<<
>>

Глава XXVIIIa. Чехов - Горький

Судьбы народов еще более удивительны, чем судьбы отдельных лиц. Те полосы, которые в жизни отдельных лиц называют полосами счастья и несчастья («не бывать бы счастью, да несчастье помогло», «пришла беда — отворяй ворота»), в жизни народов проявляются эпохами народного подъема и упадка.
Россия, даже под дланью Аракчеева и Николая I, пережила расцвет своих творческих сил; а при свободолюбивых Лорис-Меликове, Витте и Керенском — их упадок. Русский гений, взвившись ракетой Пушкина, рассыпался звездами, осветившими потемки русского быта. Звезды эти померкли с Тютчевым, Майковым, Полонским, Гончаровым. На короткий промежуток страна погрузилась во мрак. Пока не вспыхнули разом с противоположных краев горизонта два причудливых бенгальских пламени — зеленое и красное — залив все, что расстилалось между ними, — бледностью смерти и кровью вакханалии. То было пламя Чехова и Горького — певца нудняков и певца босяков — Ивана плачущего и Ивана смеющегося русской литературы. Слившись, эти два пламени покрыли страну саваном серого разложения. художественного развития России, как основателя целой литературной школы и вдохновителя художественного московского театра, не было бы. Антоша Че- хонте — заурядный врач и сотрудник «Осколков» — буквально голодал. Если бы в ту пору русское свободолюбие в лице Арсеньевых, Михайловых574 и Ста- сюлевичей его поддержало, чеховское дарование, может быть, и не соскользнуло бы со здорового, освежающего юмора. В Эртелевом переулке Чехову нечего было делать. Суворинская щедрость его гнела. Чехов поник духом и плотью. Под влиянием физического и морального недуга Чехов надломился. И залил Россию беспомощным нытьем. * * * Было то в конце царствования Александра III. Над великой страной повисла туча — все притихло, все чего-то ждали. Ниву русского творчества орошали тогда в «Русском вестнике» — Маркевичи, в «Отечественных записках» — Боборыкины. Глухо отзывалась муза Мамина-Сибиряка и робко звенел надорванный болезнью мощный талант Всеволода Гаршина. И вот, из этого удушливого затишья прорвался стон всероссийского нытика «дяди Вани», заглушенный пьяным отчаянием доктора Астрова, диким воплем «Чайки» и полубезумным метанием проф[ессора] Иванова. Российская интеллигенция шарахнулась. Несомненная реальность русского быта, сведенная Чеховым в уродливую гримасу безволья, беспринципности и оголтелого пессимизма, сдобренная дешевеньким развратом и разгулом, ударила по натянутым нервам. Чеховскую реальность встретили сначала бурным протестом. Но когда груда российских слизняков рванулась «в Москву, в Москву», когда «застучали топоры» вишневого сада и раздвинулась завеса над «Палатой № 6-ой», русская интеллигенция поняла, что из чеховской реальности ей не выскочить. К России было приставлено кривое зеркало. Русский гений оказался спеленатым физической и моральной хворью. И так заразительна была эта хворь, что на ней пышно расцвело искусство «художников», и сотни молодых русских дарований заныли и захныкали по-чеховски. Победоносцевы в политике, Чеховы — в этике, Розановы и Мережковские — в религии, философии и морали — этим широким путем, устланным то насильем, то пассивностью, соблазнительным умствованием и дразнящей святостью, этим путем русская интеллигенция шла навстречу соллогубовскому Передонову, арцыба- шевскому Санину, «огарочникам», кубистам575, квадратистам, поэзии Маяковских, Брюсовых и им подобных.
И в самый этот момент сдвига основ семейного и общественного быта прозвучал на другом конце русской «реальности» голос другого художника, певца босячества — Горького. Судьбе угодно было сплести над Россией объятия именно этих двух художников, столь различных и по темпераменту, и по душевности, и по устремлению, и столь схожих по лжи, что таилась в глубине правды их дарований. Если Чехов был лжецом русского пессимизма, то Горький был лжецом русского оптимизма. Если Чехов заворожил миражом русской мудрости и слякотности, то Горький ослепил фантасмагорией русской бодрости. Противопоставив Челкаша «дяде Ване», Мальву — «трем сестрам», и заглушив топоры «Вишневого сада» шумом «Буревестника», Горький рванул Россию к другому полюсу русской лжи: к по эзии внегосударственности и внегражданственности (анархизму), к свержению всего того, что создало Россию чеховскую, и к обоготворению всего, что предсказывало Россию ленинскую. На «прямую», приведшую нас к столбу большевизма, мы вышли расхлябанными музой Чехова и взвинченными музой Горького. * * * Помню 1905 г[од]. Горького тогда только что привезли с Капри, привезли как злостный таран. И сейчас к нему прилипли, как ракушки к корабельному днищу, всякого рода искатели, сбившиеся с религиозных, художественных и сексуальных путей на единый путь — политической злости. Манифест 17-го октября сделал грандиозную просеку в дремучем лесу русских проблем. К просеке этой устремилось из лесных недр все сущее: и зверь, и звереныш, и насекомое, и гад. На просеке очутился и Горький, тогда еще весь в лучах «Мальвы», «Фомы Гордеева» и «Челкаша». Можно себе представить, как оседлала его эта лесная рать после объявления свобод. Словно премированная красавица, Горький стал предметом вожделения всех толков. Тянулись к нему руки из надполья и из подполья, из Эртелева пер[еулка] и от Страстного монастыря, от Хрусталева-Носаря и от Трепова, от Совета рабочих депутатов и из Департамента полиции. Моднее Горького в ту пору на Руси не было никого. Пасовал перед ним сам Витте, а главное — пасовали все литературно-религиозно-философские, эстетические и эротические течения. Горькому в ту пору ничего не стоило повернуть русскую общественность в сторону революции или эволюции, к разрушению или творчеству. Но кто такой был сам Горький? На острове Капри паломничали люди всякого толка: Сытины и Савинковы, большевики и меньшевики. Не знаю, о чем беседовал Горький с автором «Коня бледного», но о беседах его с хозяином «Русск[ого] слова» мне доподлинно известно. Сытин мечтал тогда о всероссийской газете и всероссийском издательстве. Ненасытный владыка Дорошевичей очень мечтал скушать все провинциальные органы печати и все орудия книгопечатания — мечтал о духовной власти над русской мыслью и над народной душой. На шпице этой грандиозной пирамиды, где Власу Дорошевичу не было места, он и хотел посадить Горького — «совесть России». Об этом своем проекте он говорил так: — Удивительно развился Максим на Капри. Историю, географию и все такое превзошел. Образовал себя за первый сорт. Я с ним задумал такое дело, такое дело. Оно вознесет его над всеми. И прибыль хорошую даст. В 1905 г[оду] Россия чествовала в Горьком и впрямь свою «совесть». И были все основания полагать, что «совесть» эта, если и не вполне буржуазная, то и далеко не антибуржуазная. В искренность апологии босячества никто не верил: горьковских босяков считали поэтической выдумкой мощного таланта, чем-то вроде героев Жюль Верна или пришельцев с Марса Уэльса. Однако горьковскую музу готовы были счесть за «совесть России». Но вот чем проявила себя с места эта «совесть». В пышной свите Горького был и поэт-мыслитель Минский. Минский обратился ко мне с просьбой исхлопотать разрешение на новую газету — вполне буржуазную, в которой бы приняла участие вся наша тогдашняя группа, с Розановым и Мережковским, при участии и Горького. Разрешение это я, несмотря на все трудности, исхлопотал. Появилась «Наша жизнь». Редактором ее стал Горький. И с первых же н[оме]ров перед ошеломленной Россией выступил не Горький-поэт, а Горький-публицист, — настолько же слабый в журналистике, насколько был силен в беллетристике — а главное: Горький-социалист. Курица высидела утенка. Утенка высидела она и еще раз, уже в революцию 1917 г[ода], когда на издание новой газеты («Наша жизнь» давно лопнула) дал Горькому средства Сибирский банк. Этих утят было тогда трое: газета Амфитеатрова — «Русская воля» (Международного банка), газета Кугеля «Дни» (банка Лесина) и газета Горького. Первые три социалистических органа в России основались на деньги русских банков. Больнее всего ударила по нервам (и карманам) русской буржуазии газета Горького: ни Амфитеатрову, ни Кугелю не верили. А Горький был «совестью», и эта «совесть» призывала. к экспроприации. * 72 * Враги Горького упрекают его в неискренности. Сдается, Горький всякий искренен: и Горький — буржуй, и Горький — меньшевик, и Горький — большевик. Горький слишком творец, чтобы быть политиканом, слишком синтетичен, чтобы быть аналитичным. А главное — слишком неуверен в правде жизни. Злая русская судьба вытащила этого чудесного романтика из самых подонков российской реальности — со «Дна». Чехов тоже просочился от низов русской жизни, но Чехов был интеллигентом, был образован и не поэтизировал прозы; Горький таскал помои, пек кренделя и. пылал почти средневековым романтизмом. Горький воспринял романтически не только помои русской жизни — романтически воспринял он и революцию, и социализм, и большевизм. Сравнивая Ленина с Петром, Горький не лгал — он жаждал для русской жизни Петра576. Он верил в то, во что хотел верить. Как Барон, в его пьесе «На дне», Горький выдумывал, искренно веруя в свою выдумку. И вот, в то время как Чехов охватил русский быт объятием нудной реальности, Горький, с другой стороны, охватил его объятием романтичной мечты. В то время как у Чехова люди образованные, с положением, не находили цели жизни и применения своих сил, у Горького босяки жили всеми фибрами, мирились со своей долей и готовы были учить науке жизни высшие слои русского общества. А главное — злости. Эта двойная ложь была одной из сил, толкавших Россию к пропасти. ей музе, когда после крикливой и фальшивой публицистики он отдавался напору родной ему беллетристики, Горький мгновенно почти приобретал магическую власть над русскими умами и душами. (Ибо власти этой и жаждало русское общество). Так было после неудач его в первой революции и повторилось после неудач октября. Почти десять лет Горький прожил светлой, буржуйной жизнью большого русского писателя. На Кронверкский проспект ездили, как и на Капри, — но уже почти сплошь эволюционеры. Кто видел Горького в ту пору чисто выбритым, ершиком подстриженным, в свободной английской ткани, таким светлым, тихим, гладким, спокойно задумчивым и ровно ласковым со всеми, — не узнавал в нем кудластого мастерового, отрицавшего крахмальное белье и европейский покрой. А главное — отрицавшего буржуазную культуру. В ту пору Горький весь светился этой культурой. И тихая речь его струилась, как бальзам, а синие глаза по-детски ширились. — Для России нужнее всего культура, — говорил он тихо, но убедительно, — Россию надо тащить в Европу. Боже, как мы отстали. Чем больше учишься, тем яснее это видишь. Чем больше любишь Россию, тем больнее это чувствуешь. Политику сейчас надо бросить — нас закупорили. Одна щель — знание, культура. Этой передышкой надо воспользоваться, чтобы допрыгнуть до Европы. Капитализм? Пусть его! Капитализм — средство, культура — цель. Капитализм надо использовать. Деньги — сила. Зачем же нам от нее отказываться? Промышленность, банки, все, что создает ценности, надо беречь. Они перебросят нам дощечку от дикости к культуре. Ох, как мы еще далеки от идеалов социализма. Сытина тащили в 1916 г[оду] в «Русскую волю». Он торговался с Протопоповым, с банками. И бегал за благословением к Горькому. — Писать в банковской газете я не буду — говорил Горький. — Но вам я советую идти. На банковские деньги вы создадите культурный орган и осветите Россию. Деньги без запаха, а банки — могучий орган культуры. Таков был Горький накануне Февральской революции. ва. Очевидно, газета не шла в ногу с банкирами и шовинистами типа Каменки и Милюкова. Но она и не шла в ногу с большевиками. От общества той эпохи зависело сделать Горького своим или его потерять. Керенскому, Бурцеву и Милюкову предстоял выбор: или с Горьким к миру и защите России от большевиков, или против Горького к риску отдать Россию большевикам? Они выбрали последнее. Пацифистов меньш[ев]иков подвергли ожесточенной травле. Горького собирались арестовать. Он закусил удила. Уже в мае и в июне в газете его появились первые статьи об экспроприации и национализации. Банкиры падали в обморок, правительство скрежетало, общество теряло художника. В эту предбольшевистскую эру, после июньского выступления Ленина577, когда керенщина металась между Малахитовыми залами, манежами и театральными сценами, а допингированный фронт судорожно наступал и панически отступал, Горький, как «совесть России», мог приблизить или отдалить роковой октябрь. Но буржуазия уже поставила на нем крест. Горького загоняли в большевизм. Накануне октябрьских дней обычно кроткие глаза его метали пламя, лицо осунулось, пожелтело, и доктор Манухин, лечивший его туберкулез, тревожно качал головой578. Всем известно, в какую резкую оппозицию к Ленину встал Горький с первых дней большевистского непотребства и каким апологетом его он сделался впоследствии. Но мало кому известно, сколько жизней Горький спас579. Быть беспристрастными судьями происшедшей в Горьком метаморфозе мы пока не можем: слишком сложна драма, захватившая и Горького, и Россию. Политическим вождем он никогда не был, но как бытописец-художник мог увлечься чужим водительством. Талант художника мог склониться перед талантом диктатора. Разве Пушкин, Гоголь и даже сам Герцен не склонились в свое время перед диктатором иного сорта?! И разве только подлость диктовала Державину оды Екатерине?! Оды Горького Ленину продиктованы целой гаммой нот, из которых выросла муза Горького. Ведь основной лейтмотив этой музы — опоэтизирование всяческой непосредственности, всяческой смелой и яркой личности. Воспев Челкаша, — не его ли размах в историческом размере и на государственном фоне узрел он в Ленине?! Талант, что любовь, отвергает порой праведников, чтобы склониться перед разбойниками. Об этом пела еще своему Пикколо — Периколла580. Чехов и Горький — два алмаза в короне русского художественного дарования. В иной стране и при иных обстоятельствах они сияли бы для блага родины. В теснине великого российского распада, как под инструментом бездарного шлифовщика, они потерял свою природную грань. Безвременье их скосило, — одного к русскому стону, другого — к русскому окрику, одного — к безграничной апатии, другого — к безграничному озорству, одного — к непротивлению, другого — к бунту. В клещах этих двух чудесных дарований завязла душа русского общества. И голыми руками ее схватил большевизм.
<< | >>
Источник: Колышко И. И.. Великий распад: Воспоминания.. 2009

Еще по теме Глава XXVIIIa. Чехов - Горький:

  1.    Антон Павлович Чехов
  2.    Алексей Максимович Горький
  3. Горькая пилюля
  4. Б. П. Вышеславцев. ВЕЧНОЕ В РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ. Нью-Йорк, Изд-во им. Чехова. с.302., 1955
  5. Опыт использования экспрессивного рисунка в исследовании коллективной памяти у чехов
  6. Превентивные провокации и горькая реальность
  7. УБИЙСТВО ДЕЯТЕЛЕЙ СОВЕТСКОГО ГОСУДАРСТВА С.М. КИРОВА, В.Р. МЕНЖИНСКОГО, В.В. КУЙБЫШЕВА, А.М. ГОРЬКОГО
  8. Глава 2. РОЛЬ ВНЕШНЕГО ПОРТАЛА ОРГАНИЗАЦИИ В ПОСТРОЕНИИ ЭФФЕКТИВНОЙ СТРАТЕГИИ КОММУНИКАЦИИ (глава для корпоративного пиара)
  9. Глава 4. Сравнительный анализ медиаобразовательных моделей* (глава 4 написана при участии к.п.н., доцента И.В.Челышевой)
  10. Глава VIII FAKE2 - ДЛЯ ЗАПАДА (глава для работников ЦРУ)
  11. Глава 25. Обеспечение безопасности жизнедеятельности в чрезвычайных ситуациях Глава 26. Правовые и организационные основы безопасности жизнедеятельности Глава 25. Обеспечение безопасности жизнедеятельности в чрезвычайных ситуациях
  12. ГЛАВА 1
  13. ГЛАВА 2