<<
>>

Витте - министр

Дни восхода звезды Витте во всем отличны от дней ее заката. Стройный, сильный, почти красивый в своей некрасивости, почти обаятельный в своем «цинизме», витязь пробужденных русских сил, как загадочная красавица, кружил головы обещаниями и, как опытная кокетка, обрывал слишком сильные натиски.
В бюрократической тине тех дней Витте сверкал, как брошенный в кучу пепла самоцветный камень. Давно уже прошли дни Валуева, Лориса, озарявших сумерки бюрократии. Даже Победоносцев, последним усилием своей воли загрызший в 1881 г. «конституцию», скис. С правящего Олимпа, как с лунного небосклона, падали на серую гладь русской жизни две яркие полосы: бюрократии и аристократии. Как в лунную ночь, было тихо, загадочно, чуть жутко. Но вот рядом с лунным диском блеснула яркая звезда, и от нее побежала по серой российской глади третья полоса — плутократии. И воззрились на нее — одни с жадностью, другие с отвращением, одни с радостью, другие со страхом. Из ресторана Кюба в кабинет Витте и из кабинета Витте в ресторан Кюба началось течение деловой русской мысли и деловых русских людей. Эти два этажа служили явным опровержением тезиса Бунге, что «ресурсы российской империи истощены». И в них была погребена профессорская щепетильность Бунге. Из всех углов необъятной страны устремились на Большую Морскую задушенные рутиной здоровые практические мысли, но с ними и раздразненные аппетиты. Покуда в Киеве безвестный студент готовил для Витте проект новых тарифных ставок, перекроивших материальную жизнь страны, за роскошными пиршествами у Кюба братья Скальковские, Рафаловичи, Ротштейны — имя им легион — впивались в живую ткань русского достатка. Те несколько месяцев, что над Кюба властвовал Витте, были месяцами незнакомой еще столице и стране деловой лихорадки и чудовищных сплетен. Витте был в ту пору для Петербурга и для России тем, чем четверть века спустя стал Распутин, — объектом всеобщего внимания и нескончаемых разговоров. С Витте норовили познакомиться, на Витте звали, за тенью Витте, как перекати- поле, вился ком бесчисленных проектов, темных и ясных дел и такого напряжения, таких аппетитов, такой дерзости, о которых не знали и на Западе. Витте был в фокусе того русского делячества, что спорадически охватывало страну в пору Губонина, Кокорева, бр[атьев] Поляковых, — того крупного мошенничества, что началось у нас с Юханцева, мат[ушки] Митрофании и запечатлелось в литературе Сухово-Кобылиным в типе Кречинского325. Витте был в той сверкающей пене лозунга «enrichissez-vous», что с приходом к власти Вышнеградского начала покрывать патриархально-земледельческую страну. Пена эта завихрилась бешеным грюндерством при Коковцове и Барке, перевалила за великую войну, за революцию, окатила брызгами Ленина и разбилась о красноармейские штыки. На Большой Морской открывалась новая страница не только русской материальной, но и идейной жизни, ибо Витте, кроме лозунга «enrichissez-vous», нес еще с собой кучу других лозунгов, до времени скрытых, но все более и более предчувствуемых.
Опираясь на реакционеров (Дурново, Мещерский), благоговея перед ликом царя-миротворца, Витте свой орлиный взор вперял в туманную русскую даль, и те, кто умели и хотели читать в нем уже тогда, в сумерках реакции и в бенгальском освещении делячества, разобрали очертания 17-го октября. «Дорогу Любиму Торцову»326 — говорила вся внешность этого неуклюжего разночинца. Но за ней чуялось что-то более важное для России, чем делячество. * * * Весь Петербург и вся Россия следили за титанической борьбой между ведомствами финансов и путей сообщения. Финансы представлял собой Витте, пути сообщений выдвинули двух способнейших инженеров — Изнара и Пеньковского и бойкого секретаря министерства — Спасовского. Эта тройка лихо неслась по тарифным дебрям, пытаясь опередить воз Витте. Полем схваток был Тарифный комитет — междуведомственное учреждение, где заседали сановные представители разных ведомств. В Петербурге только и говорили, что о скандальных встречах Витте с путейской тройкой. — С таким нахалом мы отказываемся заседать, — обрывали Витте путейцы, собирая свои портфели. — С такими идиотами и я не могу работать, — отвечал Витте. Сановные члены воздевали к небу руки, и заседание закрывалось. Тарифы спали, зато бешено свивалась интрига. Столица поделилась на вит- тистов и антивиттистов. К первым принадлежали дельцы во главе с братьями Скальковскими, ко вторым — почти весь бюрократический и аристократический Петербург. Имя Витте стало синонимом всякого непотребства. А когда Скаль- ковский познакомил его с пользовавшейся громкой известностью среди петербургской золотой молодежи Матильдой Лисаневич, и Витте, с места влюбившийся в нее, решил на ней жениться, негодованию матрон и Катонов не было предела^ В Петербурге образовалась Лига защиты добрых нравов. Лига эта a У покровителя Витте, адмирала Чихачева, было с полдюжины дочерей. Одну из них он прочил за Витте. послала Александру III донос, обличавший Витте во взяточничестве. В карьере Витте открылась самая интересная страница. На Малой Морской в роскошном особняке проживал известный всему Петербургу А. А. Татищев. Это про него Щедрин писал: «губернатор с фаршированной головой». Глупый, но добрый, один из последних могикан старорусского барства, Татищев устроил у себя политические четверги. На этих четвергах «дворянин Павлов»327 разжигал монархические страсти, а юный Стахович читал реферат «о свободе совести». Не разбираясь ни в том, ни в другом, хозяин всех одобрял и кормил чудесными пирожками. Татищевские четверги посещал и Витте, привлекая к себе и правых, и левых. На один из таких четвергов будущий диктатор явился бледным, но с особо гордо поднятым челом и сверкающим задором взглядом. — Господа, счастливо оставаться. В отставку выхожу.. Переполох. И «дворянин Павлов», и революционер Стахович, и главное — милейший хозяин, для которого Витте являлся приманкой, осадили модного сановника. — Что? Почему? Зачем? — Обвинен во взяточничестве. Утин (директор Учетно-ссудного банка) предложил место председателя. 200 тысяч оклада. Тантьема. Свои дела поправлю. Цифра 200.000 произвела ошеломляющее впечатление. — Ну, если двести. — протянул Татищев. Но гости уже отхлынули от опального сановника. И он, поблескивая глазами, мерил кабинет своими огромными шагами. А один из тех, кто все знал, загадочно улыбаясь, вполголоса говорил ему: — Департамент вы бросите, это верно. А к Утину не попадете. Не про него писано. Витте загадочно улыбался. — Не смущайте душу! * * * Путейское ведомство переживало тяжкие дни. На железных дорогах свирепствовал полковник Вендрих. Сочинил его, как и Вышнеградского, кн[язь] Мещерский. Аккуратный, честный немец, военный инженер, Вендрих довел до сведения издателя «Гражданина» о вопиющих непорядках транспорта. На южных железных дорогах случилась очередная «пробка». Застряли без движения тысячи вагонов с хлебом, углем, рудой. Остановились заводы, срывалась хлебная кампания. Но Юпитеры на Фонтанке (в Министерстве путей сообщения) не волновались: отдавая рутинные приказания, считали себя вне досягаемости. И вдруг гром с ясного неба. В очередном письме к царю Мещерский познакомил его с Вендрихом. А т[ак] к[ак] дело было после крушения у ст[анции] Борок328, и царь относился к путейскому ведомству с крайним недоверием, Вендрих был — Если бы этот брак состоялся, — говорили провидцы, — жизнь Витте сложилась бы иначе. Ну, и история России (прим. автора). вызван в Аничков дворец, там понравился и получил командировку, о которой путейцы и по днесь не забыли. Эпоха эта перешла в историю под кличкой «Вен- дрихиада». С правами и полномочиями, превышавшими министерские, Вендрих, не объявившись даже в Министерство, бросился в омут транспорта. И началось. Гюббенет, тогдашний министр путей сообщения, заболел, Салов куда-то исчез. А в управление железных дорог посыпались депеши: «отстраняю, увольняю, предаю суду!». Самоубийства, сумасшествия, стон и скрежет! Как разъяренный тигр, миролюбивый немец метался по железным дорогам, выталкивая «пробку». «Пробка» была, наконец, пробита, но с ней и ведомство. Добивал его в Тарифном комитете Витте. Гюббенет скончался. Управлял ведомством Евреинов329. Тузы ведомства примолкли. Зажатое между Вендрихом и Витте, ведомство стонало. Нужен был какой-то решительный шаг. Нужен был новый министр. Его вот и искали. Приманкой был чудный Юсуповский дворец — резиденция министра, лучшая среди подобных. Среди конкурентов впереди шел принц Ольденбургский, в ту пору кандидат на многие высшие посты. За ним — друг вел[икого] кн[язя] Владимира Александровича — магнат Половцов. За ним — популярный св[етлейший] князь Имеретинский. За ним еще несколько вечных кандидатов в министры. И, наконец, знатные путейцы: Салов, Кербедз и друг[ие]. Эта погоня за постом министра путей сообщения приняла тогда почти гомерические размеры. В нее замешались придворные сферы, высшая аристократия, бюрократия и продолжалась она около месяца. Путейское ведомство стало самым модным. На одном из семейных обедов государь сказал: — У всех свои кандидаты, только о моем не справляются. Впрочем, вряд ли я сумею его провести, — Ванновский (министр военный) не хочет произвести его в генералы. Речь шла о Вендрихе, за которого хлопотал кн[язь] Мещерский330. Но у Мещерского был и другой кандидат — Витте. Тот самый Витте, на которого только что поступил к царю донос и просьба об отставке коего лежала на царском столе. И вот, в один из дней, когда в Министерстве путей сообщения занимались гаданьем о будущем владыке ведомства (ничем другим тогда там не занимались) и росла уверенность в назначении принца Ольденбургского, в крайнем случае — Имеретинского, — обе кандидатуры для ведомства весьма приятные — я, в качестве одного из чиновников ведомства, принял участие в гадании. Ставили кандидатам баллы. Когда очередь дошла до меня, я залепил всем кандидатам по двойке. — Так кто же? — воззрились на меня товарищи. Взяв карандаш, я четко вывел: «Витте — 5+». От меня, как от чумы, шарахнулись. нувшиеся перед ним двери, скинул на руки швейцаров бобровую шинель, бросил в воздух подхваченную кем-то мерлушковую шапку и предстал в скромном путейском вицмундире с серебряными пуговицами и с единственным орденом Анны на шее. Оглянулся. Обширная швейцарская, почтительно замершие бравые швейцары и прямо перед входной дверью широкая лестница, разветвляющаяся на первой площадке. На ступенях лестницы, в почтительных позах, в расшитых мундирах, лентах и звездах — у начала лестницы чины 3-го и 4-го классов, чем выше, тем моложе. На первой ступеньке — согнув старые спины, охваченные красными и синими лентами, склонив обрамленные сединами головы, в позе покаяния и покорности — всемогущий инженер Салов, начальник казенных железных дорог генерал Петров, начальник водяных и шоссейных путей — Фаддеев и товарищ министра Евреинов. Коллежский советник Витте с его скромной Анной взглядом вишневых глаз скользит по стенам швейцарской, в которую входил мелким чиновником, по лестнице, по рядам сановников. На щеках его играет румянец, на влажных губах — усмешка, орлиный лоб вскинут. К новому главе ведомства робко подходит управлявший министерством, тот самый, что всего несколько дней назад грозил уволить меня «за распространение позорящих министерство слухов» (о назначении Витте). Это восхождение Витте между шпалерами вчерашних врагов, торжество оклеветанного над клеветниками, взлет коллежского над тайными советниками, ниспровержение всех бюрократических традиций, пощечина общественному мнению и кругам, куда доступа Витте не было, — минута эта, вероятно, до смерти не изгладилась из памяти триумфатора, как и тех, кому случилось быть свидетелем его триумфа. В министерском зале стоял новый министр, косноязычно, но с необыкновенной ясностью и силой произносивший свою первую речь. Как стадо овец перед забравшимся в овчарню волком, подчиненные жались от него к противоположной стене. Министр кончил, скрылся в свой кабинет. И тотчас, один за другим, вызвали к нему лихую тройку, с которой он воевал в Тарифном комитете. Все трое получили отставку. За ними, как бараны на бойне, упираясь, крестясь, входили в страшную дверь другие. На искаженных лицах читалась их судьба. Зайдя к Витте после общего приема, я воскликнул: — Сергей Юльевич, кабинет ваш залит кровью. — Что поделаешь. Государь приказал очистить Авгиевы конюшни. — Без жалости?... Не отвечая, он мерил кабинет своими характерными шагами. Глаза его уже потухли, чело морщилось новыми мыслями. — Вот что: в железнодорожном деле у меня комар носа не подточит. А вот шоссейно-водяное — загадка. Знаю лишь, что там царствует произвол и взятка. Загнивший омут. Поезжайте и осветите его! Дайте материал, чтобы можно было из пушки пальнуть. Но не по воробьям. Я доложил уже о вас государю. — Смилуйтесь! Ведь вы меня на смертоубийство посылаете. — Знаю. Но у меня никого нет. — Куда же ехать? — Куда хотите. Составьте сами маршрут. В вашем распоряжении пароход, поезд. Ну, словом, действуйте. А мне некогда. Прощайте!331 — Но. вы будете милостивы? Витте взглянул на меня с слегка презрительной усмешкой. Глаза его сверкнули. — Я разворочу осиное гнездо. Через четыре месяца я возвратился с Днепра, а Витте — с Волги. Он вызвался ехать туда «на холеру». Это было дело министра внутренних дел. Но Дурново струсил. Для Витте же это был жест. И он решился на него так же быстро, как на все, когда нужно было. Например: тотчас же после его назначения в Петербург приехала иностранная делегация железнодорожников. Явилась к нему. Витте не знал ни одного иностранного языка332. Беседовали через переводчика. Через неделю он устроил для гостей блестящий раут с ужином. И за ужином произнес речь. по-французски. Во дворце кн[язя] Юсупова были чудные комнаты и старинная мебель empire. Витте ничего в ней не понимал и велел две комнаты — кабинет и спальню — очистить от нее. Застав его в огромном кабинете с вульгарными турецкими коврами и диванами, я удивленно оглядывался. — А где же empire? — Черт с ним. От него холодом веет. Схватился за живот. — Да я, кажется, того. Заразился. Схватка прошла, и лицо его просветлело. — Ну, доклад вы мне подадите после. А теперь хочу вас удивить: прежде всего — женюсь. Затем — меня прочат в министры финансов. Лукавая усмешка кривила его мокрый рот. — На Лисаневич? — Само собою. — Государь разрешил? — Его величество сказал: женитесь хоть на козе. — А развод? — Приказано в три дня покончить. Чтобы не показать всего скорбного удивления, я перешел к другой теме. — Разве Вышнеградский уходит? — Его уходят. Он опять схватился за живот. — Положительно, я заразился. Когда прошла и эта схватка, на мой вопрос: — А что же будет с путями сообщения? — он заговорил как бы сам с собой: — В России тот пан, у кого в руках финансы. Этого до сих пор не понимали. Даже Вышнеградский. Но я их научу. Пути сообщения? И они будут в моей власти. Как и все. Кроме министра финансов, в России есть еще только власть министра внутренних дел. Я бы не отказался и от нее. Но это еще рано. Надо дать в руки власти аппарат денег. С деньгами я прекращу любое революционное движение. Этого тоже не понимают. Тюрьмы, виселицы — ерунда. Тех, кто делает революцию в России, нашего разночинца — надо купить. И я куплю его. У меня целый план. И я его проведу, хотя бы все лопнуло кругом. Беседа наша затянулась, и я ретировался только после третьей схватки у Витте. По моему докладу были преданы суду два начальника округа и сонм служащих. Был раскассирован Могилевский округ путей сообщения333. Витте выстрелил не по воробьям. Но сделал он это par aсquit de conscience11. Путейское ведомство его больше не интересовало. Тотчас по назначении министром путей сообщения он написал Вышнеградскому сухое требование о возвращении в путейское ведомство тарифного департамента. А ответил уже сам себе в качестве министра финансов, — разумеется, решительным отказом.
<< | >>
Источник: Колышко И. И.. Великий распад: Воспоминания.. 2009
Помощь с написанием учебных работ

Еще по теме Витте - министр:

  1. О СОВЕТЕ МИНИСТРОВ, МИНИСТРАХ И ГЛАВНОУПРАВЛЯЮЩИХ ОТДЕЛЬНЫМИ ЧАСТЯМИ
  2. Витте
  3. Витте о Николае II
  4. Будущий министр
  5. § XXIX. О министрах
  6.    Баснописец-министр и министр-баснописец
  7. § XXX. Обязанности и функции министров
  8. § 31. Капык башлар эр (230) (дворцовыги министр)
  9. § XXVI. Верховный правитель несетответственность за поведение своих министров
  10. Глава IX МИНИСТРЫ ФИНАНСОВО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ИМПЕРИЙ. ВЫСШИЕ АДМИНИСТРАТОРЫ
  11. § 32. Битикчи (секретарь хана по общим делам, министр юстиции и иностранныгх дел)