<<
>>

Глава XXVIIa. Мережковский - Гиппиус571

Главу эту я печатаю не без трепета. Мережковского с Гиппиус я знал и чтил с юных лет. Оба они, вкупе с Розановым, мне импонировали и все трое по-своему влияли на мой духовный склад. В хвосте их я открывал «Религиозно-философское общество» и с глубоким вниманием, не шедшим вровень с пониманием, выслушивал и истины, и ереси этого первого русского конгресса религиозной совести.
В церковных вопросах я был и остался невеждой, почти таким же невеждой был и остался в вопросах философии; но совесть моя в ту пору была еще чуткой, и жива была жажда знания. Большое впечатление оставили на мне и литературные произведения четы Мережковских. Я чутко вслушивался и зорко всматривался во впечатления, оставлявшиеся этими произведениями и на других. Об этом и хочется поговорить — о влиянии на духовную и плотскую жизнь тогдашней русской молодежи музы четы Мережковских. Розанова уже нет, Мережковские, к счастью, здравствуют. Никто не скажет, чем стал бы в изгнании Розанов. Но мы видим, чем стал в изгнании Мережковский. Как и Толстой, Мережковский отрекся от многого, что составило его славу, отошел от мистики пола к мистике духа, погрузился в тайну Христа. Теперешний Мережковский далек от заворожившей его в юности — загадки пола, возмутился бы над осмеянием «Сладчайшего Иисуса». Теперь он приник к пыли стези, по которой ступала Христова нога. Мой трепет перед теперешним Мережковским здесь. Но мой долг не забыть Мережковского прошлого. Ибо не теперешний, а прошлый Мережковский участвовал своим гением в распаде моей родины. Думаю, что это сознает он сам и об этом скорбит. * 71 * Доклады Мережковского о вере и духе встречаются эмиграцией с не меньшим интересом, чем доклады Милюкова о демократии и пятилетке. И если последний возглавляет (вернее, тщится возглавлять) на чужбине нашу политику, первого справедливо поставить во главе нашей этики. Мережковский со своей спутницей — Гиппиус, не устает будить в нас ущемленный материей дух. Вот как описывает свои переживания перед выступлением Мережковского один известный писатель: «Нет в душе моей веры, которою так богат и так должен быть счастлив среди несчастья своего Мережковский; но, далекий, я так бесконечно близок этому человеку, глубокому и таинственному философу, его сверлящему, пронизывающему взглядом прошедшее и будущее уму, его тревожной и пылающей совести, его пророчествам о приближающейся гибели и проповеди Царствия Божия». «Он так нежно дорог мне тем, что чужд он огромному большинству людей, среди которых суждено ему жить, что не знают и не понимают его». «Тот маленький физический человек, в оболочку которого заключен огромный дух Мережковского, живет в Париже в двух шагах от меня; часто я вижу, как он проходит близлежащими улицами, среди толпы, не знающей, что остался еще среди нас один из библейских пророков, последний, и — как все пророки — неузнанный! И поздоровавшись с ним, я смотрю ему потом вслед, чтобы запомнить его, его большие экстатические глаза, и мне слышится его взволнованная экстатическая речь». «Я знаю, что Мережковский будет говорить сегодня, что Христос был, воистину был, я буду его слушать, буду сливаться с ним, лишенный способности верить в той плоскости, вернее, в той глубинности, в которой верит он.
Я буду скорбно и, может быть, кощунственно верить, что Христос был, да весь вышел. Что никаким пророкам не дано уже вернуть его; что Болдвины и Макдональды не услышат Мережковского, а услышали бы, так иронической улыбкой не удостоили бы.». носу этой ладьи гордо высится обожествленный Аполлон, на корме скромно протягивает объятия очеловеченный Христос, а на мачте, обращенные к Христу и Аполлону, раздираемые двумя правдами, тянущиеся к небу, но прикованные к земле, стянутые кольцом единой эволюции человеческого гения и сердца, связующие Рим, Царьград и Москву: Юлиан Отступник, Микеланджело и великий Петр. Сработанная на Западе и украшенная на Востоке, ладья эта — вся из ажура и мозаики. И цветные паруса ее, что крылья жар-птицы. И руль — весь кованный, в самоцветных камнях. И весла — что сверкающие поплавки золотой рыбки. Ничего подобного ни на Западе, ни на Востоке не видели: этой дерзости славянской мечты, этой мозаичности и ажурности романской прозы, этой вдохновенной парадоксальности богоискательства. Мистицизм целого и реализм частей, целомудрие целей и некоторая неразборчивость средств, жар устремлений и холод достижений, в пышной кроне цветка — вера, а в сухом стебле — сомнение, творчество в компиляции, отчаяние в надежде, нелюбовь в любви, — вот что нес навстречу «Грядущему Хаму» эллинизированный христианин, европеизированный россиянин. А рядом с ним плыли ладьи менее значительные и заманчивые, но более цельные и глубже сидевшие — ладьи Розанова, Чехова, Горького, Л. Андреева, Блока, Бальмонта, — флотилия «искателей жемчуга», классиков, модернистов и кубистов, то добродушных китов, то прожорливых акул, разинувших пасти на мелкую российскую рыбешку — ловцов душ, расшатавших у нас и наивную веру, и здоровую любовь. В этой флотилии, плывшей навстречу Ленину, ладья Мережковского была наиболее пышной, но и наименее поворотливой. Если Горькому удалось посеять безверие, а Розанову — иудаизм, то Мережковскому с его неохристианством не повезло. Его «оплотнение духа» было принято «огарочниками» столь же прямолинейно, как и розановское «одухотворение плоти»: в том и другом случае налегли на плоть и оставили до лучших времен дух. В «Религиозно-философском обществе», где красноречие и умственный блеск Мережковского парили над тяжелодумием иереев и косноязычием Розанова, его эллинизм и европеизм привели лишь к расшатанию устоев и православия, и церковности. Общество поделилось на агентов Синода (Скворцов572, Тернавцев) и агентов Израиля (Минский, Розанов, еп[ископ] Антонин). Неохристианство очутилось между двух стульев. Между двумя же стульями очутилась надушенная духовным экстазом, дразнящая, но не насыщающая, манящая, но не мирящая, плотская мораль четы Мережковских. В этом смысле чета эта сыграла для русской молодежи эпохи начала ХХ-го века, в ее самых знойных и скрытых исканиях, роль, близкую к роли Ведекинда в Германии. Я имею в виду тех, кто духовно не имел сил воспрянуть до высот, где парила эта чета, а стлался, как хвост гигантского змея, по земле. Гогенцоллернах и Романовых. Пламя Руссо загорелось под спудом «абсолютизма»; Кант с «Критикой разума» уходил из одних ворот Кенигсберга, покуда Наполеон входил в другие; без папского угнетения был ли бы итальянский ренессанс; без палки Николая I был ли бы Герцен, Пушкин, Гоголь?! И даже пламя христианства охватило ли бы пожаром мир без нероновских факелов?! Дух, что пар в котле, требует мощных стенок и нагнетания. После Николая I в России стенки эти и гнет ослабели. Эпоха Александра II в смысле духовного самовозгорания была у нас мутной; духовная суть освободительных реформ накопилась предыдущей эпохой. Либерализм Милютиных, Ростовцевых и Лорис-Меликовых почти исключительно оперировал над политикой и экономикой. Эпоха эта родила мощную публицистику и беллетристику, положивших основание для философского решения глубоких внутренних проблем. Художественный гений лишь копил для этой задачи материал. Использован же он был под гнетом эпохи Александра III и Николая II-го. Гнет этот сконденсировал прежде всего умственную мощь России: никогда у нас не было столько «умниц», как в 90-х и в 900-х годах. Началось с анализа художественных сокровищ предыдущей эпохи; кончилось синтезом духовно-плотских проблем. Прежде чем плюнуть в лик «сладчайшего Иисуса», Розанов поклонился «великому инквизитору», прежде чем развить теорию «человекобога», Мережковский расшатал фундамент богочеловека. Было счастливое время, когда все мы в расцвете сил и лет, высоко взметнув над удушением политики, полными легкими вбирали эфир этики. В двух маленьких (100-рублевых) квартирах (у Спасо-Преображения и на Шпалерной), то у Мережковского, то у Розанова слетались «банды» богоискателей. Перед этими «революционерами» пасовали даже царившие тогда Плеве и Витте. Все, что впоследствии выдвинулось в вопросах религиозных и моральных, все это значилось в орбите этих двух аполитичных в ту пору мыслителей. Мережковский и Розанов были двумя пастырями стада, мечтавшего о земном рае и попавшего в лапы Ленина. Епископы и министры трепетно прислушивались к спору Казбека с Шат-горою — к спору апостола плоти (Розанова) с апостолом духа (Мережковским). Не всем было под силу взлетать на выси, где они трепали друг друга, или падать в бездны, где мирились, но все дышали эфиром надземности и надполитичности, отрываясь от дрязг будней, от серости и скуки той эпохи. Когда-то ведь и Камиль Демулен с Дантоном и Робеспьером начинали с дружеских идейных споров. Парнас 90-х годов разогнало политиканство 900-х. Но покуда Розанов не увяз в тине Эртелева пер[еулка] («Новое время»), а Мережковский, подхлестнутый славой Горького, не стал оспаривать у него роль общественного ментора, покуда Антонин не попал в епископы, Карташев в министры, а Стахович в генерал- губернаторы573, победа русской этики над политикой была полная. Во Франции были гуманисты, в России проблемисты (другой клички движению 900-х годов не подберешь). Розанов — не Вольтер, а Мережковский — не Руссо. Но их усилиями всколыхнулся застоявшийся пруд русской этики. Ибо, хотя они ничего не решили, а многое запутали, но Россию Победоносцева, кн[язя] Мещерского, Суворина, Витте и Сипягина они сорвали с мертвой точки к величайшим и опаснейшим бурям трех революций и благодушие русского быта сменили злостностью. * * * Говорить о Мережковском, не упомянув о его литературной спутнице — Гиппиус, нельзя. В содружестве Мережковского с Гиппиус роль синтеза играет последняя, анализа — первый. Мережковский — гениальный компилятор. Его компиляция настолько близка к творчеству, что читатель, особенно заграничный, ею обманут. Не потому ли Мережковского больше читают в Европе, чем в России! Его трилогия — перл компиляции — заворожила, например, итальянцев не менее, чем босяки Горького. Зато «жестокий талант» Гиппиус владел и долго будет владеть мятущимися русскими душами. И Гиппиус — мужской ум. В искусстве она то, чем в науке была София Ковалевская. Если парижская Академия наук замерла перед феноменом Ковалевской, парижская Академия искусств должна замереть перед феноменом Гиппиус. Феномен этот — в необыкновенной гармоничности поэтического и прозаического элементов ее дарования, в синтезе, рождающемся одновременно с анализом, в творчестве, висящем на критике. В Гиппиус Белинский сочетался с Тургеневым. Эта нежная блондинка (в прошлом), одевавшаяся как невеста к венцу, в своих маленьких руках держала скальпель и «Зеленую палочку», одним вскрывала, другой сращивала. Двумя строчками Гиппиус и убивала, и оживляла. И такова была сила воли этого хрупкого создания, что все вокруг нее кипело и бурлило. Дерзаю думать, что не только Философова, примостившегося к чете Мережковских, не только Николая Оцупа, вошедшего недавно в орбиту Гиппиус, но и самого Мережковского без Гиппиус не было бы. Чету Мережковских, как и Розанова, ждет историограф. В беглом очерке можно лишь говорить по поводу их. Русский ум и сердце они оторвали от серости русских будней, но не насытили их, а главное — не смягчили. В Европе — плеяда блестящих философов, поэтов и беллетристов! Но в Европе не было и не будет наших Герцена, Меньшикова, Розанова, Мережковского и подавно — Гиппиус — того специфического русского гения, что обладает крыльями для взлета, поплавками для ныряния и когтями для взрывания. (Эти когти нас и сгубили). Интеллект Европы весь в переборках, в специальностях. Интеллект русский — что потревоженный спиритами дух, проходящий через все двери и стены, болидом падающий с неба, ракетой взрывающийся к небу, в огне не сгорающий, в воде не тонущий — обо всем думающий, всем страдающий, все творящий и все разрушающий. Розанов, Мережковский, Гиппиус — типичные сгустки такого интеллекта. Пятилетка может воздвигнуть кучи камня и стали, но ни крупицы гения. Когда проснувшийся русский гений вырвет Россию из объятий камня и стали, Мережковский прочтет нам лекцию о том, что Христос не только был, но и есть, и что гений есть любовь.
<< | >>
Источник: Колышко И. И.. Великий распад: Воспоминания.. 2009

Еще по теме Глава XXVIIa. Мережковский - Гиппиус571:

  1. Глава I Религиозно-философские идеи В. В. Розанова и Д. С. Мережковского
  2. «Мистический реализм» Д. С. Мережковского
  3. Глава 2. РОЛЬ ВНЕШНЕГО ПОРТАЛА ОРГАНИЗАЦИИ В ПОСТРОЕНИИ ЭФФЕКТИВНОЙ СТРАТЕГИИ КОММУНИКАЦИИ (глава для корпоративного пиара)
  4. Глава 4. Сравнительный анализ медиаобразовательных моделей* (глава 4 написана при участии к.п.н., доцента И.В.Челышевой)
  5. Глава VIII FAKE2 - ДЛЯ ЗАПАДА (глава для работников ЦРУ)
  6. Глава 25. Обеспечение безопасности жизнедеятельности в чрезвычайных ситуациях Глава 26. Правовые и организационные основы безопасности жизнедеятельности Глава 25. Обеспечение безопасности жизнедеятельности в чрезвычайных ситуациях
  7. ГЛАВА 1
  8. ГЛАВА 2
  9. Глава 3.
  10. Глава 4.
  11. Глава 8.