега по чикагскому университету Милтон Фридман. «С одной стороны, - писал он, - свобода экономических отношений сама по себе есть составная часть свободы в широком смысле, поэтому экономическая свобода является самоцелью. С другой стороны, экономическая свобода - это необходимое средство к достижению свободы политической» [28, с. 31].

Для либеральной доктрины, как она сформулирована выше, ключевыми являются две идеи. Первая состоит в том, что свободные рынки помогают удовлетворять потребности и желания и тем самым позволяют людям стать счастливее. Данное утверждение получило у экономистов эмпирическое подтверждение. Так, Фрей и Стуцер [29] показали, что рыночное благополучие (выраженное в доходах и занятости) действительно делает людей более счастливыми (хотя и в меньшей степени, чем возможность осмысленно участвовать в политическом процессе). Естественным следствием является идея, согласно которой доверие (empowering) к рынку помогает (empowers) людям. Меры по защите рынка, предпринимаемые государствами или производителями из опасения потерять часть прибыли, являются не только неэффективными, но также антидемократичными. Ограничение рыночной свободы мешает людям выбрать то, что они хотят по-настоящему. Таким образом, суверенитет потребителя являет собой другой лик политической свободы. «Как экономиста, - пишет Лернер, - меня должны волновать механизмы, позволяющие дать людям, чего они хотят - неважно, откуда возникли эти желания. Я нахожу, что такое видение очень близко идее демократии и свободы, состоящей в том, чтобы позволить каждому члену общества решать, что для него хорошо, вместо того, чтобы кто-нибудь другой играл патерналистскую роль» [30, с. 258].

Согласно второй идее экономическая конкуренция является лучшей защитой не только против произвола государственного вмешательства, но также против концентрации экономической власти в руках немногих (то и другое связано через вероятность политического давления со стороны интересов крупного бизнеса). Рациональное обоснование антимонопольного законодательства выглядит следующим образом: рыночную конкуренцию поддерживать нелегко по причине непрерывных усилий, предпринимаемых рыночными акторами с целью концентрации власти и упрочения своих позиций [31]. Хотя экономисты склонны соглашаться с необходимостью контроля за «нечестными» практиками корпораций, зачастую их мнения расходятся в том, что касается оценки серьезности проблемы и надлежащих санкций. На деле, многих устраивает незначительное усиление антитрастового законодательства и высокий уровень экономической концентрации на практике [32]. Некоторые утверждают, что экономическая концентрация является эффективным ответом на условия рынка [33]. Однако не все придерживаются данного мнения. Так, Рад- жан и Зингалес [34] убеждены, что «поистине свободный» капитализм не может существовать без мощной дозы институциональной и политической интервенции. (Раджан был назначен директором отдела экономических исследований в МВФ вскоре после выхода книги «Saving Capitalism...»). Отталкиваясь от чикагской традиции, с которой они в той или иной мере себя связывают, эти экономисты утверждают, что капитализм, основанный на свободном предпринимательстве, не является естественным состоянием экономики. Скорее, последняя «напоминает нежное растение, нуждающееся в защите от непрерывных атак сорняков - корыстных интересов крупного бизнеса» [34, с 277] (это высказывание служит мостиком к теории «слабых рынков» или волюнтаристскому подходу, к которым мы обратимся

ниже). Тем самым они ратуют за «освобождение» финансовых рынков при условии открытия границ, введения высоких стандартов прозрачности и ответственности, и даже сохранения системы социальной защиты, с тем чтобы могущественные игроки не могли воспользоваться экономическим спадом для ограничения конкуренции. Адресуя свою книгу развивающемуся миру, они утверждают, что доступ к финансовому капиталу позволит бедным стать богаче, если они сумеют воспользоваться благоприятной возможностью, а также держать под контролем интересы крупного бизнеса благодаря существованию уравновешивающей политической силы. Богатые же просто останутся богатыми, если будут способны сохранить производительность и не перестанут доказывать свою компетентность.

Рынки высвобождают творческий и инновационный потенциал

Любопытно, что акцент на многогранной креативности рыночных систем как правило ставился вне мейнстрима экономической теории. Очерк развития буржуазного капитализма в «Коммунистическом манифесте» Маркса и описание пути капитализма в терминах «креативного разрушения» Шумпетера являются, наряду с трудами хайне- кианской и либертарианской традиции, классическими версиями этой идеи, заново открытой Ромером [35]. Их объединяет предположение, что рыночные системы предоставляют стимулы и возможности для инноваций во всех секторах экономики. Для нас важно, что в силу тесной связи между эстетическим вкусом и нравственным суждением культурные товары предстают исключением из этого общего утверждения. Интеллектуалы нередко рассматривали рынок как стихию, враждебную высокой культуре и хорошему вкусу. Экономисты же как правило отвергали подоб

ные суждения как чистый снобизм, опираясь на упомянутые выше аргументы о выборе и свободе. Но в последнее время были предприняты попытки найти опровержение данному тезису. Если показать, что рынок производит культурные товары любого рода, поощряя притом инновации и креативность, то будет опрокинут один из столпов анти- рыночной риторики. Как утверждает Коуэн [36], рынки создают поразительное разнообразие произведений в области искусства, литературы и музыки, доступных за весьма умеренную плату широчайшему спектру потребителей. В свою очередь, рыночный обмен культурными товарами (особенно на крупных, глобализованных рынках) имеет обратное влияние на процесс культурного производства, способствуя гибридизации жанров и возникновению новых форм. Иными словами, в то время как социологи культуры подчеркивают появление все новых идентичностей и техник, посредством которых потребительский выбор действует как статусное отличие [37; 38], экономисты указывают, что базисом для этой активности является сам рынок. Он порождает множащееся и разнообразное предложение потребительских товаров и тем самым подпитывает процесс социального различения.

Доктрина doux commerce выразила либеральную мечту рыночного общества, в которой рыночный обмен видится то как фактор, способствующий индивидуальной добродетели и межличностной кооперации, то как оплот личных прав и политической свободы, то как механизм, при помощи которого может быть высвобождена человеческая креативность, а ее продукты могут стать доступны для всего общества. Для большинства экономистов история, с небольшими поправками, на этом и заканчивается, но не для их критиков, не устающих предостерегать, что мечта может легко превратиться в кошмарный сон.

<< | >>
Источник: Н.А. Шматко. Символическая власть: социальные науки и политика.. 2011

Еще по теме Цивилизующая сила рынка: либеральная мечта:

  1. ТЕОРИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ эволюции П. Н. МИЛЮКОВА
  2. СУДЬБЫ ЗАПАДНОЙ ФИЛОСОФИИ НА РУБЕЖЕ III ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ
  3. II. Гражданское общество и «цивильное» гражданство
  4. Цивилизующая сила рынка: либеральная мечта