<<
>>

§ 6. Национализм и консерватизм

Русский консерватизм первой четверти XIX в. в значительной мере содержал в себе националистические тенденции. В этом отношении он был не уникален. По всей Европе на смену космополитизму эпохи Просвещения пришли идеи национальной самобытности.
Одним из главных течений европейской мысли начала XIX в. был романтический национализм, основателем и выразителем которого стал И. Г. Гердер, в конце XVIII в. утверждавший, что всякая культура должна быть основана на национальности и что истинный носитель национального характера - простой, не тронутый космополитизмом народ. Чтобы познать его, нужно изучать его фольклор, предания, язык. Такой национализм противостоял рационализму и космополитизму наполеоновской Франции и осуждал вредные последствия Просвещения для нравственного состояния выс ших слоев. При этом принцип монархии и сословных привилегий обычно не оспаривался1302. Идеологически национализм начинает формироваться в России (при том, что само слово «национализм» еще не использовалось) в начале XIX в. в кругах «русской партии». А. Л. Зорин полагает, что именно в поэзии литераторов-«шишковис- тов» периода наполеоновских войн происходит «открытие» нации как единого народа. Это был именно национализм, воспринимающий нацию как единое политическое тело, как некий национальный субстрат, существующий поверх сословных и классовых барьеров. В Российской империи национализм возник практически одновременно с консерватизмом. Галлофобия (неприятие всего французского, начиная от мод и заканчивая идеологией Просвещения) обусловила на первых порах специфические особенности русского консервативного национализма. Это была консервативно-националистическая реакция на поведение нации, разрушившей «алтари» и «троны» и в глазах остального мира выступившей символом революционности и якобинского террора. Несмотря на достаточно острое реагирование консер- ваторов-националистов на появление польского, еврейского, позднее - остзейского вопросов, вызов со стороны этих национальностей воспринимался в начале XIX в.
не так болезненно, как со стороны бонапартистской Франции. Франция воспринималась в консервативно-националистическом дискурсе как воплощение «мирового зла». В связи с появлением слухов о планах Александра I о восстановлении государственности Польши, Н. М. Карамзин счел своим долгом в записке «Мнение русского гражданина», написанной 17 октября 1819 г., выразить позицию русских консерваторов по польскому вопросу. С точки зрения Карамзина, восстановление Королевства Польского входит в противоречие с «законом государственного блага России», согласно которому русские цари клянутся «блюсти целость своих держав». Карамзин готов согласиться с тем, что Екатерина II поступила «без законно», разделив Польшу. Но Александр I поступил бы «еще беззаконнее, если бы вздумал загладить ее несправедливость разделом самой России». Русские «взяли Польшу мечом», и это, подчеркивает Карамзин, «наше право, коему все государства обязаны бытием своим, ибо все составлены из завоеваний». Император не может «с мирной совестью» отнять у Российской империи Белоруссию, Литву, Волынию, Подолию, «утвержденную собственность России», ставшую таковой еще до воцарения Александра I1303. Всякое усиление Польши опасно, ибо «поляки никогда не будут нам ни искренними братьями, ни верными союзниками. Теперь они слабы и ничтожны: слабые не любят сильных, а сильные презирают слабых; когда же усилите их, то они захотят независимости, и первым опытом ее будет отступление от России». Восстановление Польши «будет падением России, или сыновья наши обагрят своею кровию землю польскую и снова возьмут штурмом Прагу»1304. Таким образом, Карамзин, как и все консерваторы, выступает с позицией территориальной целостности и неприкосновенности России. Никаких других альтернатив подобной позиции в консервативном мировоззрении нет. Записка Карамзина предельно ясно и ярко отражала позицию консерваторов по польскому вопросу. Национализм церковных консерваторов носил несколько иной характер. Для них было характерно прежде всего неприятие всех иностранных и иноконфессиональных влияний, в которых усматривалась угроза православию.
Наиболее ярко подобный национализм выражен в воззрениях Фотия (Спасского). Фотий осуждал практику подражательства иностранцам русских дворян, их обычай воспитывать детей у иностранных воспитателей и проводить время за рубежом. Его оценки более суровы, резки и принципиальны, чем у светских консерваторов: «Воспитание и житие от старых до юных во всех почти благородных было чуждое истинного христианства. Все, оставив правила св. Отец, предания церкви, обычаи святые предков отцов своих, ни на что не взирая жили, будучи русские, как французы, немцы и другие иноверцы. Многие жили хуже неверных. За честь многие себе и за великое сокровище постав ляли в иностранных землях воспитание иметь и образование. Многие под разными предлогами в непотребстве все состояние проживали на теплых водах, или во Франции, или в Италии, или в Англии, где токмо роскошь и своевольство более действуют. Туда везли многие бесчисленные свои суммы, и тамо скан- чивали свое житие без веры, без благочестия, ядуще и пиюще < ...> спяще и веселищеся по вся дни светло. Многим знатным казалась родина нездорова, вредна, несносна; а потому к ней даже имели отвращение; многие, шатаясь с иностранными день и нощь, и в чужих краях даже на природном русском языке говорить не знали. Правительство же, на все обращая внимание, а на сие не обращало, видя явно, что как потоп от сего разврата вред разливался»1305. Особенно негативно Фотий относился не к французам, а к англичанам и евреям: «Льстивые иностранцы, а особенно англичане, сребролюбием недугующие, и жиды всеми хитростями из недр отечества вытаскивали злато, сребро, все драгоценное, а довольствовались за это единою роскошью и модами»1306. В одной из записок, датированных 21 июля 1825 г., Фотий высказал свои опасения, что заведение в России международного иностранного банка, выдающего кредиты под залог имений, приведет к тому, что «имения наших бояр перейдут в руки иностранцев, а с иностранцами явятся в Россию и жиды», от которых «чрез несколько лет неминуемо будет нищета и беда государству».
«Если в обществе, учреждающем банк, - писал Фотий в своей записке, - есть и жиды, и будут они содержатели контор и управители, то без титла господ и помещиков жиды и прочие сделаются навсегда господами и помещиками, и лишь бы начало сделать теперь, а то все можно сделать со временем тайно и явно деньгами. Ничто так в убожество государство привести не может, как жительство христоубийц-жи- дов в государстве»1307. Англичан-«торгашей» Фотий не жаловал также и по религиозным соображениям, поскольку они в его глазах были в России «не токмо членами мнимо-благодетельных обществ, но даже и главных в оных пружинами: они были в Библейском обществе, в тюрьмах, промышляя торгами, развозили новоеретическое внушение писания в отдаленные краи России»1308. Конструирование консервативно-националистической традиции шло по нескольким направлениям. Во-первых, шла интенсивная разработка концепции самодержавия как проявления национального, самобытного русского духа. Наиболее ярким примером является записка «О древней и новой России» Н. М. Карамзина, с ее очевидными антинаполеоновскими, ан- тифранцузскими и антилиберальными акцентами. Самодержавная система политической власти, по Карамзину, держалась прежде всего на общепризнанных народом традициях, обычаях и привычках. Во-вторых, возвеличивались православная вера и церковь, которые жестко противопоставлялись всем неправославным христианским конфессиям и, в особенности, масонству. При этом в работах русских консерваторов-национа- листов православие выступало прежде всего как атрибут «русскости», средство национальной самоидентификации, а не как вселенская религия. В-третьих, русская история (исторический континуитет) рассматривалась как одна из основных опор национального (националистического) самосознания. Немалую роль в вызревании русского консервативного национализма сыграли языковые споры между «шишковистами» и «карамзинистами», носившие не только эстетический и филологический, но и политический характер. «Карамзинисты» ориентировались в своих поисках на разговорный язык элитарных салонов, французские языковые и культурно-поведенческие стереотипы, «шишковисты» же выступали за общенациональный язык, не только очищенный от иностранных слов и опирающийся на древнюю традицию, восходящую к церковнославянскому языку и древнерусскому литературному языку, но и тесно связанный с языком простонародья: крестьянства, купечества, духовенства, мещанства.
За языковым дискурсом «шишковистов» отчетливо просматривалась метафора единого органического национального целого. Народ, в духе общеевропейского национализма, отождествлялся ранними русскими консерваторами с государством, являлся своего рода body politic. Это была одна из исходных категорий, которыми ранние русские консерваторы оперировали в своих интеллектуальных построениях. Так, А. С. Шишков писал: «Воля небес судила каждому из нас порознь скитаться по лицу земли, когда бы не вложила в нас желанья составить общества, называемые державами или народами, и не повелела каждому из оных, размножаясь, жить под своим правлением, под своими законами. Люди без сих обществ были бы столько же злополучны, как без семейств и родства. Не было бы у них ни веры, обуздывающей страсти, исправляющей нрав и сердце; ни воспитания, просвещающего разум; ни общежития, услаждающего жизнь; ни могущества, величия и безопасности, проистекающих от совокупления воедино всех частных воль и сил»1309. Отдельный человек всецело принадлежал национальному целому, с его традициями, религией и пр. Консервативнонационалистическая трактовка общества, призванная легитимировать монархическую власть национальной волей, жестко противостояла космополитической трактовке человека1310. Обращение к мифологизированным прошлому России, нравственному опыту и обычаям, авторитету предков провозглашалось символической опорой культурно-политической программы Шишкова. В его изображении русское прошлое было преисполнено гармонии, существовавшей в отношениях как между людьми, так и между народом и властью: «Мы видим в предках наших примеры многих добродетелей: они любили отечество свое, тверды были в вере, почитали Царей и законы. Храбрость, твердость духа, терпеливое повиновение законной власти, любовь к ближнему, родственная связь, без- корыстие, верность, гостеприимство и иные многие достоинства их украшали. А где нравы честны, там и обычаи добры»1311. Думается, что подобная идиллическая картина являет собой полную «антагонистическую» противоположность консервативному восприятию революционной Франции.
А. С. Шишков, еще задолго до славянофилов, увидел в простонародье источник нравственных ценностей и традиций, уже недоступных «испорченным» высшим классам, хотя эта мысль не приобрела еще в «Рассуждении» классически-четких, славянофильских очертаний: «Мы не для того обрили бороды, чтоб презирать тех, которые ходили прежде или ходят еще и ныне с бородами; не для того надели короткое Немецкое платье, дабы гнушаться теми, у которых долгие зипуны. Мы выучились тан- цовать минуэты; но за что же насмехаться нам над сельскою пляскою бодрых и веселых юношей, питающих нас своими трудами? Они так точно пляшут, как бывало плясывали наши деды и бабки. Должны ли мы, выучась петь Италиянские арии, возненавидеть подблюдные песни? Должны ли о святой неделе изломать лубки для того только, что в Париже не катают яйцами? Просвещение велит избегать пороков, как старинных, так и новых; но просвещение не велит едучи в карете гнушаться телегою. Напротив, оно, соглашаясь с естеством, рождает в душах наших чувство любви даже и к бездушным вещам тех мест, где родились предки наши и мы сами»1312. Возвращаясь к вопросу об опоре на традицию, отметим, что Шишков осознавал невозможность возврата в прошлое, стремление к чему ему неоднократно приписывалось. К примеру, М. Г. Альтшуллер утверждает: «Шишков принципиально отвергал всякую идею развития России. Для него некое умозрительно сконструированное прошлое русского государства, некая утопия, лежащая в прошлом, представляется той идеальной системой, на которую современная ему Россия должна ориентироваться. Отвергая все реформы Александра I, Шишков настаивал на возвращении к утопическому прошлому, а значит, на сохранении тех исконных русских начал, которые существуют в современной жизни - от языка до самодержавия и крепостного права»1313. На самом же деле позиция Шишкова была достаточно реалистична, он лишь подчеркивал недопустимость негативного отношения к собственной традиции (что казалось ему одной из главных черт мировоззрения его оппонентов). Первая четверть XIX в. явилась важнейшим этапом в формировании русского консервативного национализма. Именно тогда были сформулированы основные концепты русского консервативного национализма: народ как единое органическое иерахически организованное целое, большая патриархальная семья, в которой главную роль играет воля царя, выражающая волю коллективного целого и опирающаяся на собственные, глубоко отличные от западных, национальные традиции. Такое целое не нуждалось в верховной власти народного представительства, ограничении власти самодержца конституцией, разделении властей, отмене сословных привилегий. Иначе говоря, русский консервативный национализм имел четко выраженную антиреволюционную, антилиберальную и антизападную окраску.
<< | >>
Источник: Минаков А. Ю.. Русский консерватизм в первой четверти XIX века. 2011

Еще по теме § 6. Национализм и консерватизм:

  1. Глава 16 Рынок и организация производства
  2. II.
  3. ТЕОРИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ эволюции П. Н. МИЛЮКОВА
  4. Идеология в современном мире
  5. 4, Газеты об антибольшевистском движении
  6. ОТ АВТОРА Несколько слов о втором издании ОЧЕРКОВ ИСТОРИИ РУССКОГО НАЦИОНАЛИЗМА. 1825-1921
  7. Идеология в глобализирующемся мире
  8. национальное строительство
  9. Глава 20 СОХРАНЕНИЕ НАРОДА
  10. Глава 1.ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИОГРАФИИ И ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЯ
  11. Г л а в а 2 ЗАРОЖДЕНИЕ РУССКОГО КОНСЕРВАТИЗМА (1801-1807 гг.)
  12. § 4. Консерватизм и масонство. Феномен правого масонства
  13. § 6. Национализм и консерватизм
  14. § 12. Влияние консерваторов на цензурную политику
  15. ИССЛЕДОВАНИЯ
  16. ГЛАВА IV Системно-комплексный подход в формировании концепции развития народов й их национальных характеров
  17. Глава XIX. Гучков
  18. Франкоканадская проблема в буржуазной историографии
  19. Политическое сознание и его типы