<<
>>

Глава XX. Суворин

Пятый час утра. Рабочий кабинет Суворина. Сквозь тяжелые, малинового бархата, гардины пробивается мутный петербургский рассвет. У заваленного письменного стола, спиной к нему, кутаясь в шелк дорогого халата, застыл волосатый и бородатый старик.
Лик патриарха, поза мецената, голос раскормленного дьячка. Старик вспоминает. Вспоминает он всегда в этот ночной час, на переломе дня и ночи, в предутренней тишине, предсказывающей грядущие шумы. Ибо только в этот час огромный суворинский дом в Эртелевом пер[еулке] — гнездо расплодившейся, когда-то нищей, а ныне богатой, когда-то бессильной, а ныне могучей семьи, — только в этот час перелома дня и ночи патриарх этой семьи, хозяин самой распространенной, влиятельной и богатой русской газеты, участвующей в управлении великой страной, безответственный, но всесильный, — только в этот час отдыха и правителей, и правимых, сильных и слабых, проскользнувший со дна русской жизни к верхам ее, талант, безобидная личинка, превратившаяся в скорпиона, захудалый учителиш- ка — в первого русского издателя и журналиста — любит вспоминать об этом чудесном превращении, смаковать его и бесшумно, нутром, смеяться над этим чудом. У Лермонтова: «По небу полуночи ангел летел»520. Если летел он над Эртелевым пер[еулком], то душу, которую он нес, здесь перехватили, ангельскую кротость вытравив внешней злостью. Вот о чем к закату ночи любит Суворин вспоминать. — Переезд на ялике с Васильевского острова стоил в ту пору 45 коп[еек]. А ездить приходилось ежедневно. Для моего бюджета это было много. Но когда на Невском, на набережной, на Морской я встречал на дорогих рысаках всемогущих олимпийцев, которых не сегодня-завтра насмерть ужалит мое перо, представляя их бессильное бешенство — всемогущим ощущал себя я, бедный учитель, ездящий на ялике, и ничтожными казались мне эти банкиры и сановники, ездящие на рысаках. О, жалить, насмерть жалить!... Единственная награда таланта, единственное право и наслаждение его. Молодость, бедность. И все такое. Если бы еще раз!... Голова патриарха с паучьим жалом падает на грудь. Бьет пять. Замирает музыка английских часов. С дубового резного потолка чинно светят дорогие люстры. Со стен, оклеенных под кожу, глядят дорогие картины. Мраморная Психея, стыдливо закрывая классическую грудь, показывает в зеркале классическую спину. У огромного, во всю стену, зеркального окна рассвет побеждает ночь. Строгие шкафы сверкают дорогими переплетами, мягко блестит лак красного дерева, чередуясь с золотом рам, искрится бронза дорогих безделушек, манят раскрытые объятия сафьяновых кресел, — все в этом пышном кабинете дышит барством, покоем. Только заваленный письменный стол странным диссонансом свидетельствует о труде. Когда трудится этот старец с патриархальной русской сединой, любящий ночные беседы? Когда наслаждается завоеванным кладом уюта, роскоши, красоты? В этом кабинете люди сменяют людей, не умолкает сочный голос старика, не перестают сверкать злые, умные, как два гвоздя, вбитые в огромный череп, глазки, и небольшой влажный рот-жало, то вбирается, то выбрасывается; то копит яд, то изливает его. Чего, чего не наговорено и не написано в этом дорогом кабинете! Сколько яду отсюда вылито! Сколько горя, слез, бешенства и лукавства сюда занесено! История великой страны, летопись дарованья и пошлостей великого народа — бурной и мутной рекой протекали через этот кабинет.
— Эка невидаль хороший фельетон написать, — говаривал Суворин, обидчиво вбирая свое жало. — Выпью десять чашек крепкого кофею, выкурю десяток сигар и напишу. Говорилось это обыкновенно около 1 часу дня, когда старик после бессонной ночи вставал и небрежно, хотя и жадно, просматривал груду свежих газет. Его гвозди-глазки имели свойство не видеть газетной пошлости и впиваться лишь в даровитое. Талант он ощущал издалека. На талантливую статью он налетал, как ястреб на пташку, и мгновенно взвивался с ней и пожирал ее. И таков был навык у этого человека, таков нюх, что в час-два он обламывал работу, на которую простому смертному надо было дни. вище самого злого и талантливого русского издателя, варился в соку жестоких российских нравов яркий русский талант. Еще будучи «незнакомцем», Суворин съютил плеяду, создавшую успех «Нов[ого] вр[емени]»: Буренина, Ге521, Жителя522, Сергея Атаву523 и друг[их]. Впоследствии к ним примкнули Амфитеатров, Сигма524 и, наконец, Розанов, Меньшиков. Наиболее типичным и талантливым был последний. Между Сувориным и Меньшиковым была постоянная ссора: оба презирали друг друга и оба преклонялись друг перед другом. Скрипя зубами, издатель гнул выю перед сотрудником. Меньшиков вогнал «Нов[ое] вр[емя]» в самую мрачную реакцию и человеконенавистничество. Но автоматическая способность меньшиковского таланта, необычная его гибкость заворожили старика: после каждого разрыва между ними старик брал свою палку и скакал в Царское Село, где жил Меньшиков, унижался, просил прощения. А Меньшиков каждый раз повышал построчные. С другими он был проще. Васеньке Розанову он, например, говорил: — Вы, Василий Васильевич, оболгали и Иисуса, и рыб (Розанов настаивал на рыбьем сладострастьи). Вы — путаник и сладострастник. И все такое. А фельетон ваш пойдет. Хоть я ничего в нем и не пойму. К Юрочке Беляеву525 — театральному критику, забравшему аванс за 5 лет, старик чувствовал особую слабость: — Денег? Не дам. пропьете. Вы вообще пьяница. И все такое. А фельетон пишите. И позлее. И швырял ему чек на 500 руб. Газета варилась ночью, под суворинским кабинетом. Снизу вверх и обратно метали гранки. Старик всем говорил, что не занимается газетой, не читает ее. Но ни одной строки не проходило без его санкции. Иные статьи его 5-6 раз летали между этажами, между редакцией и типографией: старик прикидывал и не решался. В критические моменты, когда воз увязал, старик брал палку и в халате, часов в 5 утра, спускался в редакцию. И начиналось: — Ты, Мишка (старший сын Суворина, официальный редактор «Нов[ого] вр[емени]»)526, осел. Стоеросовый. Вы, Розанов — юродивый. Вы, Егоров — пьяница. Чего вы мне суете эту жвачку? Не надоело? Бездарность, пошлость, гниль. Пошли вон!... Палка гуляла по воздуху, «таланты» разбегались, а маленький сын великого отца оправдывался: — Ты вечно ругаешься, папа. Чем я виноват? Ты сам велел, а теперь я осел. Так нельзя. Я уйду...Огород копать. В руках Лихачева «Нов[ое] вр[емя]» успеха не имело. Успех начался с момента, когда перекочевали в него ядовитые фельетоны «Незнакомца» (псевдоним Суворина) из коршевских «Пет[ербургских] вед[омостей]». Их читал весь Петербург. С Васильевского острова Суворин перебрался в шикарную квартиру на Итальянской. Ему удалось отделаться от Лихачева и привлечь в газету таких же нищих, как он, талантливых сотрудников. В ту пору на крайнем левом фланге русской печати был «Голос» Краевско- го и [«Русское слово», на крайне правом —] «Гражданин» с «Моск[овскими] ведом[остями]» Мещерского и Каткова. Суворин врезался между этими двумя полюсами, ядом своего таланта поливая тот и другой. Успех превзошел ожидания. Петербург и Россия захлебнулись суворинским ядом. (Каткова он называл «московской просвирней», Мещерского — «мышиным жеребчиком», Краевского — «Коробочкой»). Не проходило дня, чтобы в «Нов[ом] вр[емени]» не издевались над правой и левой Россией, взращивая семена оппортунизма. Октябризм только официально создал Гучков, подлинным основателем его был Суворин. И он первый пожал обильную от него жатву. Аудиторией «Нов[ого] вр[емени]» стала вся российская бюрократия и плутократия и та часть всероссийского дворянства и мещанства, которая искала ссуд, дел, наживы и вообще чаяла движения воды. В Эртелевом пер[еулке] был воздвигнут суворинский дворец и собственная типография. А тираж газеты перевалил за 50 тыс., чего в ту пору в России еще не бывало. («Голос» имел тиража 10 тысяч, «Русское слово» — 15 тысяч, «Гражданин» и «Моск[овские] вед[омости]» — по нескольку тысяч). Тут и началась трагедия Суворина. И эта трагедия, при росшем богатстве и именно вследствие его роста, не выпускала его из своих когтей до смерти. Силу и значение «Нов[ого] вр[емени]» понимали все русские правители, но ближе и лучше всех понял ее Витте. Между Сувориным и Витте установился роман. Презирая друг друга, они жить друг без друга не могли. Друг друга боялись и друг другом восхищались. Витте ухаживал и за другими газетами («Гражд[анин]», «Рус[ское] слово», «Биржевыми вед[омостями]» и проч.). Мещерскому он давал субсидии, Сытину налаживал издательство, Пропперу варганил биржевые аферы. Но только с Сувориным он сошелся вплотную. Ни афер, ни помощи в издательстве Суворину не надо было — в этой материальной самостоятельности и была сила Суворина. Но объявления. Материальный расчет Суворина был в том, чтобы все расходы по изданию покрывать объявлениями, а доход с тиража иметь как чистую прибыль. Витте это знал. И вот, в один прекрасный день предложил старику печатать у него все объявления по Дворянскому, Крестьянскому и Государственному банкам, в общем, на 300-500 тысяч рублей в год. Предложил он это не как взятку, а как обязанность казны печатать свои объявления в самой распространенной газете. Суворин принял. И тогда вот денежная мечта его осуществилась — издание газеты покрылось объявлениями. Покрылось настолько, что старик сумел дать «покойников» в приданое своей дочери. (Объявления о покойниках печатались в России исключительно в «Нов[ом] вр[емени]»). Чистый же доход газеты поднялся до 1 мил[лиона] в год. А когда Суворин наладил свое книжное дело, захватив все железнодорожные киоски, то доход его, перевалив за 1 миллион, к смерти старика достиг 2 миллионов в год527. * * * Материальная трагедия Суворина была в борьбе его скупости с расточительностью. Борьбой этой не замедлили воспользоваться. Главным его сотрудником по материальной части оказался некий Снессарев528. Этого неопрятного дельца знал весь Петербург. Снессарев был одновременно и деятелем петербургской городской думы. В этом учреждении был тоже омут, и он отражался в «Нов[ом] вр[емени]», как хотел того Снессарев. А хотел он так, как ему платили. Мздоимство Снессарева стало притчей во языцех. Суворин был скандализирован, но вырваться из снессаревских лап не мог. И случилось следующее. В дом на Эртелевом пер[еулке] попал новый квартирант, муж суворинской внучки529. Этого очаровательного юношу старик как-то спас. Ибо был он террористом. Но в суворинском гнезде быстро обуржуазился и прильнул к суворин- ским миллионам. Старик рад был приблизить к себе человека «с того берега» и вырваться из лап Снессарева, но Снессарев был иного мнения. Шантажируя старика разоблачением нововременских тайн, он попал на компромисс с очаровательным юношей. И началась свистопляска, приблизившая старика к могиле. Два медведя в суворинской берлоге стали раздирать богатую суворинскую холстину. Деловой Петербург загудел вокруг изумительных проектов «финансирования» суворинского предприятия. В банках и на бирже только об этом и говорили. Загудели и обитатели дома в Эртелевом — сыновья, дочери, кузены, внуки, внучки. Беспечальному житью наступил конец. Чьи-то чужие капиталы стали просачиваться в богатейшее дело. В один прекрасный день кто-то наложил запрещение на «покойников». Такое же запрещение грозило и остальным объявлениям. Где деньги? Караул! Очаровательный внук и отвратительный Снессарев надрывались в приискании новых капиталов, в придумывании новых феерических комбинаций. Старик занедужил. Тогда вот, как deus ex machinaa, явился Александр Иванович Гучков. Будучи извергнут из 4-й Государственной] думы530, реорганизовав октябризм и посадив на свое место Родзянку, всероссийский Гитлер занялся «личными делами». Делами этими, под крылышком Утина, он и раньше занимался. Но, схоронив Столыпина и поклявшись низвергнуть Николая II, Александр Иванович решил обрести более прочную опору для основания своего разрушительного рычага. Такой опорой во всех смыслах было «Нов[ое] вр[емя]». Проникнув в суворин- ское гнездо, Александр Иванович разогнал обоих финансовых «директоров», приструнил расточительных суворинских сыновей и при посредстве Алексея Ивановича (Путилова) «финансировал» предприятие. В один прекрасный день «Нов[ое] вр[емя]» оказалось «на паях», а старик Суворин — приказчиком своего дела, коего хозяином стал Гучков531. Так и осталось до смерти старика. (Перед самой революцией паи «Нов[ого] вр[емени]» от Путилова перешли к Д. Л. Рубинштейну). Я помню Суворина в дни гучковского владычества, — помню его шагающим и спотыкающимся между кочками Каменного острова, жестикулирующим и что- то шепчущим про себя. Если в эти дни он еще и не вполне походил на короля Лира, то был к нему близок. Старик распределил в уме, кому из многочислен ного потомства и сколько записать паев. Задача не из легких. Ибо, кроме денег, надо было разделить и «идейность» предприятия. Из потомства Суворина талантлив был один младший сын. Но он был кутилой532. Старший сын был «стое- росовым»533. Второй — красным534. Оставался очаровательный внук. Но он был юн и завяз на комбинациях. Суворин умер, не разрешив этой проблемы. «Идейностью» «Нов[ого] вр[емени]» вплоть до революции заведовал Гучков. «Дворцовый переворот» стряпался между хоромами Бьюкенена на набережной и хоромами Сувориных на Эртелевом пер[еулке]. * * * Вровень с вещественной трагедией Суворина шла и невещественная. Дело в том, что у хозяина «Нов[ого] вр[емени]» и впрямь была «идея», но она оказалась диаметрально противоположной его практике. Суворин был красным. Типичным российским бунтовщиком. Чуть-чуть не Верховенским535. И в нем было много от другого героя Достоевского — Ивана Карамазова. Если бы не успех «Нов[ого] вр[емени]», Суворин оказался бы одним из крупнейших «бесов» русской жизни. И влияние его по ту сторону легальной русской жизни было бы не меньшим, если не большим, чем по сю сторону. Был он талантопоклонником, но в тайниках души был и нигилистом. Ка- рамазовский тезис: «если нет Бога, я — бог», был и его тезисом. Вряд ли он это точно формулировал, ибо вопросами бытия не задавался. В нем не было ни малейшей философской мысли и ни малейшего искательства. Есть ли, нет ли — это его не волновало. Относилось это и к Богу, и к черту, к царю и к цареубийце, к жизни здешней и нездешней. Но в жизни здешней его заворожила сила. А силу он видел не только в деньгах, но и в таланте. И даже больше в таланте. Суворин искренно боготворил корифеев русского таланта. Выше всех богов для него были Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Толстой. Не ради чванства создал он славу Чехова, готов был плестись и в хвосте Горького. Суворинский театр (Ма- лый)536 стоил ему бешеных денег; обкрадывали его на каждом шагу. Он кряхтел, ругался, плевался, но мошны не зажимал, — хозяйничал в этой мошне, как и в его доме, как и в его душе, талант. Но, по мнению Суворина, русский талант переметнул справа налево, переметнул туда, где давно, с дней его рождения в мужицкой семье на р. Битюге (Воронежской губ.), с первых шагов его в роли сельского учителя была его душа. Суворин это осознал в эпоху высшего успеха «Нов[ого] вр[емени]», успеха, созданного не приближением, а удалением от берегов родного Битюга и от свободы родных степей. Чем более его плоть погружалась в хлябь «чего изволите», тем бурнее рвалась из нее душа. Трагедия начиналась с утра, когда, разбирая газеты, он жадно впитывал в себя мысли левые и с отвращением морщился над мыслями правыми. Он пристально вглядывался в «тот берег», жадно ища там признаков бунта. А если признаки эти случайно проявлялись на «сем берегу» (в «Гражд[анине]» Мещерского, в газете Грингмута, Маркова, Пуришкевича), — он и им аплодировал. Бунт заряжал его на целый длинный день, когда он переваливался с боку на бок, как медведь, в своей роскошной берлоге, принимая людей таланта и тупиц, министров и поднадзорных, блудословя, подзадоривая, прово цируя, выпытывая, собирая и выпуская свое паучье жало, то хихикая, то по мужицки бранясь, балансируя между враньем и правдой, между жадностью и расточительностью, между паучьей злостью и нараспашку добротой. И так до поздней ночи, до утра. Стряпая очередной № талантливой лжи «Нов[ого] вр[емени]», он, как вор, с этой стряпней прятался. Трагедия настигла его и в семье. Микроб бунта по наследству передался лишь его второму сыну. Неумный и неталантливый, он, участвуя в составлении газеты, стал тянуть за ее левую вожжу. Для выправления крена старик тянул за правую. Начались стычки, тем более для старика чувствительные, что душой он был всецело с бунтовщиком. Однажды глубокой ночью, когда сын, вопреки его распоряжению, поставил в набор какую-то бунтарскую статью Розанова, старик в халате перешел улицу, забрался в типографию и разбросал набор роза- новской статьи. Сын рассвирепел и поднял на отца палку. Так, с поднятой палкой, он гнался за удиравшим через улицу отцом. А на утро порвал с «Нов[ым] вр[еменем]». И основал свою газету «Русь»537. Газета эта, ярко левая, громила «Нов[ое] вр[емя]». Но деньги на издание ее давал старик. И смаковал ее статьи. Очаровательный юноша, которого он женил на своей внучке, был из нелегальных. Когда его приговорили в казни (или к ссылке), он обратился за спасением к Суворину. Некоторое время старик находился под его влиянием. Но юноша предпочел суворинские миллионы суворинскому бунту. После «скандала» с сыном и разочарования с внуком старик старался заглушить драму своей души возней с деньгами. Но даже в самые острые моменты этой возни, завязая в болоте, разведенном Гучковым и Снессаревым, в длинные бессонные ночи он мечтал о нищей, но привольной жизни на «том берегу» российской юдоли. Самый сервильный орган русской мысли питался самым типичным русским бунтарем. Когда говорили о царе, он бесился: — Собственно говоря, зачем нам царь? Одни безобразия от него. И от его бездарных министров. И от прогнившей бюрократии. И все такое. Но, черт его знает, — как же без царя? А министры все же образованные. И чиновники лучше разночинцев. Россия без них развалится. Утерший немало слез и устранивший немало нужды, с замашками барина, этот «мужик» был скопидомом: его заставали отвинчивавшим лампочки, чтобы даром не жгли электричество. Подняв на беспримерную высоту плату за журнальный труд и безжалостно эксплуатируемый, он бесился из-за лишней бутылки содовой, выпитой в редакции. И любимым, укромным занятием его было считать гроши, заработанные им за пьесы540. Это были его деньги, а в редакции в это время раскрадывали и растрачивали сотни тысяч. Суворин с его «Нов[ым] вр[еменем]» — эпоха. Много зла натворил старик. Но русский талант имел в нем рыцаря. И величие, слава России, по-своему понятые, обслуживались не за страх, а за совесть его злым талантом и раздвоенным сердцем.
<< | >>
Источник: Колышко И. И.. Великий распад: Воспоминания.. 2009

Еще по теме Глава XX. Суворин:

  1. Глава 2. РОЛЬ ВНЕШНЕГО ПОРТАЛА ОРГАНИЗАЦИИ В ПОСТРОЕНИИ ЭФФЕКТИВНОЙ СТРАТЕГИИ КОММУНИКАЦИИ (глава для корпоративного пиара)
  2. Глава 4. Сравнительный анализ медиаобразовательных моделей* (глава 4 написана при участии к.п.н., доцента И.В.Челышевой)
  3. Глава VIII FAKE2 - ДЛЯ ЗАПАДА (глава для работников ЦРУ)
  4. Глава 25. Обеспечение безопасности жизнедеятельности в чрезвычайных ситуациях Глава 26. Правовые и организационные основы безопасности жизнедеятельности Глава 25. Обеспечение безопасности жизнедеятельности в чрезвычайных ситуациях
  5. ГЛАВА 1
  6. ГЛАВА 2
  7. Глава 3.
  8. Глава 4.
  9. Глава 8.
  10. Глава 9.
  11. ГЛАВА I
  12. ГЛАВА I
  13. ГЛАВА II
  14. ГЛАВА IV