<<
>>

ГЛАВА 2. РОЖДЕНИЕ HOMO POLITICUS В РОССИИ

В результате институциональных изменений 1905-1906 гг. политическое поле в России перестало быть собственностью только одного лица - императора. В этой связи уместно указать на то содержание, которое вкладывалось в понятие политика в конце XIX в.
Согласно В. Далю, политика - это «виды, намерения и цели государя, немногим известные, и образ его действий при сем, нередко скрывающий первые». Политиком же считался либо «умный и ловкий (не всегда честный) государственный деятель; вообще скрытный и хитрый человек, умеющий наклонять дела в свою пользу, кстати молвить и вовремя смолчать», либо государственный преступник, выступавший против царя130. Многие представители высшей бюрократии, не принявшие новых правил политической жизни, резко противопоставляли политику и дело. Так, председатель медицинского совета профессор Сиротинин, выступивший 16 февраля 1917 г. на заседании думской комиссии о народном здравии, прямо заявил: «Я не политик, я всегда занимался лишь делом»131. На вопрос председателя Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства о том, какую разницу представители старой власти видели между делом и политикой, Б. В. Штюрмер, председатель Совета министров в 1916 г., путано ответил: «Одно есть программа: власть, которой каждый из нас в свое время присягал - царствующему монарху, и тем указаниям, которые он давал. А другое есть нечто новое, на что я не считаю себя способным. Я служил старому режиму, я считал, что этот режим нужно было поддерживать или, по крайней мере, не нападать на него. Я бы не примкнул к тому режиму, который стал бы существующее опровергать»132. Точнее и яснее выразился по этому поводу П. Н. Игнатьев, занимавший пост министра народного просвещения в 1915-1916 гг. Для него политика заключалась в «политических выходках и жонглерстве», а «реальная политика», то есть дело - в «культурной работе в толще народа»133. «Культурная работа в толще народа» - дело замечательное, если за этим, конечно, не угадывается традиционное для российской бюрократии противопоставление знания посвященного - народной темноте, менторского поучения - диалогу, таинства политики - ее открытости. Но в России начала ХХ в. уже наметилось превращение обывателя из объекта политического управления в системе неограниченной и самодержавной монархии в субъект политического процесса в системе дуалистической монархии, осознание им собственного политического интереса, его включение, пусть и ограниченное, в процесс принятия политических решений. Массовое политическое поведение в России приобретало черты участия в функционировании существующей системы, а не ее революционного низвержения. Впервые возможность высказать свои политические интересы была предоставлена населению Российской империи указом Правительствующему Сенату от 18 февраля 1905 г. Согласно указу подданным российского императора, «радеющим об общей пользе и нуждах государственных» разрешалось подавать в Совет министров «виды и предположения», касавшиеся «усовершенствования государственного благоустройства и улучшения народного благо- состояния»134. Следует отметить, что предоставленное право петиций вошло в противоречие с действовавшим законодательством. На это обратил внимание министр внутренних дел А.
Г. Булыгин во всеподданнейшем докладе 12 марта, особо отметив, что разработка и обсуждение проектов усовершенствования государственного устройства городскими думами, земскими собраниями, различными обществами и кружками является противоправным действием. Однако местные администрации оказались стесненными в своих репрессивных действиях тем, что последние могли быть восприняты как «ограничение монаршей милости». Данный доклад обсуждался на заседании Совета министров 21 марта, где большинство высказалось против каких-либо ограничений135. Подданные Николая II довольно живо откликнулись на возможность вступить в диалог с властью. В первую очередь это относилось к крестьянам, воспользовавшимся еще одной возможностью высказаться о своих земельных нуждах. Совет министров получил множество рекомендаций в отношении русско-японской войны и ее итогов. Конкретные предложения варьировали от идеи заманить противника вглубь Сибири поближе к зиме и победить его при помощи мороза до проекта строительства серии каналов, которые позволили бы военным судам проходить из Балтийского моря в Черное136. Вместе с тем, предложения «демократических» преобразований вызывали у властей специфический, полицейский, интерес. Показательна в этой связи история с адресом собрания присяжных поверенных одного из округов одесской судебной палаты. Адвокаты заявили о необходимости «отстранения показавшей свою несостоятельность бюрократии», предоставления населению основных гражданских свобод и образования представительного учреждения при министерстве внутренних дел. Николай II, ознакомившись с этим документом, начертал резолюцию: «Глупо и нахально». Против подписавших адрес было возбуждено уголовное преследование, прекращенное только после 17 октября 1905 г. 137. Институциональными формами активного политического участия для подданных российского императора являлись избирательные кампании в Государственную Думу и членство в политических партиях138. Следует отметить, что данными формами охватывалась незначительная часть населения. Так, в 1906-1907 гг. численность членов политических партий составляла примерно 0.5% всего населения Российской империи, а в 1917 г. - около 1.5%139. Неукоре- ненность партийного начала в политической жизни стала важным аргументом у противников всеобщего избирательного права на уже упоминавшемся заседании Совета министров в начале декабря 1905 г.: «Известно., что широкие массы населения принимают участие в выборах лишь с чужого голоса, следуя указаниям политических партий. Между тем таких партий у нас почти совсем не имеется, ибо подобные общественные организации сводятся пока лишь к небольшим кружкам единомышленников. Единственно же существующая сплоченно и организовано партия есть партия революционная»140. Однако частичная легализация партий и последовавшее в скором времени укрепление фракционного начала в деятельности Государственной Думы привели к институционализации партий как элементов системы дуалистической монархии. Формировавшаяся многопартийная система ярко отразила противоречивость новой политической системы в целом: в Таврическом дворце заседали и участвовали в принятии государственных решений представители не только легализованных партий, но и тех, принадлежность к которым влекла за собой уголовную ответственность141. В деятельности Государственного Совета, пусть и с меньшей четкостью, также прослеживалось развитие фракционного начала. Когда А. С. Ермолов накануне открытия заседаний реформированного Государственного Совета предложил в виду предстоящей «парламентской дея тельности» образовать партию центра, среди членов Совета по назначению «произошел переполох»142. Но уже в течение первого месяца работы верхней палаты произошло оформление парламентских групп: академической, правых и центра, а в начале третьей сессии выборы в постоянные комиссии Государственного Совета прошли по партийным спискам левых, центра и правых143. Изменение роли партий в системе дуалистической монархии может быть охарактеризовано высказываниями двух партийных активистов, принадлежавшим к противоборствовавшим направлениям. В январе 1906 г., выступая на II съезде кадетской партии, Л. И. Петражицкий отметил, что «теперешнее распределение у нас людей между партиями, в отличие от государств с укоренившимися конституциями, только началось, захватило, может быть, не более 1%, а может быть, и еще более микроскопическую долю народонаселения. Все прочие еще, говоря парламентским языком, “дикие", т.е. еще не захвачены ни одной из существующих партий; громадное большинство даже не знает программ или не ориентируется относительно их смысла и значения или, хотя и знает, но окончательного партийного крещения не восприняло»144. В марте 1913 г., выступая на IX съезде объединенного дворянства, В. М. Пуришке- вич заявил: «До 1905 г. мы не разделены были на политические партии, мы были в скверных отношениях, но политических течений и убеждений у нас не было, а с 1905 года мы перешагнули через эти ступени, и возвращение к старому невозможно. Все мы разбились на партии, может быть ни одна из них не устойчива, может быть произойдет целый ряд изменений, но, несомненно, люди разделились на политические партии, которые связывают теснее, чем узы крови»145. С другой стороны, именно партийная ангажированность общественных деятелей, с которыми П. А. Столыпин вел переговоры об их вхождении в состав правительства, вызывала опасения в среде бюрократии. А. Н. Шварц, министр народного просвещения в 1908-1910 гг., в письме к дочери 15 июня 1906 г. сетовал: «Столыпин, видимо из идеалистов. Теперь подбирает себе министров из союза 17 октября: Гучкова, Львова, Гейдена, а кое-кого, по- видимому, и из союза демократических реформ. Что из этого произойдет, не знаю, но особого доверия нет, потому что тянуть такие люди будут, без всякого сомнения, розно.»146. Кстати, и «приглашенный» А. И. Гучков рассуждал подобным образом: «Я осторожно относился к проведению на верхи элементов общественности; так, некоторые элементы ввести - это еще туда-сюда, но избави Бог образовать чисто общественный кабинет - ничего бы не вышло. У всех этих людей такой хвост обещаний, связей личных, что я опасался (особенно у людей, связанных с партиями)»147. Примечательно, что императрица Александра Федоровна после смерти Столыпина наставляла нового председателя Совета министров В. Н. Коковцова: «Не ищите поддержки в политических партиях, они у нас так незначительны. Мы надеемся, что вы никогда не вступите на путь этих ужасных политических партий, которые только и мечтают о том, чтобы захватить власть или поставить правительство в роль подчиненного их воле»148. В теории партий важное значение уделяется анализу проблемной ориентации политических партий. При этом проводится различие между неструктурными (общенациональными) и структурными проблемами, специфическими для определенных социальных групп149. Компаративистские исследования генезиса партий- ных систем не только указали на более ранний характер политических организаций, ориентированных на решение именно структурных проблем, но и позволили сформулировать концепцию социальных расколов как основного источника партийного строительства150. Архитекторы новой политической системы стремились максимально привязать ее к социальному рельефу тогдашней России. Не без колебаний был сделан выбор в пользу представительства интересов, а не сословий, как основы избирательной системы. Избирательный закон 6 августа/11 декабря 1905 г. предусматривал отдельное представительство крупных городов, многостепенные выборы (предварительная стадия для крестьян, рабочих и неполноцензовых землевладельцев; уездные съезды избирателей по разрядам; губернские избирательные собрания со смешенным составом выборщиков от всех курий), институт обязательного депутата, избиравшегося на губернских собраниях выборщиками только от крестьянской курии. Более последовательно принцип представительства интересов проводился при формировании Государственного Совета. Члены Совета по выборам представляли интересы короны, а состав выборных членов Совета заполнялся на основе корпоративного принципа: 6 членов избирались от духовенства православной церкви Синодом; 34 - от губернских земских собраний; 26 - от землевладельцев неземских губерний; 18 - от дворянских обществ; 12 - от торговли и промышленности; 6 - от Академии наук и университетов. Принцип представительства обособливал и противопоставлял различные группы населения друг другу, провоцировал их на политическое выражение узких, эгоистических, социальных интересов. При этом необходимо учитывать заметную произвольность в установлении норм представительства. Любопытное положение содержалось в объяснительной записке к проекту указа 11 декабря 1905 г. «Об изменениях и дополнениях Положения о выборах в Государственную Думу»: «Бытовые группы населения доводят до Государственной Думы своих представителей в том же примерно численном соотношении, в каком степень влияния этих классов проявляется в действительной жизни»151. О том, что получилось на практике, наглядно свидетельствуют данные по депутатскому корпусу Государственной Думы первого созыва. Так, дворяне, согласно переписи населения 1897 г., составляли 1.5% всего населения, а в Думе - 36.7%; крестьяне, соответственно, 84.2 и 45.5%; духовенство, соответственно, 0.5 и 3.3%. Избирательный закон 3 июня 1907 г. усилил сословный элемент в представительстве интересов. В соответствии с этим законом была перераспределена норма представительства выборщиков от каждой курии в губернских избирательных собраниях в пользу землевладельцев. Институт обязательных депутатов распространялся на все курии. Министр внутренних дел получил возможность разделять съезды избирателей по местностям уезда, национальному признаку, разрядам соответственно роду и размеру ценза, создавая тем самым преимущество средним землевладельцам перед мелкими, предпринимательским элементам перед городской интеллигенцией, русским и православным перед остальными. В результате дворяне в Г осударственной Думе третьего созыва уже составляли 49.9% депутатского корпуса, духовенство - 12.1%, а крестьяне - только 22.1%. Установленные законодателем «правила игры» обрекали политическое поведение избирателей на зависимость от их социальных интересов и положения. В этом же направлении оказывали свое воздействие и реальные условия социальной жизни в России. Феномен множественности партий в начале ХХ в. объяснялся, прежде всего, дробностью социальной структуры российского общества, многонациональным составом населения империи. Разорванность или расколотость российского общества в немалой степени была производной от процесса модернизации, получившего ускорение в результате Великих реформ 60 - 70-х гг. XIX в. На обширнейшей территории Российской империи процесс модернизации протекал неравномерно и неоднородно. Для исследования этих процессов был применен метод кластерного анализа типов и уровней модернизационного развития к 1907 г в 50 губерниях Европейской России152. Губернии сравнивались между собой по 10 признакам, в каждом из которых выделялись три уровня выраженности данного признака - высокая степень, средняя и низкая: - доля населения, занятого в промышленности, по отношению ко всему населению, как отражение социальных последствий промышленного развития в условиях первичной индустриализации (низкая степень - от 0.1 до 6.5%, средняя - от 6.6 до 13.0%, высокая - более 13.0%); - численность городского населения как характеристика уровня урбанизации (низкая степень - от 0.1 до 8.2%, средняя - от 8.3 до 16.4%, высокая - более 16.4%); - доля частных земель в общем крестьянском землепользовании как отражение процесса разрушения традиционного уклада, базировавшегося на принципе сословности землевладения (низкая степень - от 0.1 до 11.1%, средняя - от 11.2 до 22.2%, высокая - более 22.2%); - доля вкладчиков в сберегательные кассы, отдельно в городах и сельской местности, по отношению ко всему городскому и сельскому населению, как характеристика вовлеченности населения в систему рыночных отношений (соответственно, низкая степень - от 0.1 до 13.3 и от 0.1 до 1.7%, средняя - от 13.4 до 26.6 и от 1.8 до 3.4%, высокая - более 26.6 и 3.4%); - доля неместных уроженцев в составе населения (внутренняя иммиграция) и проживающих вне пределов губернии, в которой родились (внутренняя эмиграция) как показатели уровня социальной мобильности (соответственно, низкая степень - от 0.1 до 5.2 и от 0.1 до 6.5%, средняя - от 5.3 до 10.4 и от 6.6 до 13.0%, высокая - более 10.4 и 13.0%); - доля грамотных в составе всего населения как отражение культурных сдвигов в обществе (низкая степень - от 0.1 до 15.3%, средняя - от 15.4 до 30.6%, высокая - более 30.6%); - доля грамотных среди женского населения и доля девочек, обучающихся в школах как отражение готовности общества к инновациям (соответственно, низкая степень - от 0.1 до 9.1 и от 0.1 до 17.0%, средняя - от 9.2 до 18.2 и от 17.1 до 34.0%, высокая - более 18.2 и 34.0%). Данные признаки, прежде всего, свидетельствуют о ломке патриархальных стереотипов во взглядах на социальную роль женщин в крестьянской среде. Обращает на себя внимание количество полученных групп, что свидетельствует о явной неравномерности и неоднородности процесса модернизации, следовательно, о расколотости социального пространства Европейской России между двумя полюсами - Вятской и столичными губерниями. Полученные результаты позволяют выделить три типа модер- низационных процессов в начале ХХ в., являвшихся одновременно отражением различных стадий в развитии этих процессов. Тип, который можно условно определить как «центр модернизации», включает в себя 5 губерний - Курляндскую, Лифляндскую, Московскую, С.-Петербургскую и Эстляндскую. Перечисленные губернии являлись лидерами отечественной модернизации, пройдя на тот момент наибольшее расстояние по пути от традиционного общества к индустриальному. Противоположностью столично-прибалтийскому выступает тип, условно определяемый как «периферия модернизации». Данный тип объединяет 8 губерний - Вологодскую, Воронежскую, Вятскую, Казанскую, Олонецкую, Симбирскую, Тамбовскую и Уфимскую. Эти губернии отличались негородским и неиндустриальным характером развития. Они представляют собой пример того, как приспосабливалась и изменялась (была вынуждена приспосабливаться и изменяться) аграрная глубинка под воздействием импульсов, шедших со стороны «центра модернизации». Модернизацион- ные возможности данного типа демонстрируют показатели Новгородской губернии. Будучи негородской и неиндустриальной губернией, она отличалась относительно высокой степенью развития частного крестьянского землевладения и благосостояния сельского населения, средним уровнем социальной мобильности и определенной открытостью для культурных инноваций. Между «центром модернизации» и «периферией модернизации» расположились остальные губернии Европейской России. С наибольшей полнотой характерные черты, особенности и промежуточные результаты отечественной модернизации в начале ХХ в. нашли свое выражение в 7 губерниях - Виленской, Киевской, Курской, Орловской, Саратовской, Тульской и Харьковской. Ближайшие перспективы губерний, для которых были свойственны сред ние уровни урбанизации и индустриализации, показывает пример Ярославской губернии с ее сравнительно высокой степенью развития частного крестьянского землевладения и благосостояния населения (как городского, так и сельского), его повышенной социальной мобильностью и культурной развитостью. Социальные различия между выделенными типами оказывали влияние на политическое поведение населения этих губерний. Наивысшей электоральной активностью отличалось население губерний, входивших в «центр модернизации». Так, во время третьей избирательной кампании в столично-прибалтийских губерниях приняло участие в уездных съездах уполномоченных от волостей 93.3% избирателей, в уездных съездах землевладельцев - 36.4%, в первых съездах городских избирателей - 50.6%, во вторых съездах городских избирателей - 43.4%. Существенно ниже была электоральная активность населения «периферии модернизации», соответственно - 93.0, 42.0, 38.0, 32.8%. В губерниях «промежуточного» типа электоральная активность населения характеризовалась «промежуточными» показателями, прежде всего, среди городских избирателей, соответственно - 84.7, 45.9, 41.3, 34.7% 153. Избиратели «центра модернизации» отличались не только высокой электоральной активностью, но и сформировавшимися партийно-политическими ориентациями. Здесь, по данным С.- Петербургского телеграфного агентства, 78.2% выборщиков в губернских избирательных собраниях являлись членами тех или иных партий. В губернских избирательных собраниях «периферии модернизации» этот показатель составлял 23.9%, а в губерниях «промежуточного» типа - всего 19.6%154. Об устойчивости политических пристрастий в «центре модернизации» свидетельствует и то, что в губернских избирательных собраниях консервативно настроенные выборщики оказывались в меньшинстве. Так было и на вторых, и на третьих думских выборах. Известно, что наибольшей консервативностью отличались выборщики от землевладельческой курии. Но даже избирательный закон 3 июня 1907 г. не привел к усилению позиций консерваторов среди землевладельцев. На выборах в Государственную Думу второго созыва землевладельцы в столично-прибалтийских губерниях провели в выборщики 15.8% консерваторов, а в третью - немногим больше - 16.0%. Примерно схожей была ситуация и с политическим выбором крестьянских избирателей. На зимних выборах 1907 г. крестьяне провели в выборщики 15.5% консерваторов, а на осенних - 23.6% (в том и другом случае «поднимали» уровень консервативности исключительно московские аграрии). Как правило, избиратели «центра модернизации», аграрии и горожане, ориентировались на либеральные ценности, отчасти - на социалистические155. Иным был расклад политических сил на выборах в «периферии модернизации». Обращает на себя внимание разнонаправленность политических пристрастий горожан и аграриев. Городские избиратели отдавали предпочтение оппозиционно настроенным выборщикам - левым либералам и социалистам. Политические ориентации сельских избирателей были существенно умереннее. Более того, крестьяне и землевладельцы также голосовали по-разному. Если землевладельцы на выборах во вторую Думу провели выборщиками 45.4% консерваторов, а в третью - 54.5%, то крестьяне - соответственно, 24.3 и 27.1%. Консервативный настрой был характерен для избирателей в губерниях «промежуточного типа». Крестьяне на выборах во вторую Думу провели в выборщики 35.7% консерваторов, а в третью - 37.4%, землевладельцы - соответственно, 56.9 и 69.7%. Избиратели первых городских съездов осенью 1907 г. провели в выборщики 44.9% консерваторов. И только избиратели вторых городских съездов поддержали оппозиционные силы. Для определения влияния различных социокультурных признаков на политический выбор избирателей был применен метод множественной регрессии. В данном случае метод множественной регрессии позволяет оценить влияние таких факторных признаков, как этнический и конфессиональный состав населения губерний Евро пейской России, уровень его грамотности и благосостояния, особенности экономического и социального развития (всего выделено 38 факторных признаков) на результирующий признак (процент выборщиков, принадлежащих к тем или иным политическим партиям, блокам, направлениям, избранных уездными куриальными собраниями осенью 1907 г.). Анализ полученных результатов показал, что именно выделенные признаки модернизационного развития в своей совокупности могли оказывать наибольшее влияние на политический выбор уездных избирателей. Чем выше в той или иной губернии были уровни развития промышленности, социальной мобильности, благосостояния населения, его общей грамотности и готовности к культурным инновациям и чем меньше было развито частное крестьянское землевладение, тем больше было оппозиционно настроенных выборщиков в общем составе губернских избирательных собраний. В частности, в тех губерниях, для которых был характерен наибольший контраст между обеспеченностью горожан и обездоленностью сельских тружеников, шансы социал-демократов и со- циалистов-революционеров заручиться поддержкой крестьян были наиболее велики. И напротив, чем ниже были уровни развития промышленности, социальной мобильности, благосостояния населения, его общей грамотности и готовности к культурным инновациям, чем сильнее было развито частное крестьянское землевладение, чем пестрее был национальный состав населения, тем больше было консервативно настроенных выборщиков в губернских собраниях. Однако только институциональными формами включенность населения в политическую жизнь не ограничивалась. Выборными делами и деятельностью Государственной Думы интересовались не только те, кто получил избирательные права, мероприятия, устраивавшиеся политическими партиями, посещались не только их членами. Современники оставили многочисленные свидетельства рождения человека политического в тогдашней России. Увлечение политикой было действительно повальным и не зависело от возраста и социального статуса. По воспоминаниям профессора Н.И. Кареева, «партийность вносилась всюду, где ей не было места. Например, в студенческих комиссиях по заведованию столовыми члены должны были быть от всех партий, как будто, положим, в составлении меню обедов могли проводиться принципы эсдеков, эсеров, кадетов и т.п. Партийность проникала в среднюю школу. Пришла ко мне один раз депутация от учеников Ларинской гимназии с приглашением прийти на их митинг для защиты кадетской программы. Все пришедшие ее сторонники были крайне удивлены, когда я решительно отказал им в просьбе, конечно, указав и на свои мотивы. “Но, - возражали мне, - приходят же к нам, например эсдеки”... Политика вторгалась в 1905 и 1906 годы всюду: многие члены Академического союза. думали о принятии резолюций по аграрному и рабочему вопросам; по представлению некоторых членов кадетской партии в высшей школе профессора и студенты, принадлежавшие к партии, должны были объединяться; партийность овладела подростками и в средней школе. Одним словом, профессиональные отношения, научные интересы, педагогические требования - все это должно было идти на буксире кадетской политики»156. Историк Н. П. Анциферов, в 1906 г. бывший гимназистом в Киеве, вспоминал: «Мы выбегали за утренними газетами, ловили вечерние. Речи депутатов читали от начала до конца, иногда вслух. Все увлекало нас. Даже вождь правых граф Гейден, мирнообновле- нец, казался симпатичным своей корректностью и деликатностью формулировок»157. Дочери генерал-адъютанта при Александре III и Николае II Л. Л. Вяземской (в замужестве Васильчиковой) на всю жизнь запомнились заседания первой Думы: «Я очень часто бывала на заседаниях с двумя моими друзьями, сестрами Мусиными- Пушкиными, как и я, страстно интересовавшимися политикой. обстановка и волнительная атмосфера, в которой проходили заседания, была часто много интереснее и значительнее самих речей»158. Заполучить вожделенные билеты, дававшие публике право посещать думские заседания, было делом далеко нелегким. Та же самая Вяземская не пропустила ни одного заседания, «обещавшего быть интересным», благодаря знакомству с приставом Государственной Думы К. Н. Гирсом. Начальник канцелярии Государственной Думы Я. В. Глинка впоследствии вспоминал: «Интерес публики к заседаниям Государственной думы был огромный. Обширные помещения Таврического дворца не могли вместить толпы, жаждущей получить пропуск на заседания. Очередь стояла от Литейного проспекта до Таврического дворца. Дома мне не давали также покоя. Курьеры, лакеи осаждали записками насчет билетов от разных высокопоставленных лиц»159. Спрос рождал предложение, и некоторые депутаты из крестьян занялись бизнесом, зарабатывая на продаже входных билетов, например, по полицейским данным, депутат второй Думы от Воронежской губернии крестьянин С. П. Балычев «редко бывал в Думе, а билет свой продавал посторонним лицам и выручал за это ежедневно 25-50 рублей»160. Если еще совсем недавно рядового подданного императора от власти отделяли непреодолимые расстояния («до царя далеко.»), то уже в ноябре 1905 г. простой крестьянин из Курской губернии А. П. Колупаев посылает председателю Совета министров С. Ю. Витте письмо, содержавшее следующее предложение: «Сделайте меня губернатором самой непокойной губернии и предоставьте мне право два-три исправника прогнать да с десяток земских начальников под суд отдать там, а с городовыми, стражниками, урядниками и приставами уже и совсем не церемониться, и я ручаюсь головой, что губерния та в один месяц станет покойной самой»161. Все в большей степени политизировалась деятельность органов местного самоуправления. Главное управление по делам местного хозяйства министерства внутренних дел, вероятно, уже с конца 1905 - начала 1906 г. стало проявлять интерес к политическим ориентациям гласных губернских земских собраний, составляя справки-таблицы «Сведения о принадлежности к политическим партиям руководящего большинства гласных в земских собраниях» и «Своды сведений о ходе выборов земских гласных» на трехлетия 1906-1909, 1909-1912 и 1912-1915 гг.162, подразделяя гласных на «правых», «умеренных» и «левых». Чиновники, составлявшие справки, особо подчеркивали остроту партийной борьбы на земских выборах 1906 г., когда в них приняли участие даже закоренелые абсентеисты163. Новым явлением городской жизни стали «Общества обывателей и избирателей». Первое общество, объединившее жителей Нарвской части Петербурга, возникло в конце 1906 г., а к концу 1908 г. подобные организации действовали во всех частях столицы империи. Согласно уставам, цели «Обществ обывателей и избирателей» включали в себя содействие городскому благоустройству, ознакомление членов обществ между собой для более сознательного выбора гласных в городскую думу и.т.п.164 В скором времени центральным вопросом, обсуждавшимся на собраниях обществ, стал вопрос о необходимости изменения положения о выборах в гласные городских дум. В марте 1909 г. сенатор Э. А. Эрштрем по поручению общества Литейной части приступил к разработке данного положения165. Во многом подобная активность объяснялась влиянием либеральных политиков, входивших в состав обществ Петербурга. Так, в «Обществе обывателей и избирателей Казанской части» заместителем председателя был член Государственной Ду мы первого и второго созывов В. Д. Кузьмин-Караваев, секретарем - Л. А. Велихов, будущий депутат Думы четвертого созыва, в деятельности общества Василеостровской части активно участвовал бывший министр народного просвещения И. И. Толстой, ставший впоследствии городским головой Петербурга. Влияние оппозиционных партий на деятельность аналогичных обществ в других городах России отмечали в своих отчетах губернские должностные лица. Так, начальник Красноярского жандармского управления не сомневался, что учрежденное в городе «общество примет чисто политический характер и займется проведением в Городскую Думу лиц исключительно левого направления». Смоленский губернатор, сообщая, что в состав руководства местного общества вошли лица, «принадлежащие к так называемым прогрессивным партиям», предполагал с «некоторой уверенностью., что деятельность Комитета и Общества избирателей не ограничится обсуждением лишь пользы и нужд города и перейдет на политическую почву». О «бесполезности» таких объединений горожан из-за их «узкопартийного» характера рассуждал в своем отчете пензенский губернатор. Диссонансом прозвучало мнение эстляндского губернатора, полагавшего, что деятельность подобных обществ была бы полезной, если бы в них «соорганизовались. все партии»166. В 1910 г. вследствие циркуляра министерства внутренних дел деятельность «Обществ обывателей и избирателей» была прекращена. «Второе дыхание» открылось у столичных светских салонов, все более и более превращавшихся в политические салоны. Наиболее влиятельными из них были салон К. Ф. Головина, участники которого составили костяк первого правого политического союза - «Отечественного союза», салон князя В. П. Мещерского, где «подбирались министерские кандидатуры и подготовлялись реакционные мероприятия»167, салон К. К. Арсеньева, превратившийся в центр координации земских и внеземских либеральных сил168, а также салоны А. А. Бобринского, А. В. Богданович, С. С. Игнатьевой, С. Д. Шереметева. Достаточно подробно деятельность влиятельного в 19141916 гг. политического салона Б. В. Штюрмера описал в своих показаниях Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства бывший товарищ директора департамента полиции С. П. Белецкий. Политический салон Штюрмера, объединявший видных деятелей российской правой, по словам Белецкого, был «обставлен хорошо и хозяйственно; вначале он состоял из небольшого кружка его личных хороших знакомых по фракции и членов государственного совета и некоторых сенаторов, но затем общественный и политический интерес к кружку увеличился; салон. начал приобретать значительное влияние и к его голосу стали прислушиваться; число членов кружка с каждым заседанием возрастало и иногда в зале даже не хватало места для приглашенных». Для налаживания связей с провинцией Штюрмер приглашал приезжавших в столицу губернских предводителей дворянства, губернаторов и священнослужителей. Заседания обычно проводились в воскресные или праздничные дни. Участники салона постановили не приглашать в свои заседания «министров правого направления», чтобы «не стеснять их публичным подчеркиванием влияния на них разных решений кружка и не стеснять себя в обмене взглядов, могущих иногда принять форму критического обзора программных действий того или другого министра». Однако Штюрмер делал исключение для министра внутренних дел Н. А. Маклакова, которого иногда приглашали в числе личных знакомых жены хозяина салона, собиравшихся в соседней с залой гостиной. На заседаниях салона обсуждалась роль Г осударственной Думы и Земгора, как «кадров общественной оппозиции существовавшему государственному строю», их связи с армией, настроения населения империи в связи с «антидинастическим движением и правительственными мероприятиями», взаимоотношение военных и гражданских властей, положение в Польше, Финляндии, Галиции и т.п. Деятельность салона сделала Штюрмеру имя политического деятеля, стоявшего на страже охраны монархических устоев и в немалой степени способ ствовала его назначению председателем Совета министров в январе 1916 г.169 Новым явлением столичной жизни стали политические клубы. Инициатива создания первого такого клуба принадлежала председателю Петербургской городской думы М. В. Красовскому170. Ходатайство о разрешении открытия клуба было подано в мае 1905 г., а 14 октября (т.е. еще до появления Манифеста 17 октября) устав Клуба общественных деятелей был зарегистрирован171. Председателем Совета старшин клуба был избран Красовский. Первое заседание клуба состоялось 3 ноября. Согласно уставу, клуб учреждался с целью «объединить общественных деятелей и облегчить им возможность в кругу своих членов обсуждать возникающие в государственной жизни вопросы, а также общественные нужды и пользы»172. С декабря 1905 г. обсуждение в клубе социальнополитических проблем России велось в специально организованных постоянных секциях: дела окраин; внешняя политика; Государственная Дума, администрация, земства, города; крестьянский и аграрный вопросы; рабочий вопрос; торгово-промышленные вопросы; юстиция; народное просвещение; военное дело; пути сообщения, почта, телеграф; текущие события и текущая пропаганда. Помимо предпринимателей, членами клуба являлись представители высшей бюрократии, деятели культуры и науки, столичные журналисты. Руководство клуба стремилось вовлечь в орбиту своего влияния провинциальных общественных деятелей, близких по своим взглядам к Союзу 17 октября173. К марту 1906 г. число членов клуба превысило 600 человек. Кадеты открыли свой клуб 24 апреля 1906 г. Инициатор создания клуба князь Д. И. Бебутов вспоминал, что «целью клуба пред полагалось больше сближать избирателей с депутатами, выяснять и направлять настроение общества, иметь возможность в каждом данном случае давать нужные мандаты своим депутатам, равно как депутатам иметь возможность разъяснять избирателям, что делается в Думе и как происходит законодательная работа. Клуб предполагался общероссийским, чтобы дать возможность всем приезжающим со всех концов России быть членами клуба и иметь свободный в него доступ. Клуб, хотя и кадетский, но членом клуба мог быть всякий, левее кадетов стоящий»174. По словам члена ЦК кадетской партии А. В. Тырковой-Вильямс, кадетский клуб с его неприхотливой обстановкой, но с хорошим и дешевым буфетом, пользовался большой популярностью: «Все хлопоты доставались на долю нескольких кадетских дам. Они вели хозяйство, принимали гостей, находили и привозили докладчиков. Заправилами были М. А. Красносельская и Л. И. Жижиленко. В устройстве еженедельных докладов им помогала А. С. Милюкова. Доклады читали не только на политические, но и на литературные и общие темы. В клубе рядовые кадеты имели возможность встречаться с теми, кто вел партию, кто отвечал за нее, чьи речи разносились по России, вокруг кого копилось живое сочувствие миллионов. А полководцы общались со своими солдатами, что тоже очень важно»175. Иначе расставил акценты в воспоминаниях о клубе В. А. Оболенский: «Кадетский клуб помещался в самом аристократическом квартале, на углу Сергиевской и Потемкинской улиц. Там всегда было людно, и публика, среди которой преобладали богатые петербургские евреи, была нарядной», что шокировало «демократических кадетов», крестьяне, увидев эту публику, заявляли: «Господская партия» и уходили176. Вслед за кадетами собственные клубы стали создавать и другие политические партии, включая социал-демократов. Человек политический для того, чтобы быть активным субъектом политического процесса, нуждается в постоянном получении новой информации по интересующим его вопросам. Важнейший канал получения такой информации - политическая журналистика. Поэтому рождение “homo politicus” в России не заставило долго ожидать и появления новой разновидности отечественных журналистов - парламентских репортеров. Среди них почти не было журналистов с состоявшимся именем - это был новый набор, и «за одиннадцать лет думские журналисты сумели создать себе в русской прессе место и видное, и выгодное, свои заработки довели до размеров, раньше неслыханных»1. Быстрее всего расходились именно те газеты, которые давали наиболее полную информацию о происходящем в Думе. Пример тому - сытинское «Русское слово», отводившее целые страницы информации о Государственной Думе и побившее все рекорды своими тиражами. При Думе было аккредитовано 62 российских периодических издания и 31 - иностранное. Отечественные репортеры создали общество думских журналистов («бюро печати»), председателями которого избирались В. В. Светловский, М. М. Федоров, А. А. Пиленко, аналогичное объединение журналистов, аккредитованных при Государственном Совете, возглавлял Л. М. Клячко (Львов). Вопрос о допущении журналистов на заседания Государственной Думы весьма эмоционально обсуждался на Петергофском совещании в июле 1905 г. Граф А. П. Игнатьев, противник публичности в деятельности Думы, четко обозначил свою позицию: «Если их допустить, то все, что будет происходить в заседаниях, тотчас же будет оглашаться в печати». Ему возражал Н. С. Таганцев, говоривший о невозможности сделать заседания совершенно негласными, если в них участвуют сотни лиц. Князь А. А. Ширинский- Шихматов в качестве компромиссной меры предлагал предоставить председателю Думы право разрешать присутствие в ее заседаниях «представителям лишь известных органов печати, а не всех». Но никто из участвовавших в совещании не смог что-либо убедительное противопоставить доводам дворцового коменданта Д. Ф. Трепова: «С точки зрения надзора гораздо лучше разрешить присутствие в заседаниях Думы представителям печати, нежели их туда не пускать. Если печати не разрешить иметь своих корреспон- дентов в Думе, то, несомненно, редакции газет найдут средство иметь своих сотрудников среди членов Думы, которые будут, однако, оставаться неизвестными. Предпочтительнее допустить представителей печати в заседания Думы, ибо тогда они станут известными, и будет известно, с кого в случае надобности взыскивать». Подобный полицейский подход полностью удовлетворил Николая II177. Политика мощно вторгалась и в культурную жизнь страны. 1905-1908 годы - период расцвета отечественной политической сатиры. За это время на территории Российской империи увидели свет сатирические журналы не менее 429 наименований178. Политические события в координатах человека политического суть элементы повседневности и наряду с другими обыденными явлениями достойны и серьезного отношения, и ироничного: «Теща и октябристы, телефон и Государственная Дума, трамвай и зубная боль, граммофон и усиленная охрана, праздничные визиты и смертная казнь - таковы, наряду со многими другими явлениями нашей жизни, темы современной юмористики»179. Жанра политической сатиры не чурались известные деятели культуры. Активно сотрудничали с подобными изданиями художники А. Бенуа, И. Грабарь, Б. Кустодиев. Большинство шаржей знаменитой портретной галереи высших сановников журнала «Адская почта» в 1906 г. было написано Б. Кустодиевым. Талантливые авторы, выделив одну деталь в портрете того или иного деятеля, превращали ее в символ этого человека, и уже не требовалось изображать его лицо полностью. Наиболее ярким примером подобного подхода является знаменитый «комикс» П. Трояновского «Бой усов», в котором «усы кольцом» символизировали П. А. Столыпина, а «усы торчком» - председателя Государственной Думы второго созыва Ф. А. Головина. На серии картинок были запечатлены разные моменты этого боя, намекающие на столкновение правительства с Думой. «Бой усов» заканчивался победой «усов торчком», а «усы кольцом» приобретали жалкое подобие мочала. Политические деятели становились героями и литературных произведений. Отечественные авторы смело, правда, не столь же талантливо, пошли по пути известного английского политического романиста А. Троллопа, который в свои произведения, наряду с вымышленными героями, вводил и живых политиков, использовал в тексте цитаты из их выступлений. К числу таких произведений в России можно отнести неоконченную пьесу М. Горького «Конституция», «романическую оперу» А. Амфитеатрова «Влюбленная Дума, или Аскольдова могила на новый лад», роман В. П. Мещерского «У власти», поэму в стихах В. М. Пуришкевича «Законодатели», «современный роман-хроника» Н. Ерлыкова «Министр», фантазию В. Дорошевича «Премьер: Завтрашняя быль» и др. Фантазия В. Дорошевича, опубликованная в 1907 г., начиналась со слов: «А. И. Гучков стал министром-президентом», а под словами героя Дорошевича о его программе: «Акт 17 октября. Я выучил его наизусть. Как “Верую”. Это вся моя программа. Все, с чем я пускаюсь в плаванье. Мой компас. Мой метр. Мне предлагают сделать то-то, - я примеряю: подходит к акту 17 октября. Да - отлично; нет - отвергаю»1, - мог подписаться и сам лидер октябристов. В театре «Кри- вое зеркало» Л. Андреев представлял сатирическую миниатюру «Прекрасные сабинянки», направленную своим острием против непоследовательности кадетов, а также водевиль «Конь в Сенате», в котором с горькой иронией высмеивалась деятельность Государственного Совета и Государственной Думы четвертого созыва. Политика не только предлагала сюжеты для театральных постановок, она сама все более становилась похожей на театральное представление, обращенное к публике, более того, представление, в которое зрители вовлекаются и становятся его участниками180. Едва ли не нотки, характерные для театрального критика, прослеживаются в воспоминаниях А. В. Тырковой-Вильямс о митингах революционной поры 1905-1906 гг.: «Митинговая игра увлекала новизной, кипеньем слов и мыслей, небывалой еще формой общения со знакомыми, полузнакомыми, совсем незнакомыми людьми. Русские люди говорить любят и умеют. Но одно дело разговаривать в гостиной, в студенческом кружке, на палубе волжского парохода, другое дело произносить речи с эстрады, где разговорщики, приподнятые даже физически над толпой, чувствуют, как она следит за их жестами, улыбками, за выражением их лиц, а не только за их словами и мыслями. Слово, произнесенное с эстрады, иначе раздается, отражается, толкуется. От ораторов, как от актеров, льются волны, исходит эмоциональная заразительность, между ними и слушателями устанавливается связь, создающая сходность мыслей и чувств, которая может дорасти до политического созвучия. Толпа следит за человеком на трибуне, но и он, с трибуны, следит за ней, ловит оттенки и переходы ее настроений. Владеть толпой, дер жать в руках ее настроение, чувствовать как ваше Я накладывает печать на этих людей, - это тонкое наслаждение»181. Об особенной важности слова в тогдашней политической жизни России говорили не только оппоненты власти, но и ее сторонники: «В стране, привыкшей тысячу лет молчать; в стране людей убежденно косноязычных, словно боящихся звона и блеска, изящества и красоты; в стране выработавшей себе какой-то аскетический идеал неумения и чревоползания в речах, охотно отождествляемый с солидностью и добродетельностью, - вдруг наступили новые, неведомые дотоле условия государственной жизни. Для спасения затравленной власти оказалось недостаточным обычное скрипение перьев. Потребовалась речь»182. Для многих современников был очевиден ораторский талант Столыпина. После его первого выступления в Думе 9 июня 1906 г. «в оппозиционной прессе между строк чувствовалось удивление, что министр - и вдруг обладает даром слова и умением держать себя на кафедре»183. Журналист А. А. Башмаков в статье, написанной в день похорон председателя Совета министров, особо подчеркивал, что тот был первым из министров, который удачно совершал «государево дело» посредством слова184. Весьма часто парламентарии, обладавшие даром слова, удостаивались от своих соратников и оппонентов соответствующих определений, лестных и не вполне: Ф. А. Родичев - «оратор Божьей милостью», «народный трибун», «праздный болтун»; Н. Е. Марков - «курский соловей»; В. М. Пуришкевич - «корифей слова». А. С. Сти- шинский, один из лучших ораторов в Государственном Совете, произносил свои речи «вдумчиво, обстоятельно, логично и местами с заметным подъемом, за что заслужил от злоязычного Говорухи (М. Я. Говорухи-Отрока - И К) наименования “эротичного” оратора»185. Думские крестьяне переделали фамилию депутата первого созыва Я. Я. Тыниссона в «Тянивсон». Его речи были «содержательны, но необыкновенно длинны, а трескучий монотонный голос нагонял сон». Когда он поднимался на думскую трибуну, в зале общих собраний «подымался шум от выходивших в кулуары депута- тов»186. Даже в полицейских отчетах, содержавших данные об избранных членах Государственной Думы, весьма часто содержались характеристики ораторских способностей. Так, по сообщению начальника московского охранного отделения, речь Ф. А. Головина не отличалась «особой глубиной и убедительностью», в связи с чем предсказывалось, что он «вряд ли может играть в Думе особо выдающуюся роль»187. Действительно, своими речами Головин во второй Думе не прославился, впрочем, от председателя Думы и не требовалось выступать с трибуны. В мемуарах политических деятелей начала ХХ в. при характеристике думцев почти обязательно присутствуют рассуждения об их манере говорить. Депутат второй Думы Н. М. Иорданский, вспоминая Ф. И. Родичева, отметил, что тот был «оратор-трибун, демагог, но его demos должен был остро чувствовать только политическую, а не социальную правду. Он чувствовал острую ненависть к деспотическому правительству и мог говорить очень сильные речи, полные гнева. Он каждое слово бросал, как молот. Во время речи он мог сам вдохновляться и заряжаться своим красноречием. Иногда он делал паузы, когда он выковывал свои жгучие фразы. Он краснел и дрожал. На свежего человека, никогда его не слышавшего, он производил впечатление человека, как бы в каком-то ненормальном состоянии, даже пьяного, недаром правые хулиганы иногда ему кричали с мест: “Должно быть, из буфета пришел!”». Другой бле стящий кадетский оратор В. А. Маклаков, по словам Иорданского, «умел действовать на чувства своей задушевностью и искренностью. Часто у него это было искусственным приемом. Он мог говорить очень убедительно и трогательно даже о том, в чем вовсе не был убежден. Он говорил совершенно свободно, видимо, многое экспромтом, тут же творя на трибуне. Успех его речей был громадным. Он мог действовать и держать под обаянием своей речи не только центр, но и весь правый сектор Думы». Особый успех имела речь Маклакова против военно-полевых судов, выдвинувшая его «в ранг первых ораторов... Гр. Бобринский, несколько опомнившийся, возмущенно говорил, что таким ораторам, привыкшим гипнотически воздействовать на присяжных заседателей в судах, нельзя говорить с политической трибуны и гипнотически влиять на “законодателей”». Выделял в депутатском корпусе Иорданский и В. В. Шульгина, который «говорил умно своим тихим голосом, но его речи представляли такие кружева, в которых было тонкое остроумие, не бьющее, но больно жалящее. По существу его речи были возмутительны, хотелось плюнуть ему в лицо, но у него нельзя отнять сильного ораторского таланта, если бы не слабость голоса»188. Член Государственного Совета А. Н. Наумов, характеризуя М. А. Стаховича, особо подчеркивал, что он «обладал даром красноречия, а главное, пылким темпераментом, который действовал на аудиторию, пожалуй, даже сильнее, чем сущность его речей. Мне лично не нравились его выступления по самой манере его говорить каким-то слегка гнусавым и опять-таки чрезмерно самоуверенным тоном. На многих он производил восторженное впечатление, особливо на дамскую среду, носившую его на руках и, надо думать, создавшую ему в свое время репутацию “неотразимого оратора”»189. Особое внимание уделял в своих воспоминаниях ораторскому таланту коллег-парламентариев депутат первой Думы В. А. Оболенский. По его словам, речи М. М. Винавера были «блестящи по форме и насыщены содержанием. Все в них было четко, выпукло и убедительно. Он с необыкновенной легкостью умел затушевывать в них слабые стороны защищаемого им положения и направлять мысль слушателей на их сильные стороны. Чрезвычайно обходительный в личных отношениях, умевший, если нужно, незаметно польстить своему собеседнику и поиграть на слабых струнах его души. Винавер был незаменим в переговорах с другими политическими группами, в особенности с левыми. Своей тонкой диалектикой он добивался совершенно удивительных результатов, заставляя своих противников сдавать позицию за позицией и при этом внушая им, что не они ему, а он им уступил». В Ф. Ф. Кокошкине Оболенского удивляло сочетание косноязычия с «большим ораторским дарованием»: «Он не мог правильно произносить почти ни одной согласной буквы: не только картавил на “р”, совсем не произносил “л”, вместо “г” - “д”, вместо “к” - “т”. А все же был одним из лучших русских ораторов». Отдавал должное Оболенский и своему политическому оппоненту графу П. А. Гейдену, который был «заикой и заикался смешно. Но, несмотря на это, его умные и содержательные речи, иногда блестевшие тонкой язвительностью и всегда с корректным, хотя и убийственным для противников, юмором, выслушивались Думой с огромным вниманием. Даже социал- демократы относились с уважением и любовью к благородному и стойкому старику»1. Правда, те из политиков начала ХХ в., кто не осознали, что «условия государственной жизни» изменились, либо сами не обладали ораторскими способностями, относились к парламентской многословности крайне отрицательно, презрительно называя Думу «говорильней». Так, член фракции националистов в Думе четвертого созыва А. А. Ознобишин, имевший «врожденную антипатию к многоговорящим людям» и убежденный в том, что «кто много говорит, тот мало делает», в своих воспоминаниях отметил: «Большую роль в Государственной Думе сыграл так называемый “дар красноречия”, дар опасный, дар случайный, дар вредный, дар, вводивший неопытных людей в заблуждение. Обыкновенно кафедра Государственной Думы занималась теми членами думы, которые обладали таким “даром” или специализировались в нем, благодаря своей прежней профессии, в большинстве случаев адвокаты, профессора. Рядовые члены думы, таким даром не обладавшие, вполне естественно стеснялись выступать публично с речами на кафедры Думы. Это было бы еще полбеды, но главная беда была в том, что члены думы из крестьян, да и не только из крестьян, но и многие другие, были убеждены, что даром красноречия обладают только умные и честные люди, и поэтому верили этой красноречивой болтовне, ассимилируя красноречие с умом. Стоял ли на кафедре Милюков, подносящий слушателям красивые фразы с соответствующими жестами и остановками для регулярного дыхания и проглатывания слюны. Стоял ли на кафедре душевно больной Керенский, сыпящий словами как из пулемета и оплевывающий внизу сидящих стенографов брызжущим фонтаном своей ядовитой слюны, - рядовые члены думы в простоте душевной, восторгались и завидовали такому красивому словоизвержению и находили, что все слышанное есть святая истина. Трудно было устоять против красноречия, оно слишком било по нервам, усыпляло совесть и затмевало разум. Правда, через два-три года пребывания в Думе и рядовые члены думы сумели разобраться в красноречии, (кто, конечно, этого хотел) и понять, что за этими красивыми речами часто таится не ум, а глупость, не любовь к отечеству, а зло, корысть и клевета, а главное - жажда власти»190. В политике наряду со словом особое значение приобретали жест и внешность. С. А. Муромцев, первый председатель в истории Государственной Думы, осенью 1905 г., когда и выборы в саму Думу еще не были объявлены, уверенный в своем избрании на эту должность и мысленно репетировавший эту роль, советовался во время обеда в «Эрмитаже» с Ф. А. Головиным: «Как Вы думаете, как следует председателю закрывать заседание Думы в случае возникновения такого беспорядка, когда слов председателя не будет слышно? Надеть на голову цилиндр - нереально. Мы почти не носим цилиндр. Надеть котелок - смешно. Я думаю, что надо председателю просто сойти с кафедры. Очевидно, без председателя заседания нет». Тогда же Муромцев заговорил и о костюме председателя - о сюртуке более скромном, чем «обыкновенный модный сюртук», который должен был быть достаточно свободным и длинным. На первое заседание после своего избрания председателю, по мнению Муромцева, надлежало явиться во фраке191. И Муромцев остался верным утвержденному им же самим сценарию. На первое после избрания председателем Государственной Думы заседание он явился «во фраке, торжественный и величественный, председательствовал так импозантно, что один крестьянский депутат сказал умиленно: “Словно обедню служит”»192. Именно Муромцев ввел в обычай председателей Государственной Думы представляться императору по случаю своего избрания «во фраке и без орденов», что должно было, по его мнению, «подчеркнуть независимость от Государя»193. С началом деятельности Государственной Думы и реформированного Государственного Совета новые требования стали предъявляться и к министрам. Так, хозяйка известного столичного салона А. В. Богданович сетовала в своем дневнике 28 февраля 1906 г. по поводу назначения А. П. Никольского руководителем Главного управления землеустройства и земледелия: «Он - дельный, умный, но скромный, а теперь надо, чтобы министры были нахалы, иначе их заклюют. Министру надо уметь выказать авторитетность, самоуверенность. Фигура его тоже будет ему мешать, у не го такая скромная наружность»194. Министр путей сообщения Н. К. Шаффгаузен-Шенберг-Эк-Шауфус, «плохо владевший речью, терявшийся при всяком резком нападении и отвечавший на него с нескрываемым раздражением», просил П. А. Столыпина освободить его от выступлений в Государственной Думе, так как он «убедился в своей полной неспособности убеждать» Думу в сложных и спорных деталях дела: «Неужели же и сами Вы, Петр Аркадьевич, не видите, что Вам нужен другой сотрудник по ведомству путей со- общения»195. В скором времени Шаффгаузен был уволен в отставку. В связи с предполагавшейся отставкой Столыпина во время министерского кризиса в апреле 1909 г. курсировало множество слухов о его возможном преемнике. В интервью газете «Речь» один из министров (царский министр дает интервью популярной оппозиционной газете! - И К), оценивая кандидатов, в первую очередь обращал внимание опять-таки на их ораторские способности. По его мнению, В. Н. Коковцов «хотя и не дурной оратор, но очень нетерпимый человек. Да и самое ораторство его таково, что он, заслушавшись себя, может наговорить чего и не следует», а А. В. Кри- вошеин «просто не умеет говорить. Какой же это премьер без язы- ка»196. Новые реалии политической жизни потребовали и новых способов репрезентации и популяризации самого Николая II как «демократического монарха». Публичность политического действия с участием императора непосредственно связана с началом деятельности Государственной Думы и реформированного Государственного Совета и впервые нашла выражение в торжественном приеме Николаем II членов законодательных палат 27 апреля 1906 г. в Георгиевском зале Зимнего дворца. Как публичные политические мероприятия следует рассматривать и масштабные празднования двухсотлетия Полтавской битвы, столетия Бородинского сражения и трехсотлетия Дома Романовых, в рамках которых, по мнению Р. Уортмана, Николай II вступал в конкуренцию с Государственной Думой и стремился «преподнести себя в качестве единственного предмета национальных чувств»197. Благодаря растиражированным юбилейным рублям с профилем императора, первым почтовым маркам с портретами русских царей, различным сувенирам с изображениями членов царской семьи, кинохронике, запечатлевшей Николая II и его семейство в общественной и частной жизни, русская монархия «стремительно. вступила в современную эпоху массовой рекламы», а образ императора стал частью «культуры по- требления»198. Рождение в России феномена человека политического требовали укрепления и расширения институциональных форм участия населения в политическом процессе, подключения к нему аутсай- дерских социальных групп, усвоения ценностей политической культуры гражданского типа. Для этого, конечно, необходимо было время, быть может, те двадцать лет спокойной работы, о которых мечтал П. А. Столыпин. Но этого времени не было, над миром дамокловым мечом нависала тень Великой войны. Не было и последовательности в деятельности правительственной власти по укоренению основ конституционного устройства. Между тем, человек политический не может удовлетвориться только наделом на политическом поле, который согласен предоставить ему правящий класс. Как в случае с аграрными волнениями крестьян, человек политический в какой-то момент решительно разрушает искусственные заграждения и самовольно распахивает то политическое поле, которое, как он полагает, принадлежит ему по праву и справедливости.
<< | >>
Источник: Кирьянов И.К.. Российские парламентарии начала ХХ века: новые политики в новом политическом пространстве. 2006

Еще по теме ГЛАВА 2. РОЖДЕНИЕ HOMO POLITICUS В РОССИИ:

  1. Глава 5. РОЖДЕНИЕ «СОЮЗОВ»
  2. ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ТРЕТЬЕ РОЖДЕНИЕ БУЛАТА
  3. I. HOMO FABER
  4. Глава V РОЖДЕНИЕ И ДЕТСТВО
  5. 9.4. HOMO CONSOMMATUS - ЧЕЛОВЕК ПОТРЕБЛЯЮЩИЙ
  6. Глава 12 Рождение либерального символа веры
  7. Глава пятнадцатая ТАЙНА ВОСКРЕСЕНИЯ И СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОГО РОЖДЕНИЯ
  8. ГЛАВА 10. РОЖДЕНИЕ КУЛЬТУРЫ И ИСКУССТВА В ПЕРВОБЫТНОМ ОБЩЕСТВЕ
  9. БУДУЩЕЕ HOMO SAPIENS В КОНТЕКСТЕ СОВРЕМЕННЫХ АНТРОПОЛОГИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ И РАЗВИТИЯ ВЫСОКИХ НАУЧНЫХ ТЕХНОЛОГИЙ Мороз А.Я.
  10. Глава 13 Рождение либерального символа веры (продолжение): Классовые интересы и социальные изменения
  11. ОТКУДА ТЫ ВСЕ-ТАКИ ВЗЯЛСЯ, HOMO SAPIENS SAPIENS?
  12. Глава 3. Когда совместная работа мешает творчеству Рождение нового группового мышления и сила работы в одиночку
  13. Глава 3 Население России
  14. ГЛАВА 17, в которой приводятся на память скудные сведения из жизнеописания Старца Исидора, о месте его рождения, о дальнейшей его жизни и о тех духовных воздействиях, которым подвергался Старец