<<
>>

Брантинг679

В скромной квартире вождя шведских социалистов собралось порядочно народу. Вечер был в честь приехавших из Германии тамошних социалистов. Присутствовали на нем шведские друзья Брантинга, во главе с Ашбергом, и некоторые члены русской колонии3.
Было просто, радушно, уютно. Ашберг играл на скрипке, кое-кто пел. Но хозяин дома быль озабочен и даже удручен. Днем было заседание Ригстага, на котором он произнес пламенную пацифистскую речь, потом было шествие по городу стройных рядов местных рабочих, к которым Бран- тинг обратился тоже с пламенной пацифистской речьюс. Социалисты шествовали по улицам Стокгольма как дисциплинированные солдаты — ни одного лишнего возгласа, ни малейшего беспорядка. На меня это шествие «врагов буржуазии» произвелой впечатление не то маскарада, не то оперетки. «Враги», т.е. буржуазия и пролетариат, относились друг к другу с величайшей предупредительностью и уважением. Ни один полисмен не вмешался в демонстрацию, закончившуюся возгласами в честь короля. В памяти моей встали шествия петербургских социалистов в день объявления русской конституции (17-го окт[ября] 1905 г[ода]) и в день открытия первой Государственной] думы. Сердце мое сжалось, и я не без горечи заметил Брантингу: — Однако ваши социалисты вымуштрованы не хуже ваших солдат. — А как же иначе? — удивился Брантинг. — Такие социалисты не опрокинут буржуазного строя. — Буржуазный строй сам себя опрокидывает. В этом его трагедия. Уединившисье вечером в кабинете хозяина1, мы продолжили этот разговор. a Зачеркнуто: посольства во главе с Неклюдовым. b Далее зачеркнуто: видимо с Далее зачеркнуто: говорили немецкие гости социалисты. d Далее зачеркнуто: странное е Перед этим зачеркнуто: На вечере у Брантинга мы f Далее зачеркнуто: Брантинга — Вы чем-то озабочены, дорогой г[осподин] Брантинг? Кажется, день прошел складно. Ни одного замешательства. Мой радушный хозяин склонился еще ниже. — Да, да! Здесь, в Стокгольме, да и во всей Швеции, слава Богу, еще нет замешательств. А там, на фронтах и в тылу, во всей Европе с ее 350 млн людей — разве не одно сплошное замешательство?! И разве это не. удар по социализму?! — Крах социализма, — неосторожно вырвалось у меня. Брантинг судорожно выпрямился11. Усталые глаза его сверкнули, длинные усы дрогнули, он воззрился на меня с недружелюбным удивлением. — Это слово я слышу теперь частоь. Сегодня его произнесли не раз в Ригста- ге, и даже сам Валенберг680 не удержался от злорадного торжества. Крах социализма! Крах самой живой, после христианства, идеи, крах всего будущего человечества! Ибо, что же у него еще впереди, если социализм рухнет? — Немецкое юнкерство! Вильгельм II, Бетман-Гольвег, Стиннес681. Меня подхватило раздражение. Хотя я и знал, чем мы обязаны Брантингу в деле шведского нейтралитета, знал его миролюбие и добрые чувства к России, но я знал также о его уверенности в победе Германии, о его германофильстве. И присутствие на этом вечере?: немецких социалистов, не сдерживавших своей гордости немецкими победами, меня уже прямо злило. Брантинг смотрел на меня с огорчением. — Я признаю за вами право так выражаться, — продолжал он, — ибо очевидность против нас. Но вы ошибаетесь по существу. Чем бы война ни кончилась, вторично социалисты не дадут себя увлечь, обмануть.
— Кто же их обманул?й Кто заставил их санкционировать величайшее на- силиеe над лучшими идеями человечества, над их собственной святая святых? Каутские, Жоресы, Вандервельды682 и, наконец, извините, вы сами здесь, — разве же это не была мировая сила, которая могла и должна была противостоять силе немецкого юнкерства?! А социалистические конгрессы, 2-ой интернационал?1 На них произносилось столько громких речей, покуда ружья еще не палили и кровь не лилась. Но с первыми выстрелами, с первой каплей крови, все было забыто. И ведь довольно было одной резолюции, одного приказа по рядам мирового социализма, чтобы массы солдат побросали ружья. Социализм упустил единственный момент в мировой истории, чтобы доказать свое raison d’etre75, свое господство над буржуазностью, подчеркнуть свое великое будущее. И этого уже не поправишь. Увлекшись, я не заметил, как мой собеседник бледнел и склонялся к столу. Я не заметил влажности его глаз, дрожания рук. — Вы забыли и о другой мировой силе, которая тоже могла остановить кровопролитие и не сделала этого. О католичестве, о римском Престоле! Папа ведь тоже мог проклясть войну. И миллионы католиков в Германии, Австрии, Франции тоже побросали бы ружья. Однако он этого не сделал. Брантинг выпрямился, на щеках его заиграл румянец. — Вы правы, момент в мировой истории упущен. Но он не последний, уверю вас: Накануне объявления войны, в этом самом кабинете, я говорил с вождями немецкого социализма. Мы решили войны не допустить. Я телеграфировал Жоресу, Вандервильду. Мы были в себе уверены. И вдруг все рушилось, как по мановению волшебного жезла. Те самые люди, что здесь заверяли меня в невозможности войны, через несколько дней в Берлине кричали ho^h кайзеру и ассигновали в Рейхстаге военные кредиты. Наваждение? Да, подлинное наваждение! Но я вам скажу причину его. У социализма есть враг сильнее буржуазии, капитализма и империализма. Враг этот — национализм. Сила этого врага в том, что он не становится лицом против нас, а идет даже иногда об руку с нами. Сила его в том, что он не привит внешними условиями жизни: неравенством, эксплуатацией, утеснением, что он не в мускулах и не в мозгах, а — в крови. Он носится вместе с кровавыми шариками как ядовитые микробы, и когда мускулы и мысль работают за нас, сердце работает против нас. Вот этого мы не учли. Но Рим это учел, и против этой сокрушительной силы чувства он не решился выступить. — Как же Вам, г[осподин] Брантинг, удалось справиться с этой сокрушительной силой здесь, в Швеции, где национализм шведский почти отождествил себя с национализмом германским? Ведь и вы, будем откровенны, не лишены этой заразы. Вы очень любезны и великодушны к нам, русским. Ваш дом нам открыт, и ваше сердце болеет нашей болью. Но ведь те, что сидят там, в гостиной, ваши гости из Германии, ближе вашему сердцу, чем мы, и это не только потому, что они социалисты. Брантинг пожал мне руку. — Вы наблюдательны, мой друг. И Вы искренны. Спасибо! Я тоже буду искренен. Я люблю все народы. Англичане, французы, русские — разве это не цветы того же роскошного цветника человечества?! Разные, но одинако[во] прекрасные?! К русским у меня особое чувство любопытства и восхищения. Ваша история, ваш гений меня волнуют, как и история и гений Скандинавии. Но ваш режим! Он отталкивает меня как чума, как проказа. Я не вполне одобряю книгу моего друга Стефанса о России, но я понимаю его чувство оттолкновения от России. У меня этого чувства нет, но у меня есть чувство опасения. Я, извините, не верю вашему правительству и даже вашим свободолюбцам. Почему? Потому что у вас нет дисциплины мысли и чувств. Вы все немножко босяки Горького. Вы не обидитесь? Но вы чертовски талантливы и интересны. И я уверен, что в будущем человечества вы, пройдя через тяжкие испытания, которые я предчувствую, вы сыграете огромную роль. Англичане? Вы не раз делали мне честь, восхищаясь аристократичностью нашей расы. При всем моем демократизме, я тоже чувствую этот аристократизм, понимаемый как черта духовная, и горжусь им. С Англией нас связывает именно этот духовный аристократизм. Мы восхищаемся историей Англии, ее конституцией, оппозицией Его Величества, верностью традициям, мощью физической и проч. Но. это восхищение скорее умственное, чем сердечное. И оно лишено элемента некоего, свойственного и нам, мистициз ма, любопытства. В Англии нам все понятно. Мы преклоняемся перед Шекспиром; но нам ближе наши Ибсены, Гамсуны, Стриндберги. Франция? Это сложнее. С французами у нас ничего нет общего. Но именно потому Les extremites se touchenta. Французский гений нам всегда импонировал. И со времен Наполеона покорил. Мы долго шли на буксире Франции. Разорвала этот буксир родственная нам по крови Германия. С 70-х годов наши две культуры двигались локоть к локтю. В материальном отношении Германия нас далеко опередила. Но в духовном, пожалуй, мы идем впереди Германии. Во всяком случае, все великие идеи 19-го века мы впитывали в себя одновременно с Германией и разрабатывали их дружно. Мы стали германофилами не только потому, что наши воинская сила организована по образцу германской, что наша индустрия подражает индустрии немецкой и что материалистический рост Германии заворожил нас, — мы германофилы еще и потому, что у нас общая с немцами дисциплина духа и плоти и общи наши идеалы человеческого счастья. И что наши два национализма почти слитны. Этоь трудно понять. Но поверьте, не столько аристократизм и шовинизм толкает Швецию к выступлению на стороне Германии, сколько именно этот шведско-германский национализм. Обида Германии чувствуется у нас, как обида Швеции. Победы Германии празднуются как наши победы. Это ужасно для нашей политики в эти тревожные дни. Но это так. — И, тем не менее, вам удается удерживатьс ваш шведско-германский национализм в границах благоразумия. — В этом смысле наши социалисты искупаютй свою вину. Но нам помогаем король и наши политические враги. — Ибо ведь1 разгром Германии сгубил бы Швецию. Не так ли? Брантинг усмехнулся. — Германию разгромить нельзя. Ибо нельзя разгромить немецкий патриотизм и дисциплину. Баян
<< | >>
Источник: Колышко И. И.. Великий распад: Воспоминания.. 2009

Еще по теме Брантинг679:

  1. Н. И. Николаева НЕКОТОРЫЕ ИТОГИ АНТИАМЕРИКАНСКОЙ КАМПАНИИ В СССР В КОНЦЕ 40 - НАЧАЛЕ 50-Х ГОДОВ
  2. М.В. Лапенко РОЛЬ ДЖЕЙМСА ФОРРЕСТОЛА В ФОРМИРОВАНИИ АНТИКОММУНИЗМА В США
  3. Сборник статей. НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ 2001, 2001
  4. В.Г. Сироткин, Д.С. Алексеев СССР И СОЗДАНИЕ БРЕТТОН-ВУДСКОЙ СИСТЕМЫ 1941-1945 ГГ.: ПОЛИТИКА И ДИПЛОМАТИЯ
  5. Гладкий А. В.. Введение в современную логику. — М.: МЦНМО,2001. — 200 с., 2001
  6. Предисловие
  7. Введение
  8. Часть I. Простейшие законы и понятия логики
  9. Глава 1. Основные логические законы
  10. Глава 2. Понятие
  11. Глава 3. Предложение
  12. Часть II Строение предложений
  13. Глава 4. Множества и отношения
  14. Глава 5. Строение предложений и их символическая запись
  15. Глава 6. Начала логики предложений
  16. Глава 7. Начала логики предикатов
  17. Часть III Строение рассуждений
  18. Глава 8. Теория доказательства: пропозициональные правила