<<
>>

Глава XXXIV. «Мое дело»

Читатели, наверное, не забыли трилогию Сухово-Кобылина: «Свадьба Кре- чинского», «Дело» и «Смерть Тарелкина». В них описан дореформенный быт, дореформенный суд, а главное — дореформенное жулье. Быт умер, но герои Сухово-Кобылина, вместе с героями Гоголя, перевалив за рубеж реформ, вкрапились в министерства, банки и во все учреждения строя, что своим оглушительным распадом при Керенском, Милюкове, Гучкове очистил поле для Лениных, Троцких и Дзержинских.
Дореформенное жулье, став пореформенным, не потеряло своей типичности: те же Кречинские, те же Расплюевы, тот же подмен бриллиантов стразами, та же дьявольская провокация, то же шулерство. Гнилые акции на бирже, фальшивые идеи в политике и этике! Особенно повезло Кре- чинским и Расплюевым в дни Временного правительства. В те 25 дней, когда все бриллианты русской истории были обменены на стразы «Великой свободы». Тогда Кречинские облеклись в тон законодателей, полководцев, эмиссаров и [.]a, а Расплюевы заползли во все щели неистово стучавшей государственной жизни, пугая, лаская, заманивая и продавая, сочиняя вурдалаков, сея панику, пыжась и лопаясь как пузыри, пока их не раздавил сапог Ленина. «Дело» мое началось в пору, когда из рук сифилитика Протопопова власть попала в руку неврастеника Керенского, а в ассистентах к эсеру попал кадет и октябрист, — тот самый Милюков, что вчера еще прозывал себя «оппозицией его величества», и тот самый Гучков, что вчера еще расписывался под столыпинскими полевыми судами и лакействовал у временщика. Рак, щука и лебедь — октя- бризм, кадетизм и социализм — вот во что вылилась освободительная мысль Герцена и Огарева. За рубеж царизма, навстречу большевизму, шествовали под ручку Кречинские и Расплюевы. Они уже нежились в царских постелях и лакомились царскими винами, как навстречу им лихо вылетела другая тройка: в корню «левый осел», в пристяжках — «кавказские обезьяны» (Чхеидзе, Нахамкес, Эрлих). И стали эти две тройки дико метаться, сшибаясь, гикая, все опрокидывая и ломая. Тройка Керенского орала: «Война!» Тройка Чхеидзе — «Мир!». Кречинские монархии, Кречинские республики! Расплюевы буржуазии, Расплюевы пролетариата! Стрижено — брито! Но оба Кречинские и все Расплюевы лгали, сыпали стразами, душили, рвали. Пока не сошлись на компромиссе: принести в жертву богу войны и богу свободы — воина и штатского. Первым оказался Корнилов, вторым — автор этих строк. Ни в какой мере я не ставлю себя вровень с героем войны; но, хоть и человек маленький, для революционных Кречинских я имел свою цену — я был видным деятелем старого режима и небездарным журналистом. А главное — заклятым политическим врагом Милюкова и Гучкова. Кре- чинские приказали Расплюевым состряпать «мое дело». И его состряпали. * * * Я приехал в Петербург из Стокгольма, где был занят поставкой для наших заводов стали для военных целей. В Стокгольме меня близко знало русское посольство и вся русская колония. В Стокгольме я провел большую часть великой войны, приезжая и уезжая, как дипломатический курьер. Никаких столкновений ни с русской, ни с союзными охранками за это время у меня не было. Ни малейшего намека на то, что меня в чем-то подозревали, и ни малейшего опасения возвратиться в Россию. Но в Стокгольме у меня был близкий человек — германско- подданная (о ней я писал в главах «Великая война» и «Стокгольм»), и этот вот факт и послужил Расплюевым основанием «моего дела».
Приехал я в Петроград в разгар уличных демонстраций против Милюкова и Гучкова и с удовольствием сообщил о них моей подруге, знавшей о моих «симпатиях» к этим деятелям. Занялся делами. Собирался обратно в Стокгольм. А в мае был арестован и засажен в Трубецкой бастион Петропавловки, между Штюрме- ром, Протопоповым и Сухомлиновым. «Мое дело» характерно не только тем, что Кречинские и Расплюевы позволили себе учинить надо мной насилие, но еще и тем, что они начхали на институт судебного ведомства, — единственный, сохранивший еще в те дни знамя права и законности. Не вся старая администрация переродилась в Кречинских и Расплюевых, — в рядах ее остались еще люди независимые и честные. На бешеный наскок охранки они ответили хладнокровной проверкой «улик». И, убедившись в их мифичности, разобравшись, что ни фактически, ни логически я не мог совершить того, что мне приписывали, меня освободили. Расплюевы не успокоились: потребовали либо вновь меня засадить, либо, вместе со мной, освободить всех уличенных в сношениях с германцами большевиков (Троцкого, Фюрстенберга и друг[их])651. Министр Зарудный (трудовик) выбрал первое, и меня вновь засадили. Но еще через месяц, когда привитый мне тюрьмой туберкулез разыгрался, а все вымыслы Расплюевых рухнули, меня вновь выпустили, и дело мое направили к прекращению. Такова схема «моего дела». Она подтверждена письмами ко мне бывшего председателя Петроградского окружного суда г[осподина] Рейнбота, лично мне ни в Петрограде, ни за границей незнакомого. (Эти письма я привожу ниже.) Подтверждает ее и напечатанная мною тотчас по моем освобождении, т[о] е[сть] в 1917 г., под наблюдением и контролем судебного следователя по особо важным делам, производившего обо мне дознание, брошюра под заглавием «Мое дело». Ибо в брошюре этой собран весь следственный материал, и на нее в свое время, от Кречинских и Расплюевых, возражений не последовало. * * * «Мое дело» было репетицией тех большевистских «дел», над которыми эмиграция уже 15 лет не перестает лить слезы. Был Крыленко, были «следователи», «свидетели», был застенок, и была требующая смерти толпа. Глухой ночью арест, вонючая тюрьма, истязание и устрашение, попытки вынудить «сознание» и проч[ее]. Не было только пробковых камер и иголок под ногти. Напрягая все силы своего скудного воображения, Расплюев из охранки вербовал «очевидцев», осведомлял печать, раздавал роли. А Кречинские из Совета министров сыпали стразами в Государственной] думе. Лоскутки превращались в грозные германские документы, машины — в миллионы, проклятия сепаратному миру — в огненный призыв его, жалобы на безденежье — в швыряние немецкими миллионами и т[ак] д[алее]. Все, что в ту пору готовило путь Ленину, обрушилось на вредителя «войны до победного конца». На улицах и площадях агенты Германии раздавали забастовавшим солдатам сторублевки, Гучков разрушал фронт, Ленин хрипел — «грабь награбленное», правительство Чхеидзе оповестило мир о прекращении империалистической войны, а правительство Керенского требовало проливов. И. казни Баяна. «Распни его», гремел хор Кречинских и Расплюевых. Но Пилат ХХ-го века оказался упорнее Пилата века I-го, — полуживого, обрызганного пеной бешенства и грязью клеветы Баяна все же выпустили. Под пулями большевиков он проскользнул на чужбину. Зализывает раны, приспособляется. Но микробы Петропавловки и «Крестов» живучи. Хоть и в благодатном климате, организм сдает. Баян на краю смерти. О болезни его и нужде осведомляет европейская и американская печать. Находятся добрые люди, у которых в ушах еще не заглохли «песни звонкие Баяна». Помогают. Баян чудом выживает. Но у проскользнувших на чужбину Кречинских и Расплюевых уже готов план его прикончить. Он уже не опасен. Но соблазнительная безнаказанность. И не улеглась злобная месть. Жив еще Курилка, но живы и Расплюевы с Кречинскими. Нет застенка Петропавловки, но есть застенок «читаемой газеты». И есть жаждущее сенсации зарубежное «общественное мнение». То, что 15 лет тому назад фабриковалось в трущобах охранки, теперь фабрикуется в редакции «распространенной газеты». Вся гниль, ерунда на постном масле, что была 15 лет назад выброшена в помойку, в редакции «распространенной» газеты вылавливается, сортируется, укладывается в фельетоны. Зловоние, миазмы. Но Расплюев, засучив рукава, препарирует. Еле живой, на собранные гроши, Баян приползает в «столицу мира». К Кречинскому его не пускают. Кре- чинского охраняет мускулистый Расплюев. Наконец — свидание. Диалог. — Вы напечатали клевету, — молвил Баян. — Докажите, — обрезывает Кречинский. — Вот письма председателя суда! вот печатный сборник следственного производства! — Рейнбот? Пхе!.. А в брошюре мало ли что могли вы напечатать. — Вы берете на себя функции суда. Кто вам дал на это право? — Я редактирую газету. — Делая из нее сыскное отделение. — Милостивый государь. — Вы же знаете, не можете не знать, ибо вы тогда еще путались в складках власти, что мое дело схоронено. — Рано схоронено. — Схоронил его компетентный орган вашей же власти. — Я тогда не принадлежал к правительству. — Поэтому теперь вы считаете себя вправе его опорочивать. — Мало ли тогда делали чепухи! — Вы допускаете, что суд мог освободить заведомо виновного? — Освобождали же большевиков. — Не суд, а толпа. — Сведения о вас мне дало компетентное лицо. — Вы считаете аматера охранника компетентнее старого судьи? Кречинский выпячивает грудь. — Я историк. Обязан печатать исторический материал. — Разве историю черпают из помойки? — Жалуйтесь в суд. — Не имею средств. — Очень жалеем. — Напечатайте хоть письма Рейнбота! — Он частное лицо. — Напечатайте, что я привлекаю вашего осведомителя к третейскому суду. — Не напечатаю. — Это же насилие. Вы. вы. — Наш разговор кончен.652 Расплюев ласково подталкивает Баяна к дверям. Кречинский отступает вглубь берлоги. — Вы. Вы. Дверь захлопывается. Таков заключительный аккорд карьеры Баяна. В «распространенной газете» появляется еще одна порция расплюевской снеди — последние куски выловленной из помойки гнили. И все! Над долгой жизнью Баяна, над его задором, звонкими песнями, светлыми надеждами и мрачными отчаянием — могильная плита, вдавленная в насыпь из клеветы и мести. Плита эта — точное подражание большевистским, но водружена она в среде эмигрантской, в «столице мира».
<< | >>
Источник: Колышко И. И.. Великий распад: Воспоминания.. 2009

Еще по теме Глава XXXIV. «Мое дело»:

  1. Глава [XXXV]. Мое дело
  2. Из брошюры «Мое дело». 1917 г. Допрос
  3. XXXIV. СОЧЕТАНИЯ ЗНАКОВ ПРЕПИНАНИЯ
  4. XXXIV. Сочетания знаков препинания
  5. Мое бегство
  6. § XXXIV. Деспот страшится добродетели
  7. Глава 7d К.              Краай МОНЕТНОЕ ДЕЛО
  8. Мое знакомство со станичной громадой
  9. Глава 28 ГИДРОЭНЕРГЕТИКА. ВОДНЫЕ СООБЩЕНИЯ И ПОРТЫ. ВОЗДУШНЫЕ СООБЩЕНИЯ. ДОРОЖНОЕ ДЕЛО
  10. 2. Дело о философии
  11. ДЕЛО ФИЛОСОФИИ
  12. 2.2. Дело Сократа — 1
  13. Дело Гилевича
  14. 2.3. Дело Сократа — 2