<<
>>

Всеобщность и проверяемость. Критика

Способ, которым теория объясняет недостаток потенциала для роста в экономических системах азиатских высоких культур, типичен для мальтузианской традиции. Как известно, Мальтус утверждал, что будет трудно или даже невозможно улучшить условия жизни широких масс, потому что рост населения поглотит любой прирост производства.

Однако прошедшие 150 лет показали, что Мальтус был неправ, по крайней мере в отношении Европы; в Европе рост производства был значительно выше, чем рост населения. Экологическая модель предназначена для объяснения того, почему азиатские высокоразвитые культуры не могли самостоятельно создать технологию и систему торговли, которые дали бы им возможность избежать мальтузианской «ловушки».

Мы должны подчеркнуть, что эта модель не является общей теорией экономического роста. Она просто стремится объяснить, почему современный капитализм и технология были сначала созданы в Западной Европе. Позже неевропейские культуры импортировали европейскую технологию и экономическую организацию, но теория не предназначена для объяснения того, почему это происходило в разное время в различных регионах.

Экологическая модель объясняет устойчивый европейский рост последних пятисот лет, указывая, что на протяжении этого периода у Европы был более высокий уровень доступных ресурсов относительно размера ее населения. Однако это представление укрепилось только в течение последних двадцати лет. Перед этим недостаток потенциала роста в азиатских экономиках объяснялся различными отношениями между государством и человеком на двух континентах. Здесь мы представим две альтернативные объяснительные модели этой более ранней традиции, относящиеся к Китаю.

Макс Вебер первым предпринял попытку глобальноисторического объяснения пути расширения европейской экономики за последние пятьсот лет. Оно было представлено в его великой работе «Хозяйственная этика мировых

религий».

Первый том — известная «Протестантская этика и дух капитализма». Другие относятся соответственно к китайской, индийской и иудейской религиям.

Исторические взгляды Вебера были идеалистическими, поскольку он рассматривал религию как фундаментальную причину зарождения европейского капитализма. Его теория о связи между протестантизмом и капитализмом настолько известна, что здесь она нуждается лишь в кратком упоминании. Как и иудейская и индийская религии, аскетический протестантизм считал мир полным греха [Gerth, Mills: 324-326]. Однако особенностью протестантизма была идея о том, что каждый человек с помощью собственного разума может понять план Бога относительно мира и что долг каждого — преобразование мира в соответствии с волей Бога. Ядром протестантизма и современной европейской идеологии, следовательно, является желание преобразовать мир в соответствии с рациональными принципами [Weber 1968: 248].

С точки зрения Вебера, современный европейский капитализм являлся протестантским отношением к миру, переведенным в экономическую практику. Особенностью западноевропейского торгового капиталиста было то, что он инвестировал существенную часть своей прибыли не в землю, не в правительственные должности или собственные предметы роскоши, но в свой бизнес, даже накопив значительное богатство. Этот реинвестиционный менталитет дал западноевропейской деловой жизни своего рода внутреннюю динамику, недостающую в других частях мира. Здесь есть параллель между религией и экономикой — постоянная воля к преобразованию мира для того, чтобы человек мог извлечь выгоду в одном случае в виде спасения, в другом — в виде прибыли.

Согласно Веберу, типично западноевропейское желание преобразовать мир на рациональных принципах также очевидно в династиях, которые начиная с конца Средневековья создавали европейские государства-нации. Особенностью этих государств было то, что управление ими было основано на писаных законах и государственные служащие принимали свои решения на основе непреложных правил, уста-

новленных самим монархом или его представительными ассамблеями.

Это привело к юридической защите индивида и, в терминологии Вебера, сделало политическую систему «предсказуемой» [Gerth, Mills: 215-221]. Государства-нации Западной Европы, таким образом, приобрели то, что Вебер называет «рациональной» бюрократией и «рациональным» правосудием, которые гарантировали, что их субъекты ясно определили права в отношениях с государственной властью, а также создали правила для взаимоотношений между индивидами, которые четко сформулированы и поддержаны государственной властью. Этот вид государства, основанного на юридической защите, создал благоприятные условия для инвестирования в торговле и промышленности, так как у индивидуального капиталиста была государственная гарантия того, что контракты будут соблюдаться и, следовательно, можно быть уверенным в безопасности инвестиций и прибыли [Weber 1968: XXVII]. Особенное, религиозно обусловленное отношение к миру, таким образом, привело к специфической форме экономической организации — капитализму.

В отличие от этой модели, в Китае религия дала начало совершенно иному отношению и к миру, и к обществу. Конфуцианство и даосизм рассматривают мир как хороший и гармоничный, поэтому задача человека — приспособление к космической и социальной гармонии. Вебер сформулировал различие между китайской религией и протестантизмом таким образом: «Конфуцианский рационализм означал рациональную адаптацию к миру. Пуританский рационализм означал рациональное управление миром» [Weber 1968: 248]. Китайским купцам недоставало желания преобразовать мир, которое, с точки зрения Вебера, составляет основу капиталистического реинвестиционного менталитета.

По мнению Вебера, недостаток желания преобразовать мир в соответствии с рациональными принципами характеризовал также государственное управление. В Китае писаные законы существовали только для уголовных дел. В гражданском процессе решения принимались частично на основе обычая и частично — по усмотрению отдельного судьи. Государственное управление в незначительной степени работало на основе непреложных правил.

Императорские законы издавались в форме моральных наставлений [Weber 1968: 100-104]. Налогообложение было коррумпировано и произвольно, сборщики налогов обычно собирали приблизительно в четыре раза больше официально предусмотренного объема [Weber 1968:100-104]. Из этого следует, что юридическая защита далеко отставала от Западной Европы и в отношениях между государством и человеком, и в отношениях между индивидами. Китай испытывал недостаток в «рациональном» управлении и кодифицированных законах, которые были предварительными условиями для развития капитализма [Weber 1968:100-104]. Безопасность капитала и прибыли не соответствовала стандартам Западной Европы, и поэтому китайские купцы использовали значительную часть своего дохода, чтобы получить землю, государственную должность или высокий уровень жизни. Китайская религия, таким образом, способствовала отношениям, неблагоприятным для типичного капиталистического реинвестиционного менталитета, в то же самое время создавая государственную систему, которая предлагала неблагоприятные условия для капиталиста.

В итоге взгляд Вебера может быть описан как идеалистический, поскольку он рассматривал религиозные отношения как фундаментальную силу, мотивирующую развитие. Он также был сторонником либерализма, так как рассматривал свободу идеологической, политической и экономической деятельности человека как предпосылку и для экономического роста, и для политической стабильности.

В период между двумя мировыми войнами некоторые исследователи начали использовать марксистскую теорию развития для сравнения социальных процессов в Европе и Азии. Маркс предложил шесть главных хронологических фаз исторического развития. Эта фазовая классификация была основана на способе, которым правящие классы приобретали богатство или «прибавочный продукт». В египетских и месопотамских речных культурах это осуществлялось через бюрократию, которая эксплуатировала крестьян посредством налогов и принудительного труда; с точки зрения Маркса, все люди были рабами под бюрократической властью жрецов [Wittfogel 1957: 377].

Основной задачей бюрократов было строительство и обслуживание ирригационных систем. Последующие фазы привнесли соответственно право владеть рабами, землей и капиталом как частной собственностью, которая стала основой эксплуатации в западноевропейских обществах. Однако в статье, озаглавленной «Британское владычество в Индии», Маркс утверждал, что индийское общество все еще было на стадии «азиатского способа производства», когда британцы начали колонизировать страну в XVIII столетии, и предположил, что эта система производства существовала бы неопределенно долго, если бы не прибытие британцев [Elster 1970:45]. С точки зрения Маркса, это также применимо к Китаю и к другим азиатским речным культурам.

В чем тогда заключаются причины различий между социальным развитием Западной Европы и Китая? По этому вопросу самые выдающиеся исследователи в рамках данной традиции Виттфогель, Нидхэм и Балаш дают свои объяснения в русле традиционной марксистской модели. Начиная с так называемых «производительных сил», которые синонимичны технологии, они движутся к «производственным отношениям», или отношениям собственности, и отсюда — к по- литическому/структурному и идеологическому развитию.

Сельскохозяйственная технология в великих речных культурах отличается от любой другой. В древние времена по крайней мере половина сельскохозяйственного производства Китая зависела от ирригационных систем или регулирующих паводок каналов [Wittfogel 1931: 291-300; ср.: Stover 1974:144-145], и источники проясняют, что сотни тысяч крестьян и заключенных преступников одновременно направлялись для строительства рвов и каналов [Balazs 1967: 18-19; Yang 1964:18-19; Stover 1974:157]. Крестьяне и землевладельцы были, таким образом, вынуждены принять существование сильной государственной власти, способной к организации этих работ. Именно поэтому китайские государственные служащие — мандарины — достигали такого господствующего положения, которое было бы полностью исключено в Европе [Wittfogel 1957: Chps.

2, 3; Balazs 1967: 169-171].

По этой же причине представители государства имели возможность препятствовать праву частной собственности способами, которые очень отличались от тех, что были возможны в Европе. Земля время от времени конфисковывалась и раздавалась крестьянам. Очевидно, мотивом было стремление гарантировать, чтобы сборщики налогов

®


®

Рис. 263. Альтернативная теория роста капитализма Макса Вебера проиллюстрированная развитием Китая и Европы

могли взимать максимально возможную часть сельскохозяйственной прибыли [Wittfogel 1957: 228 ff.; Balazs 1967: 200-201]. Право на торговый капитал и прибыль было еще менее охраняемым, по сравнению с правом торговать землей. Через обширную систему государственных монополий и лицензий мандарины могли обеспечить себе значительную часть прибыли от торговли солью, чаем, алкоголем и другими товарами. Налогообложение было произвольным, и, согласно Балашу, сборщик налогов мог конфисковать существенную часть капитала торговца, чтобы покрыть собственные расходы [Balazs 1967: 229; Balazs 1964:61].

Развитие китайского государства отличается от западноевропейского вследствие того, что не было никаких конституционных ограничений власти императора и мандаринов [Wittfogel 1968: 88-95]. Поэтому Виттфогель назвал свою главную работу «Восточный деспотизм: сравнительное исследование тотальной власти». Как говорилось в отношении Вебера, это также имело решающее значение для экономического развития. Юрисдикция мандарина над гражданским процессом не была подчинена писаному закону. У китайских купцов поэтому не было ни гарантии того, что контракты будут соблюдаться, ни защиты от произвольного государственного вмешательства, которыми обладали их коллеги в Европе. Поэтому для первых было менее заманчиво реинвестировать торговый капитал или улучшать экономическую эффективность производства. Китайские купцы использовали значительную часть своего капитала, чтобы получить государственную должность или земельную собственность, которая давала более надежный доход и более высокий социальный статус. Балаш указывает, что торговля, рынки и городская жизнь в Китае переживали период своего самого значительного роста с 750 до 1250 г., иными словами, в период, когда китайская государственная власть была наиболее слабой благодаря тому, что иные народы оккупировали северную часть страны [Balazs 1964: 64, 78].

В своем семитомном труде «Наука и цивилизация в Китае» Джозеф Нидхэм исследовал связь между политической властью и идеологией. Его главное заключение: приблизительно с 0 года н.э. до XV столетия китайская технология была более эффективной, чем европейская. В конце этого периода европейцы заняли лидирующие позиции в технологической области, одновременно развивая современные методы естественных наук [Needham 1969: 190-191]. С точки зрения Нидхэма, фактором, который позволил европейцам занять лидирующие позиции, была специфическая природа классовых отношений в их обществе. По его мнению, современные естественные науки потребовали сочетания теоретической и практической работы, которое было найдено только в торговом классе. В китайском обществе купцы находились под эффективной опекой мандаринов [Needham 1969:185-186]. Соответственно китайская философия и религия различали материю и идею таким образом, что начало и развитие современной технологии и естественных наук было невозможным [Needham 1969: 176, 187].

В Европе, с другой стороны, тот факт, что сельское хозяйство требовало дождей, а не значительных ирригационных систем, создал основание для совершенно иного общества. Европейские землевладельцы в большей степени могли обходиться без сильной государственной власти. Власть правящих классов — рабовладельцев, сквайров и капиталистов — в европейских обществах была основана на правах частной собственности. В отличие от китайской системы, государственные служащие в Европе были просто представителями сквайров и капиталистов. Европейское дворянство и граждане политически самоорганизовывались в различных советах дворян, муниципалитетах, сословных советах и парламентах. Эти ассамблеи санкционировали законы и постановления, которые ограничивали власть государства и государственных служащих и регулировали отношения между индивидами или обеспечивали их выполнение. Как уже отмечалось, конституционных ограничений власти императора и мандаринов в Китае не существовало, и при этом не было никаких писаных законов, касающихся гражданских дел. Как выразился Нидхэм, только в Западной Европе буржуазия преуспела в том, чтобы пропитать общество своей идеологией до такой степени, которая сделала возможным усовершенствование современной технологии и науки [Needham 1969:176,187].

Совсем другая теория была предложена К. Э. Айресом, учеником Торстейна Веблена. Его теория довольно подробно обсуждается Джоан Робинсон [Robinson 1962]. Объяснение Айресом экстраординарного развития Западной Европы имеет отношение к ее географическому местоположению как «пограничного региона».

Это такой регион, который вынужден переживать вторжения. Это пространство, в которое прибывают различные народы из иных и более древних цивилизаций. Они приносят с собой инструменты и материалы, семена, плодовые деревья и вино, свой скот и оборудование, свои способности в ремесле и умение обрабатывать камень и дерево, так же как свои традиции строительства домов и других конструкций. Они также приносят с собой свои старые верования и «ценности», свои нормы и образы жизни. Однако эти традиции теряют часть своей важности в новой среде пограничных регионов. Тщательное соблюдение субботы и правил языка по определенным причинам менее важны в пограничном регионе, чем «дома» [Ayres 1944: 107, 133].

Далее он утверждает, что сочетание прежних способностей — нечто напоминающее нам о теории преимущества отсталости — и открытых, свободных условий предоставило западным европейцам преимущество, которое давало им возможность совершить великие открытия и начать промышленную революцию. Айрес также представляет несколько примеров того, как важные открытия в науке и технике следовали из сочетания инструментальных средств из другого региона с местными традициями — синтеза недавно привнесенной культуры и того, что уже существовало в регионе. Согласно Айресу, великие открытия, в частности, могут быть приписаны объединению средиземноморской культуры, с ее традициями дальней морской торговли, с традициями судостроения викингов:

«...Викинги пересекали Атлантику на судах, которые были намного меньшими и, хотя и превосходными, намного менее крепкими, чем те, которые преобладали повсюду в Средиземноморье. Это было возможно, потому что их суда создавались для использования в бурных морях и были поэтому обшиты внахлест и имели относительно большую осадку... Суда, которые начали пересекать океаны к концу XV столетия, были сочетанием этих двух типов... Это сочетание почти неизбежно стало запаздывающим результатом общего культурного слияния и общего технологического развития» [Ayres 1944:143].

Иными словами, Айрес представляет объяснение, очень отличающееся от объяснения Маркса или Элвина. Он подчеркивает уникальность раннего и устойчивого развития Западной Европы, которое происходило не благодаря капиталу или труду, но благодаря «свободной пограничной области» и «открытому объединению культур», которое произошло там. Такие пограничные регионы также существовали в других местах, но у них не было «уникального сочетания» факторов, существовавшего в Европе.

В своей книге «Экономическая и социальная история Средневековой Европы» Айрес также обращается к Анри Пирену, который затрагивал подобные идеи: «Западная Европа была в самом буквальном смысле пограничной областью средиземноморской цивилизации» [Ayres 1944:133].

Как будет отмечено, марксистская попытка объяснить, почему современный капитализм и промышленная революция зародились в Западной Европе, а не в Китае, основана на классовых принципах. В Китае правящий класс был классом мандаринов, создавших структуру общих политических условий, которые не стимулировали инвестиции в торговлю и технологию. Правящий класс в Европе основывал свою власть на правах частной собственности, первоначально на рабов, затем на землю и, наконец, на капитал. Он заботился о создании благоприятных политических условий для торговли и промышленности. 

<< | >>
Источник: под ред. С. У. Ларсена. Теория и методы в современной политической науке: Первая попытка теоретического синтена. 2009

Еще по теме Всеобщность и проверяемость. Критика:

  1. Всеобщность и проверяемость. Критика
  2. Всеобщность и проверяемость. Критика
  3. Всеобщность и проверяемость. Критика
  4. Всеобщность и проверяемость. Критика
  5. Всеобщность и проверяемость. Критика
  6. Всеобщность и проверяемость. Критика
  7. Всеобщность и проверяемость. Критика
  8. Всеобщность и проверяемость. Критика
  9. Всеобщность и проверяемость. Критика
  10. Всеобщность и проверяемость. Критика
  11. Всеобщность и проверяемость. Критика
  12. Всеобщность и проверяемость. Критика
  13. Всеобщность и проверяемость. Критика