<<
>>

Глава XXIVa. Дорошевич560

Когда стало известно, что Дорошевич признал советский строй и что на поддержание его существования собирают милостыню, я вспомнил редакторский кабинет на Страстном бульваре, откуда разносился внушительный бас владыки «Русск[ого] слова», а мимо на цыпочках бегали приструненные сотрудники.
Я вспомнил еще роскошный петроградский кабинет «Власа» с ампирами, редкими картинами и чудесной библиотекой. И представление о Дорошевиче — «боярине», эпикурейце, до мозга пропитанном державностью и властностью, в такой мере расходилось с образом Власа голодающего, разбитого параличом и склоняющего выю под большевистским сапогом, что жуть брала. Громадность постигшей Россию катастрофы ощущалась тогда вовсю. В общественность Дорошевич ворвался, как Витте в государственность — косолапым, неладно скроенным, но крепко сшитым Любимом Торцовым. Темного происхождения, сомнительного образования и еще более сомнительного воспитания, этот басистый обломок, красивый своей уродливостью, всплыл из специфической московской толщи, где в первую очередь требуется луженый желудок и крепкая башка для яств и питий, а затем добродушно-злой смешок для развлечения и растяжимая мораль для обихода. Нигде в мире, кроме Москвы, ее не было. Гранили ее — Московский трактир с Тестовым, «Московский листок» и театр Корша561. В этом треугольнике накопилось столько российской бесшабашности, физической и моральной удали и столько русского, черноземного дарования, что никакие школы и академии с этим вольным пастбищем спорить не могли. Не один Дорошевич сорвался с этого пастбища: одновременно и рядом с ним пасся там и другой журналист — Амфитеатров — тоже мужчина большой, удалый, в противоположность Власу говоривший тенорком. Между ними была вечная ссора. Судьба, кажется, не без участия властей, убрала их — одного на север, к Суворину, другого на юг — в «Одесский листок»562. Громкая журнальная карьера обоих начинается лишь отсюда.
Свой оригинальный сатирический талант и титул «короля фельетонистов» Дорошевич выявил и заслужил лишь в Одессе. * 65 * «Король фельетонистов!» — У этого большого, бритого, носатого и губастого, гудящего октавой человека в осанке было и впрямь что-то королевское. В пору зачатья его литературной карьеры, в листках Москвы и Одессы, Дорошевич, может, не имел ни этой осанки, ни этого баса; даже наверно не имел. Но Дорошевич второго периода, Дорошевич альбертовской «России» и сытинского «Русского слова», всей Великой, Малой и Белой Руси известный, Влас Михайлович, нажил себе и брюшко, и осанку, и тон. Из китов прошлого он, пожалуй, наиболее китообразен и в прямом (по размерам), и в образном смысле. Дорошевич — эпоха; Дорошевич — российское изобретение. Эпоха — потому, что ни до него, ни после него так не писали и не будут писать; а российское изобретение — потому, что нигде в мире нет и не может быть явления Дорошевича. Он — глава школы, новатор, творец фокуса, короновавшего его королевской короной. Он — гениальный изобретатель, блестяще дисконтировавший патент своего изобретения. В этом смысле он выше и Меньшикова, и Михайловского, и своего ворога — Амфитеатрова. Был золотой век, когда в Москве ничего не читали, кроме Дорошевича и Амфитеатрова. Было золотое времечко, когда Дорошевича с Амфитеатровым принимали в «Стрельне» с тем же почетом, как Рябушинского с Мамонтовым. И сколько там было выпито. В Москве и при большевиках эрмитажные и стрельненские трактиры не забыли двух «первейших» русских журналистов и выпивателей. * 66 * Ума неглубокого и неуравновешенного, Дорошевич отточил заложенный в нем дар наблюдательности в бесподобную бритву — сатиру. А по мере жизненных успехов нажил почти подлинную барственность. Влас Страстного бульвара и Каменноостровского пр[оспекта] ничего общего не имел с Власом Московского трактира: к началу ХХ-го века, после катастрофы с альбертовской «Россией» и приглашения в «Русское слово», Дорошевич перевоплотился не только внешне, но и литературно.
Бесшабашный остряк стал моралистом. Сохранив до конца дней своих единственный в своем роде дорошевический стиль, владыка «Русского слова» в своих литературных приемах и темах поднялся до высот почти государственных. Далеко не Михайловский и не Меньшиков, Дорошевич, однако, пытался делать политику и в кривом зеркале своей сатиры отражал государственность. Но у него не хватало для этого ни убеждения, ни удельного веса. Владыка самой распространенной в России газеты, Дорошевич мочками своими все еще упирался в место между трактиром Тестова, «Московским листком» и Коршем. Муза Дорошевича — от мира сего. Антилирик, антимистик и антифилософ, этот циник — бытописатель, безжалостный насмешник и парадоксист, был чужд небожителям, как и они ему. В руках его был не скальпель, а резец. Дорошевич не внедрялся, а гравировал. Вся жизнь для него была лишь тонким слоем меди клише. Но на этом слое он работал мастерски, хоть и однообразно. Кормом для его оригинального таланта было — все смешное, пошлое и подлое в человечестве. Приблизительно тем же кормили свой гений Гоголь, Щедрин и даже Чехов. Но те — творцы — лепили, а Дорошевич — палач — лишь резал. В этом смысле его, пожалуй, можно назвать литературным Дейблером563 России. Каждый раз, когда русская жизнь раскрывала новое преступление и общество выносило новый смертный приговор, являлся весь в черном, в цилиндре и перчатках Дейблер — Дорошевич, клал приговоренного на гильотину, нажимал кнопку и показывал публике отрезанную голову. — Правосудие свершилось. И равнодушный, корректный, отходил, чтобы явиться на следующий зов. Сколько таких голов отрезал жестокий талант Власа! Со сколькими репутациями покончил он одним словечком! Воздух был напоен Ароматами. И наполнен Ревом Осла.» Прочтешь — кажется, пустяк. А попробуешь сам сделать — не выйдет. Короткие абзацы весьма выгодны при построчной плате. Быть может, и Дорошевич выработал свой стиль, гоняясь в юности за строкой. Но за строкой гонялся и Меньшиков. А абзацы ему не давались.
Дело, понятно, сложнее. Дорошевич вонзал в читателя свои образы, Меньшиков ими обволакивал. Кроме техники, нужна была огромная наблюдательность и исключительное дарование — в одном слове запечатлеть мысль. Эти слова облетали страну, делались крылатыми. И убивали людей, как пули. У Дорошевича попадались фразы, стоившие целых щедринских сатир. Он, например, писал: «Околоточный надзиратель получает 30 рублей жалованья, А за квартиру платит 31 рубль. Откуда околоточный берет этот — Рубль?» Крылатый термин, адресованный Милюкову, «Бог бестактности», — принадлежит тоже Дорошевичу. И много еще разрывных пуль отлила сатира этого осанистого, на вид столь добродушного Власа Михайловича. Всю жизнь, возясь с политикой, Дорошевич был аполитичен. Раздваиваясь на журналиста и редактора, на художника и ремесленника, на талантопоклон- ника и стяжателя, он изнашивался в этой внутренней борьбе, с трудом сохраняя внешнее равновесие. Служа Сытину, он презирал его; обслуживая людское стадо, он внезапно поворачивался, чтобы стегнуть его. Как и вся остальная либеральная Россия, он рыл яму режиму. Но он любовался тем, что было еще в этом режиме крепкого. Он был заворожен российской державностью. Любил вспоминать, как мальчиком встречал в Москве Александра II, сливаясь с энтузиазмом народа, со звоном колоколов, с торжественными звуками гимна. Он ездил в Москву на Пасхальную ночь, радовался, когда его фельетоны читали во дворцах. И однажды, вызванный для «частной беседы» Столыпиным, он долго смаковал «мощь» этого государственного деятеля, столь ревниво оберегавшего российскую державность. Это не помешало ему утопить на выборах в 4-ую Думу столыпинского ставленника — Гучкова. трованных сотрудников, надо было проникнуться атмосферой тамошней дер- жавности, чтобы понять секрет могущества «Русского слова». Каждый день, к часу, Дорошевич собирал свое стадо, — для обмена мнениями, как он говорил. Но «обмен» кончался тем, что Влас гудел и задавал «уроки». — Вы о чем будете писать?. Чепуха! А вы напишите вот о чем.
А вы съездите туда-то. А вы дайте интервью. А вы телеграфируйте. «Русское слово» бросало в корзины на 200 тыс[яч] рублей в год одних неиспользованных телеграмм. Не было такого медвежьего угла в России, где бы ни сидел корреспондент этой газеты. Информационную часть ее Дорошевич довел до уровня лучших американских и английских газет. И, просиживая ночи в редакции, гудя, пыхтя и разнося, он вечно был недоволен. Но приносили гранки талантливой статьи, и он все забывал. За Дорошевичем гналась вся русская печать. Кажется, только «Русские ведомости» и «Речь» не предлагали ему владычества. Особенно усердно гнался за ним Проппер. Почти догнал. Два месяца писали контракт, был дан парадный обед на Английской набережной в парадном особняке Проппера, пили за здоровье Власа Михайловича, «владыки» «Биржевки»; но тот выскользнул. А в Москве тенью за ним следил Рябушинский. Но Сытин надбавлял, и «Влас» оставался. В последние годы по заработку Дорошевич шел первым н[оме]ром в России. Осанкой — барин, вкусами — сибарит и меценат, духовным складом — человек старой веры, кряж, насмешник, бритва, этот отпрыск купеческой Москвы без высшего образования и без всякой поддержки сумел уместиться на трон, хотя и фельетонный, стать коллекционером редких книг и первым русским редактором американской складки. Дорошевич не оставил имени ни в политике, ни в литературе; история России творилась без него. Но в русской журналистике ему отведено крупное место. Как и Суворин, он поднял цену русскому таланту и поднял значение русской повременной печати. Не будучи большим человеком, он был большим художником и большой, земной любовью любил большую Россию. Вынужденное отречение от нее было трагедией Дорошевича. И она его убила.
<< | >>
Источник: Колышко И. И.. Великий распад: Воспоминания.. 2009

Еще по теме Глава XXIVa. Дорошевич560:

  1. Глава XXIVa. Дорошевич560