<<
>>

Глава вторая. Реймсское Евангелие

Согласно легенде, эту реликвию французских королей увидел Петр I, когда в 1717 году по государственным делам прибыл во Францию. В старинном городе Реймсе, традиционном месте коронации французских королей, в кафедральном соборе, священники показали ему старинную книгу, написанную таинственными, никому во Франции неведомыми знаками.
Каково же было удивление французов, когда Петр взял в руки эту книгу и начал достаточно свободно читать ее потрясенным священникам. В самом деле в апреле 1717 года Петр Великий посетил Париж. Его там думали поразить богатством и роскошью королевских дворцов, однако русский царь не проявил положенного чувства такта и не выразил своего восхищения увиденным. Отверг он и приготовленную для него резиденцию в Лувре. И это при том, что гостю не пожалели «самую дорогую вещь в мире» — кровать, изготовленную по заказу Людовика XIV для его возлюбленной мадам де Ментенон. Петр же приказал поставить себе обыкновенную походную кровать в приглянувшейся ему маленькой комнатке. Н.И. Костомаров в своей «Истории России в жизнеописаниях ее главнейших деятелей» по этому поводу пишет: «В начале апреля 1717 года Петр выехал из Гааги и, оставив Екатерину в Амстердаме, отправился через Брюссель и Гент во Францию. Вечером 26 апреля прибыл он в Париж, где его давно уже ждали: несколько месяцев тому назад велись сношения о желании русского царя посетить французский двор. Царя поместили сначала в Лувре, но помещение показалось ему слишком великолепным; Петр любил показать свою любовь к простоте и к отсутствию всякой пышности и роскоши. По своему желанию, царь на другой же день перешел в Hotel de Lesdiguieres и тотчас получил визит от регента Франции герцога Орлеанского, управлявшего Францией при малолетстве короля Людовика XV». А.Г. Брикнер в «Истории Петра Великого» дополняет эту информацию: «В Париже были приготовлены для царя два помещения: в Лувре и в доме Ледигиер (Lesdiguieres), принадлежавшем маршалу Виллеруа.
Петр предпочел поместиться в доме Ледигиер. На другой день после приезда Петра у него был с визитом герцог Орлеанский, причем царь держал себя несколько гордо. Герцог Орлеанский после разговора, в котором участвовал князь Куракин, служивший переводчиком, с похвалой отзывался об уме царя». Петр побывал в театре, но ему там стало так скучно, что он не смог досидеть до конца представления. Организованная охота на оленей также произвела на него самое удручающее впечатление. Короче говоря, русский царь, не стесняясь своих привычек и манер, откровенно пренебрегал придворным этикетом. Человек властный, правитель огромной страны, везде чувствовавший себя хозяином, он поступал так, как ему вздумается. Один из французских вельмож даже сказал про него: «Царь — это всего лишь сумасброд, пригодный самое большее на то, чтобы быть боцманом на голландском корабле». 29 апреля 1717 года к Петру приехал с визитом маленький французский король, сопровождаемый его воспитателем маршалом Франсуа де Нёвиллем, герцогом де Виллеруа. На следующий день Петр нанес ответный визит семилетнему королю Франции Людовику XV. Маленький правитель поджидал гостя у парадного входа дворца Тюильри. Петр, выскочив из кареты, поднял Людовика на руки, крепко расцеловал и понес вверх по дворцовой лестнице. Окружавшим его придворным и дипломатам он весело заявил: — Всю Францию на себе несу. Впрочем, по поводу последнего А.Г. Брикнер в своей «Истории Петра Великого» пишет так: «Этот анекдот подлежит сомнению, так как в современных французских мемуарах и журналах не упомянуто о таких подробностях». Н.И. Костомаров рассказывает о поведении Петра в Париже следующее: «Русский государь, как заметили французы, мало пленялся предметами искусства, как и роскоши [...] Герцог Орлеанский пригласил его в оперу, и Петр не в состоянии был высидеть до конца спектакля; зато с жадностью бросался он на обзор вещей, относившихся к мореплаванию, торговле и разным ремеслам. С большим вниманием осматривал он механические кабинеты и зоологический сад и много нашел для себя примечательного в Инвалидном доме, который посетил 5 мая (16-го по новому стилю); все осматривал он здесь до мельчайших подробностей, в столовой попросил себе рюмку вина, выпил ее за здоровье инвалидов, которых назвал своими товарищами».
3 июня царь со всею свитою отправился в Версаль. Из Версаля Петр ездил в Трианон, осматривал большой водопровод, оттуда проехал в Марли, где королевский дворецкий Девертон приготовил для царя блистательный фейерверк, сопровождаемый музыкальным концертом, а ночью был дан бал. Затем, вернувшись в Париж 14-го (по новому стилю), Петр посетил Королевский типографский дом, Коллегию четырех народов, основанную кардиналом Мазарини, и там долго беседовал со знаменитым тогда математиком Ва- рильоном. Потом Петр посетил дом Пижона, устроившего движущуюся планетную сферу по системе Коперника; его изобретение так понравилось Петру, что он сторговал его за две тысячи крон. Посетив Сорбонну, Петр был принят с большими почестями докторами этого учреждения и любовался красивым надгробным памятником кардиналу Ришелье. В следующие дни царь опять посетил фабрику ковров Гобелена. Кроме того, два часа Петр провел в обсерватории, а на другой день пригласил к себе знаменитого картографа того времени Гийома Делиля и долго разговаривал с ним через переводчика. Н.И. Костомаров продолжает свой рассказ: «Перед отъездом из Парижа Петр щедро одарил сопровождавших его придворных и служившую ему королевскую прислугу. Король при прощании поднес своему высокому гостю в дар меч, усыпанный бриллиантами, но Петр не хотел брать в подарок ни золота, ни драгоценных камней, а попросил четыре ковра превосходной работы из королевского гардероба. Во все продолжение своего пребывания в Париже русский царь удивлял французов своей простотой в одежде и своими привычками, не сходившимися с тогдашним французским этикетом». Из Парижа Петр Великий отправился в Реймс. В этот город, знакомясь с Францией, он прибыл 22 июня (по новому стилю) 1717 года. Визит русского царя в Реймс длился всего четыре часа. Там-то якобы и произошло то, что так поразило местных католических священников. Им Петр объяснил, что это рукопись древнерусского Евангелия. Из Реймса Петр проехал через Льеж (Люттих), где его угощали от имени кельнского курфюрста, а потом прибыл в Спа.
Там он месяц пользовался водами, а 2 августа (по новому стилю) приехал в Амстердам, где царица Екатерина с нетерпением ждала его возвращения. Оставляя Францию, как говорят, Петр заметил: — Жалею о короле и о Франции: она погибнет от роскоши. * * * То, что попало Петру в руки в древней столице Франции, оказалось пергаментной рукописью, церковно- славянским текстом. Священник Дмитрий Огнев, выпускник Коломенской духовной семинарии, характеризует эту удивительную рукопись следующим образом: «Наверно, во всей истории древних церковно-славянских рукописей не найдется такой загадочной и противоречивой, как история Реймсского Евангелия. Уже то, что существует по крайней мере две противоречащие друг другу версии происхождения этого памятника, говорит об этом». Реймсское Евангелие состоит из двух частей. Они написаны разным письмом: первая часть — кириллическим, а вторая — глаголическим. Первая часть содержит чтения праздничных Евангелий по обряду Православной церкви, вторая — Евангелия, апостольские послания, паремии (притчи, чтения из Библии) на праздники по римско- католическому календарю. По словам Дмитрия Огнева, «главную проблему в датировке и в авторстве составляет первая часть. Зато почти все историки сходятся во мнении о времени и месте происхождения второй части». Как мы уже говорили, в 1717 году Петр Павлович Ша- фиров, вице-канцлер приезжавшего во Францию Петра I, и его спутники (а по легенде — сам царь) смогли прочесть первую часть рукописи, содержащую чтения на церковно- славянском языке, написанные кириллицей. Существует несколько версий происхождения этой первой части Реймсского Евангелия. Наиболее авторитетная из них говорит о том, что рукопись была создана в школе переписчиков при библиотеке Ярослава Мудрого и является переписью со староболгарского Евангелия XI века, написанного кириллицей (болгарской азбукой). Эта рукопись якобы недолго хранилась в библиотеке великого князя Киевского. В 1048 году в Киев прибыло посольство от французского короля Генриха I. Послы должны были получить согласие на брак своего короля с княжной Анной, одной из дочерей Ярослава Мудрого от его второй жены Ирины.
Согласие великокняжеской семьи было дано, и невеста короля отправилась во Францию через города Краков, Прагу и Регенсбург. 19 мая 1051 года имело место бракосочетание Анны Ярославны и Генриха I. Среди подарков, которые Анна привезла во Францию, якобы была и первая часть Евангелия, о котором идет речь в этой главе. Здесь эта рукопись и получила свое название — Реймсское Евангелие. * 4 * Дочь великого князя Киевского Ярослава Мудрого из рода Рюриковичей, названная Анной, родилась в 1024 году* в Новгороде. Появилась она на свет как раз в то время, когда Ярослав, опасаясь своего младшего брата Мстислава Храброго, скрывался за крепкими стенами этого города. Именно в год рождения Анны Мстислав начал войну с Ярославом, в результате чего тот уступил ему Чернигов и все левобережье Днепра. Однако потом был подписан братский мир, после чего стало ясно, что Мстислав вовсе не добивается единоличной власти. А в 1036 году он погиб на охоте. До его смерти резиденцией Ярослава по-прежнему был Новгород, в Киеве же управление осуществлялось его боярами. После смерти брата Ярослав перебрался со всей семьей и дружиной на берег Днепра. А до этого, в 1019 году, Ярослав разбил другого своего брата Святополка Окаянного и вынудил его бежать к печенегам, а затем в Чехию. Там тот и погиб при загадочных обстоятельствах. Таким образом, почти все древнерусские земли оказались под единым управлением. Детские годы Анны прошли в Вышгороде, в шестнадцати верстах от Киева, вниз по течению Днепра, или в Берестове, загородной резиденции киевских князей, где ее отец построил храм Святых Апостолов. Там она училась вместе со своими старшими братьями Святославом и Всеволодом у священника Иллариона. Там она прочла свою первую книгу, которая называлась Псалтырь и состояла из полутора сотен ветхозаветных псалмов. С такими книгами она не расставалась потом ни на один день, потому что в них она находила волнующие душу слова. Анна получила в детстве хорошее образование, знала греческий и латынь, владела азами врачевания.
Знала она и еще много чего другого, и это было неудивительно, ибо, как говорится в Киевской летописи X—XI веков, получившей название «Повесть временных лет», ее отец Ярослав «книги любил, читая их часто и ночью и днем». * * * Прижизненных изображений Анны не сохранилось, если не считать очень плохого качества фресок. Однако, по свидетельству французских хроник, «золотоволосая» дочь могущественного киевского правителя славилась красотой. И действительно, молва о ней дошла до французского короля Генриха I, и в 1044 году он послал первое свадебное посольство в далекую Русь. Вот что пишет об этом Франсуа де Мезере, автор вышедшей в начале XVII века в Париже трехтомной «Истории Франции»: «Генрих I не имел ни детей, ни жены. Он, понимая собственный немолодой возраст [...], разделял озабоченность своего Совета, который требовал от него наследника для королевства. До него дошли слухи о прелестях княжны, достойной завоевать сердце великого монарха. То была Анна, дочь Ярослава, прозванного Мудрым, князя Руси, называемой нашими современниками Московией. Воодушевившись от одного рассказа о ее совершенствах, он послал в 1044 году епископа де Мо с большим помпезным посольством, предлагая свою руку». Но посол этот получил отказ. Возможно, в то время Ярослав надеялся с помощью аналогичного брачного союза закрепить отношения с более близкими к его границам странами. Говорят, например, что он собирался выдать дочь за германского императора, однако немцы от династического союза отказались. С другой стороны, в ту пору Древняя Русь находилась на одном уровне развития с соседними европейскими странами и играла заметную роль в формировании облика средневековой Европы, а вот нынешняя Франция в те времена представляла собой скопище феодальных владений, в которых самодержавными властителями сидели местные герцоги, бароны и графы5. Непосредственными же владениями короля, власть которого была во многом номинальна, была узкая территория, тянувшаяся к северу и югу от Парижа. Ее можно было бы разглядеть на карте только под сильным увеличительным стеклом, а их тогда еще не существовало. Поэтому нежелание Ярослава Мудрого отдавать свою дочь за бог знает кого было вполне объяснимо. Тем не менее бездетному Генриху I был необходим наследник. Зная о молодости и красоте русской княжны, в 1048 году он послал новых послов для новых переговоров. * * * Генрих из династии Капетингов, сын короля Роберта II и Констанции Арльской, родился в 1011 году и правил у себя в стране начиная с двадцатилетнего возраста. Когда Генрих I стал королем, Бургундия была отдана его младшему брату, который стал родоначальником особого герцогского рода. Первоначально, в 1034 году, Генрих был обручен с Матильдой, дочерью императора Священной Римской империи Конрада II, но брак не состоялся из-за преждевременной смерти невесты, которая даже не успела познакомиться со своим нареченным. В 1043 году Генрих женился на другой Матильде, дочери маркграфа Фризии и племяннице императора Германии Генриха III, однако через год она скончалась в результате неудачного кесарева сечения. Таким образом, к моменту отправки второго посольства в далекий Киев тридцатисемилетний Генрих был вдов и бездетен. «Неужели, — без тени иронии думал король, — мне никогда не повезет». Подобное положение его сильно тяготило. Конечно, у короля были весьма прелестные наложницы, и это немного успокаивало нервы, но не могло избавить от постоянной тоски, ибо он хотел найти именно супругу, законную супругу, способную стать королевой Франции, а его осчастливить наследниками... Послам было поручено любой ценой получить согласие на брак именно с Анной, ибо, как мы уже говорили, до Франции «дошла слава о прелестях княжны, дочери Ярослава». Король велел передать, что он «очарован рассказом о ее совершенствах». Ко всему прочему, до короля дошли слухи о плодовитости славянских княжон. Когда умерла королева Матильда, Генрих размышлял недолго. Почти все соседние монархи уже состояли с домом Капетингов в кровном родстве, а Церковь сурово карала за браки на родственницах до седьмого колена, называя их кровосмесительными. Эта мера принесла много затруднений королям. Бедняги и на самом деле почти все были родственниками, так что теперь создать достойную супружескую пару стало очень сложно, а для некоторых государей практически невозможно. Мысль обратиться в поисках невесты к далекому великому князю Киевскому пришла Генриху практически сразу. К тому же, наведя справки, он узнал, что женой Ярослава была дочь короля Швеции Олафа и сам он уже выдал одну дочь за норвежского короля Харальда Смелого, а другую — за венгерского короля Андрея. Кроме того, Генриха уверяли, что у киевского правителя лари набиты золотыми монетами, и это обстоятельство еще более усилило его влечение к далекой русской красавице. решил жениться, он не мог найти лучшего посредника в таком деле, чем епископ из Шалона. Вторым послом ехал Готье Савейер, епископ города Мо, человек совершенно другого склада, мало пригодный для хозяйственных дел, но весьма ученый муж, прозванный за свою начитанность Всезнайкой (впоследствии он станет учителем и духовником Анны). Сопровождавший посольство сеньор Гослен де Шони, получивший повеление защищать епископов от разбойных нападений на глухих дорогах, был рыцарем до мозга костей: он отлично владел мечом, метко стрелял из арбалета и считался самым неутомимым охотником в королевских владениях. Послов сопровождали еще несколько славных рыцарей, а также много оруженосцев и конюхов. Воины ехали в длинных кожаных панцирях с медными бляхами, в таких же штанах ниже колен и в кованых шлемах, защищавших от ударов голову и нос. Копья у франкских воинов были тяжелые, а щиты таких размеров, что хорошо защищали все тело. Замедляли передвижение посольства тяжелые повозки с дарами, посланными Генрихом отцу своей будущей жены: в подарок князю Ярославу предназначались великолепные боевые мечи, заморские ткани, чаши из драгоценных металлов... а Анастасия — за венгерского. Эти браки, как считал их отец, укрепляли дружбу и мир. А теперь вот приехали послы, чтобы увезти его третью дочь во владения французского короля. Великому князю приходилось подумать о многом: какие выгоды можно было бы извлечь из такого брачного союза и не даст ли новое родство возможность завязать отношения с далеким Римом, чтобы при случае оказывать давление на заносчивый Константинополь? Как поступить? Видимо, следовало бы поскорее послать за сыном Всеволодом, чтобы приготовиться к приему послов, а пока сообщить Ирине (так Ярослав называл свою жену Ингегерду) о предстоящих переговорах. Удивительно, но меньше всего князь Ярослав думал в этот момент о том, чтобы спросить мнение дочери или хотя бы уведомить ее о происходящем. Еще бы, разве не говорили мудрецы, что снисходительные отцы делают детей неблагодарными, а участь всякой девицы — подчиняться родительской воле и жить в послушании... Однако великая княжна Ингегерда уже разбудила дочь, ведь что, как не сердце матери, представляет собой образцовое произведение любви. Анна, ничего не понимая, открыла глаза и спросила: — Почему ты разбудила меня так рано? На нас опять напали печенеги? — Нет, не печенеги. Но случилось нечто важное в твоей жизни. Голова Анны вновь склонилась на подушку. Но мать настаивала: — Проснись же скорей! — Да что же такое случилось? — Послы приехали из далекого королевства. — Из какого королевства? Спросонок Анна явно плохо соображала, и мать стала объяснять ей, что послы прибыли из Франкского королевства6. — Из Франкского королевства? Ну а мне-то что с того? — Это сваты! Радуйся, ты будешь королевой! * * * А тем временем послы короля Генриха с чувством удивления и восторга рассматривали Золотые ворота столицы Древней Руси. Их встретил брат Анны, Всеволод Ярое л а- вич, и легко начал объясняться с ними на латыни. Перед тем как принять послов, Ярослав Мудрый позвал на совещание первого митрополита Русской церкви Феопемта, назначенного константинопольским патриархом. Оно происходило в глубокой тайне, в присутствии пресвитера7 Илариона, которого великий князь очень уважал за благочестие, ученость и беспокойство о Русской земле. Митрополит, грек по происхождению, был недоволен приездом франкского посольства и укорял Ярослава за его стремление выдавать дочерей за латинян. Ярослав не питал большой нежности к константинопольским владыкам и только ждал удобного случая, чтобы избавиться от Феопемта и поставить на его место своего любимца Илариона. Митрополит вызывал неудовольствие великого князя склонностью к соглядатайству, а также покровительством корсуньским8 купцам, товары которых находили беспошлинное убежище за каменной стеной митрополичьего двора, находившегося неподалеку от храма Святой Софии. На совещании митрополит Феопемт имел неосторожность в очередной раз напомнить Ярославу, что он должен чтить императора Византии, как своего духовного отца. — Император Константин Мономах будет недоволен подобным браком... Не успел Феопемт закончить эту фразу, как русский князь резко ответил: — Пусть византийский император не вмешивается в мои дела, как и я не вмешиваюсь в его. * * * Согласие великого князя Ярослава Мудрого на брак княжны Анны Ярославны с французским королем было получено, и она, расставшись в слезах с матерью, отцом и братьями, навеки покинула русскую землю. Дальний путь Анны к будущему мужу лежал через Польшу. Ярославу хотелось, чтобы она навестила по дороге тетку Марию-Добронегу (сестру Ярослава), муж которой, польский король Казимир, хорошо знал семью Генриха. Казимир некогда жил в Париже и Бургундии, числился некоторое время монахом знаменитого аббатства в Клюни и неплохо говорил по-французски. Он мог дать Анне много полезных советов. А еще в Эстергоме королевой была сестра Анны Анастасия, светлоглазая, простодушная толстушка, тем не менее пленившая сердце короля Андрея, когда он еще молодым принцем приезжал в Киев в поисках убежища во время угорских неурядиц и запомнился киевлянам своими многочисленными пуговицами; ее тоже очень хотелось навестить на чужбине. Поэтому путь для Анны избрали следующий: Гнезно, Краков, Прага и от этого города поворот в сторону, на Эстергом. Отсюда до самого Регенсбурга следовало плыть по Дунаю в ладье, а затем, через Вормс и Майнц, уже лежала прямая сухопутная дорога на Париж. * * * За свою сестру Марию-Добронегу Ярослав дал королю Польши Казимиру большое приданое, а тот в ответ возвратил восемьсот пленных русичей. Добрые отношения с Польшей закрепила и женитьба брата Анны Изяслава на сестре Казимира, польской княжне Гертруде. Принял король Казимир свою родственницу из Киева очень хорошо и с радостью принялся рассказывать ей о Франции: — Генриха я знал еще юношей, видел его иногда во дворце. Он высок и дороден, не очень живой в движениях, но и не медлительный, и полагаю, что из него получился теперь мужественный рыцарь. Помню, что он с удовольствием говорил о конях и оружии. По-видимому, король сведущ в воинских делах. Мне сообщали, что он особенно настойчив в осаде городов и за это его прозвали Градораз- рушителем. Но к книжному искусству Генрих относится с полным равнодушием, не в пример своему покойному отцу, который непрестанно читал латинскую Библию. — Епископы говорили, что отца его звали Роберт и что это был святой человек, — вздохнула Анна. Ее весьма волновали рассказы о той семье, в которой ей теперь предстояло жить. — Все считали его святым. Это действительно был благочестивый и добрый человек. И король, каких мало на земле. Но он думал и о земном, построил в Париже каменный дворец. Ты будешь жить в нем, когда станешь королевой. — Тебе приходилось там бывать? — В Париже? — Во дворце. — Много раз. Он огромен. Дворец стоит у самой Сены, и вода совсем близко протекает под его башнями из красивого белого камня. Впрочем, ты сама скоро все увидишь. * * * Генрих действительно не обладал большими способностями или прилежанием в изучении наук, не считался сведущим в богословии или музыке, как его образованный отец, король Роберт, но слыл деятельным человеком, готовым трудиться день и ночь, и терпеливым, как самый обыкновенный скуповатый крестьянин. Недаром некоторые утверждали, не обращая внимания на фантастическую генеалогию, выводившую род Капетингов от Сидония Аполлинария, родившегося в Галлии, где его отец и дед были начальниками римских преторианцев, что далекие предки короля были простыми овернскими поселянами, и это даже вызывало у простых людей симпатию к новому царствующему дому. Невеселая и мало чем примечательная юность Генриха прошла во время кровавой гражданской войны, осветившей заревом пожаров небеса Иль-де-Франса. Так называлась королевская область, расположенная по обоим берегам Сены, покрытая лесами и пересеченная вечно разбитыми дорогами. Капетинги только по титулу были королями Франции, поэтому всячески стремились расширить границы своих владений. Однако повсюду у них на пути возникали серые громадины замков их вассалов, уже превратившиеся в те времена из бревенчатых в каменные. Генрих, в свою очередь, тоже строил крепости, когда находил на это средства, и на его землях также возникли эти мрачные сооружения. В те суровые времена правителям было не до красот пейзажей. Того же Генриха короновали еще при жизни отца, однако корона едва держалась на его голове. Заметим, что король Роберт И, сын Гуго Капета, будучи миролюбивым и очень религиозным человеком, всецело поглощенный соборами и церковной музыкой, крайне мало внимания обращал на государственные дела. Последние годы его жизни были омрачены распрей с сыновьями. Виновницей ссоры, как считают, была королева Констанция, желавшая непременно передать престол своему младшему сыну Роберту. Из-за этого два старших сына короля — Гуго и Генрих, лишенные почти всякого содержания, принуждены были вести жизнь бродячих рыцарей. Гуго умер совсем юным, но Генрих, примирившись с отцом, был назначен его преемником. * * * Анна прибыла к городу Реймсу 14 мая 1049 года. Король Генрих, потеряв всякое терпение и не желая больше ждать ни единого часа, выехал в сопровождении свиты ей навстречу. В свои сорок с лишним лет он был тучным и всегда хмурым. Сейчас же ему и подавно было от чего хмуриться: он ожидал Анну с большим волнением и некоторым беспокойством, раз за разом задавая себе один и тот же вопрос: правильно ли он сделал, пойдя на заочную помолвку, и не придется ли ему до конца своих дней сожалеть о неосторожно сделанном шаге? Но, как только он увидел дочь великого князя Ярослава, его опасения рассеялись. Она была так хороша собой, что король сразу влюбился в нее. Слухи о ее красоте явно не были преувеличенными. Анна же, напротив, была огорчена: она представляла себе своего жениха совсем другим, более красивым и молодым. Неужели это и есть тот самый человек, с которым ей суждено разделить жизнь до гробовой доски? Генрих молчал, не зная, что сказать. Да и на каком языке это делать? Епископ Роже начал что-то говорить ему на ухо, и Генрих терпеливо слушал. К чести высокообразованной русской княжны, она свободно владела латынью, поэтому и французский начала понимать достаточно быстро. — Что с тобой, госпожа? — шептали ей со всех сторон. — Посмотри, разве не король стоит перед тобой? Анна неловко улыбнулась будущему супругу. Суровое сердце Генриха не помешало ему проявить учтивость. — Утомлена в пути? — спросил он. Смертельно уставшая Анна, сама не зная почему, отрицательно покачала головой. — Все хорошо? Твои отец и мать здоровы? — опять заговорил Генрих. Анна отвечала односложно, но приветливо. Сказав еще несколько фраз, смысл которых Анна не очень поняла, король вдруг круто повернул коня и ускакал со своими рыцарями, оставив за собой облако пыли. радовался приезду Анны, словно надеялся, что теперь трудная жизнь станет легче, а урожаи обильнее. В Реймсе должны были состояться брачная церемония и коронация Анны. Еще ни одна французская королева не удостаивалась подобной чести, однако Генрих считал, что такой обряд только упрочит права его будущего наследника. Но уже с первых дней пребывания Анны во Франции ему пришлось столкнуться с ее упрямым характером. Так, например, она решительно отказалась присягать, положив руку на латинскую Библию, и заявила, что клятву принесет только на славянском Евангелии, которое она привезла с собой. Очарованный ее прелестями, Генрих вынужден был уступить, несмотря на ворчание епископов. Кстати сказать, в Париже и поныне хранится брачное свидетельство, подписанное Анной. Позже, под влиянием обстоятельств, Анна примет католичество, и в этом дочь Ярослава проявит мудрость — и как французская королева, и как мать будущего короля Франции. А пока же на ее голову была возложена золотая корона, и она стала королевой Франции. Бракосочетание происходило 19 мая 1051 года в аббатстве Святого Ремигия, а церемония коронации — в церкви Святого Креста, той самой, на месте которой сейчас находится знаменитый Реймсский собор. По окончании коронации в архиепископском дворце устроили пышный пир. * * * Париж Анна не сочла красивым городом. Королевский дворец напоминал своими мощными стенами и скупо прорезанными окнами крепость. Девушке, привыкшей к красотам стольного града Киева, в котором в те времена насчитывалось более четырехсот церквей, образованным собеседникам и огромным размерам страны, все это было как-то странно. Право же, Париж начала XI века по сравнению с Киевом выглядел провинциальным городишком. «В какую варварскую страну ты меня послал, — писала она отцу. — Здесь жилища мрачны, церкви безобразны, а нравы ужасны». Однако ей было суждено стать королевой именно этой страны, где даже королевские придворные были почти поголовно неграмотными. Когда король отсутствовал, Анна по каменной винтовой лестнице поднималась на дворцовую башню. Отсюда хорошо были видны окрестности города, зеленоватая река и склонившиеся над водой старые ивы. Город был обнесен стенами, наполовину каменными, наполовину дубовыми. Все пространство внутри укреплений было застроено высокими и узкими домами, среди которых кое-где возвышались такие же серые, как и все вокруг, церкви. Как же все это было не похоже на ее родной Киев!.. Графиня Берта, приставленная к особе королевы, показывала Анне местоположение наиболее примечательных зданий. Прошло совсем немного времени, и королева-чужеземка уже понимала почти все из того, что ей говорила графиня. Анна уже побывала во многих церквях, скромных и полутемных. Они ей не нравились, но она не показывала виду. Где бы она ни появлялась, французский народ радостно приветствовал ее криками в надежде, что она будет не такая, как другие. Жизнь Анны в Париже текла вяло, однообразно и казалась совсем беспросветной. Удивительно, но она почти никогда не оставалась наедине с мужем. За столом, во время поездок по королевским владениям, на охоте, в Королевском совете, в котором королева принимала участие наравне с Генрихом, всегда и в любой час рядом находились чужие люди. Даже в королевской спальне то и дело появлялись то сенешаль (так назывался высший придворный чиновник, заведовавший внутренним распорядком), то гонец с каким-нибудь срочным донесением, то старый псарь с известием о болезни любимой собаки короля. Перед тем как лечь в супружескую постель, Генрих обычно сидел, в одной рубахе, босой, перед зажженным камином и, мешая железной кочергой уголья, хрипловатым голосом рассказывал королеве о своих проблемах, и мало-помалу Анна стала жалеть этого человека, которого враги теснили со всех сторон, как волки одинокого пса у овчарни. Проблем у Генриха действительно была масса. Ему постоянно приходилось обнажать меч против своих заносчивых вассалов, и вся его жизнь проходила в бесконечных походах и осадах. Он был храбрым воином и неутомимым солдатом, но успех сопутствовал ему далеко не всегда. Королевская власть при нем ослабла, причем особенно жестокие удары ему нанес герцог Вильгельм Нормандский (будущий Вильгельм Завоеватель, король Англии), дважды разгромивший его. Не давал расслабиться и правивший в Бургундии завистливый младший брат Роберт. Военные действия обычно велись весной и летом, так как в остальное время года дороги во Франции находились в таком состоянии, что передвигаться по ним было невозможно. Во дворце было слишком много суеты. Целая армия придворных, как прожорливая саранча, пожирала все, и королю постоянно приходилось думать о пополнении запасов продовольствия. Параллельно с этим ему нужно было ежедневно разбирать судебные тяжбы, проверять отчеты вороватых чиновников, посещать монастыри и т. д. и т. п. Молодая королева сразу же показала себя дальновидным и энергичным государственным деятелем. На французских документах той поры наряду с подписями ее мужа встречаются и славянские буквы: «Анна Ръина» (то есть Anna Regina, или «королева Анна»). Римский папа Николай И, удивленный замечательными политическими способностями Анны, написал ей в письме: «Слух о ваших добродетелях, восхитительная девушка, дошел до наших ушей, и с великою радостью слышим мы, что вы выполняете в этом очень христианском государстве свои королевские обязанности с похвальным рвением и замечательным умом». Очень скоро Анна, по сути, стала соправительницей мужа. Об этом говорят документы, в частности государственные акты и грамоты, дарующие льготы или жалующие вотчины монастырям и церквям, на которых можно прочитать: «С согласия супруги моей Анны» или «В присутствии королевы Анны». * * * По словам Франсуа де Мезере, автора трехтомной «Истории Франции», «все надеялись, что этот брак будет более счастливым, чем брак с первой женой короля — Матильдой. Однако надежды добрых французов оправдались не сразу: прошло несколько лет, а детей все не было. Франция, прождав так долго счастья, уже начала терять надежду. Король был от этого в большом огорчении, а Анна, огорченная еще более, чем он, безутешно скорбела. Перепробовав все существующие лекарства, она обратила свои молитвы к небу, уповая на святого Венсента — заступника французов». В 1053 году, наконец, случилось то, к чему предназначила женщину природа, и Анна, к великой радости короля, родила ему здорового и невероятно крикливого наследника. После этого Генрих на время отстранил жену от государственных дел. Он готов был выполнить любое ее желание и одарить ее новыми угодьями; он весь сиял, глядя на долгожданного новорожденного. Заметим, что и во время беременности с Анны не спускали глаз и не позволяли ей одной сходить по крутым каменным лестницам — таково было повеление короля, опасавшегося, что неловкий шаг может повлечь за собой падение будущей матери и тем причинить вред плоду. Когда епископы Роже и Готье, в течение многих лет бывшие советниками Генриха, пришли к нему и спросили, как он желает назвать сына, король, едва сдерживая наполнявшую его сердце радость, ответил: — Спросите у королевы! Сам Генрих в этот час не имел желания думать о чем- либо, и ни одно имя не приходило ему на ум, кроме имени отца. Но Робертом звали и его мятежного брата. Кроме того, королю хотелось сделать приятное супруге. Ведь она в муках родила сына, пусть и наречет его, как пожелает. У Генриха никогда не было сил противостоять Анне в важных решениях. Едва епископы ушли в королевскую опочивальню, король сказал окружающим с привычной своей грубоватостью: — Пусть назовут моего наследника как угодно, лишь бы французская корона прочно держалась у него на голове! Епископы направились к Анне: — Король прислал нас узнать, как ты хочешь назвать новорожденного. Счастливая королева тихо сказала: — Хочу, чтобы его нарекли Филиппом! Пусть будет таким его имя. — Филиппом? — недоумевал Готье. Епископы переглянулись. — Но почему ты пожелала дать сыну такое имя? — переспросил королеву изумленный Роже. — Ни один французский король пока не звался так. Разве не более достойно было бы назвать его, скажем, Робертом, в память о благочестивом отце нашего короля? Или в честь славного предка дать ему имя Гуго? Но Анна оставалась непреклонной. Она ответила: — Робертом я назову второго сына. — Однако это весьма удивит короля, — настаивал Роже. — Я желаю, — твердо повторила королева, — чтобы младенца назвали Филиппом! Епископ Роже был очень удручен. Но его коллега вздохнул и с присущей ему мягкостью сказал: — Не настаивай. И не будем утомлять королеву. Филипп — прекрасное имя! Королю рассказанное епископами чрезвычайно понравилось. — Она думает назвать Робертом второго сына? Ничего себе! Не успела родить одного, как собирается рожать второго! — Так сказала королева. — Ну и прекрасно! Пусть будет так, как ей угодно. И, сияя от радости, он повторил: — Пусть моего сына назовут любым именем, лишь бы французская корона прочно держалась на его голове! Епископы Роже и Готье в один голос воскликнули: — Можно не сомневаться, что твой наследник прославит Францию! * * * Текли годы, отмечаемые только празднованием Пасхи и Троицы или удачной охотой. Но для Анны и короля они были полны событиями. После Филиппа (в 1054 году) у королевской четы родился еще один сын, которого, как и планировалось, назвали Робертом, еще год спустя — дочь Эмма, а еще через два года — третий сын, которому дали имя Гуго. Генрих благодарил небеса, что не ошибся в плодовитости королевы, и очень восхвалял ее разум и рассудительность. К сожалению, Роберт умрет, не дожив и до десяти лет, зато Гуго станет знаменитым Гуго Великим, основателем второго дома Вермандуа, одним из вождей Первого крестового похода. Для закрепления короны за своим потомством Генрих решил по примеру отца короновать своего первенца Филиппа заблаговременно. Коронация эта состоялась в Реймсе 29 мая 1059 года. Для Анны церемония превратилась в событие, полное волнений. Совершал церемонию архиепископ Реймсский Жерве, в присутствии двух папских легатов — епископов Гуго Безансонского и Эрманфруа Сионского9. Хотя Филиппу едва исполнилось семь лет, Генрих пожелал, чтобы древний обряд совершили полностью. Король опасался всего; ведь в противном случае враги могли оспаривать в будущем священные права Филиппа на престол, сославшись на какое-нибудь упущение. Церемония получилась длительная и скучная, все ее участники страшно устали, но многие не без удовольствия наблюдали за поведением маленького Филиппа в этом своего рода театральном действе. Еще бы, зрителем подобных представлений приходилось быть не всякий день. Однако маленький Филипп держался превосходно и ни разу не дал повода усомниться в том, что он — достойный сын достойного короля. * * * В первые годы войны Генрих с грехом пополам сумел сколотить коалицию для борьбы с герцогом Нормандским Вильгельмом. Под знамя короля стали Бургундия, Овернь, Анжу, Шампань и Гасконь. В то время как сам Генрих вместе с преданным ему графом де Мартелем разоряли области вокруг Эвра, брат короля грабил города и селения, расположенные на нижнем течении Сены. В таких случаях сеньоры кое-как отсиживались в своих замках, но беззащитные крестьяне очень страдали от меча и огня, поэтому при первых признаках военных действий они забирали свое жалкое имущество и убегали в леса и болота. Но король и его брат слишком увлеклись легкими победами, а в это время Вильгельм собрал прекрасно вооруженное войско. Силы Генриха были разбросаны, а вассалы не спешили на помощь. В результате в 1054 году французские рыцари потерпели от нормандцев жестокое поражение под Мортемаром. Три года спустя упрямый Генрих предпринял еще одну попытку сокрушить Вильгельма и вторгся в самое сердце Нормандии, стремясь захватить город Байе, известный древними норманнскими традициями. Однако разгром под Варавилем разрушил все планы короля, и ему пришлось снова отдать врагам стоивший французам столько крови замок Тийер. В дни, когда произошло Варавильское сражение, Анна находилась в Париже, переживая большую тревогу. Надеясь услышать победные трубы, она часто подходила к окну и прислушивалась, не возвращается ли король. Но за окошком стояла тишина. Париж засыпал, а ее Генрих все еще где-то скитался по дорогам Нормандии, продуваемым всеми ветрами и заливаемым холодными осенними дождями. Королева раз за разом опускалась в кресло и закрывала лицо руками. Напротив нее лишь тяжело вздыхал епископ Готье Савейер... Генрих вернулся домой побежденным. Он был печален и тут же принялся готовиться к новой войне с герцогом Вильгельмом, достойным противником, которого история назвала Завоевателем. И вдруг, в самый разгар этих приготовлений, король Генрих I скончался. Это печальное событие произошло 4 августа 1060 года в замке Витри-о- Лож, недалеко от Орлеана. Надо сказать, что король уже давно чувствовал недомогание, хотя ни у кого вокруг не было причин думать о близкой развязке. Не думал об этом и сам король. Во всяком случае, он не счел нужным вызвать супругу из Парижа даже в тот день, когда не мог уже встать с постели. А между тем ему очень хотелось побеседовать с королевой наедине, и о многих важных вещах, ведь Анна часто помогала ему дельными советами. Правда, порой они казались ему довольно странными и напоминали те химеры на колокольнях, что начали вырезать из камня во Франции, но разве она была виновата в том, что реальная жизнь требовала не мечтаний, а точных расчетов и больших денежных средств. Генриха I похоронили в аббатстве Сен-Дени, находившемся много лет в личном владении королевской семьи. * * * После смерти мужа Анна с сыновьями поселилась в Санлисе, небольшом замке в сорока километрах от Парижа. Летописец писал, что Анна любила Санлис «как за чудесный вдыхаемый воздух, так и за приятные увеселения охоты, единственно от которой она получала удовольствие». Здесь ею был основан и женский монастырь, и церковь Святого Венсента (на портике последней при реконструкции в XVII веке было воздвигнуто лепное изображение русской княжны в полный рост с моделью построенного ею храма в руке и надписью: «Анна Русская, королева Франции, воздвигла этот собор в 1060 году»). Вскоре у вдовствующей королевы появились и другие заботы. Несмотря на скорбь по умершему супругу, Анна устраивала в Санлисе светские приемы, которые привлекали много народу. Вельможи из близлежащих замков частенько наведывались к ней на поклон и, как нам сообщает виконт де Кэ из Сент-Эймура, «воздавали ей должное не только как королеве, но и как женщине». Слова «воздавали должное» каждый волен понимать в меру своей собственной фантазии; никаких четких фактов здесь нет и быть не может. Да, многие гости самозабвенно влюблялись в красавицу Анну, но ответных чувств они вряд ли добивались. Согласно завещанию Генриха, Анна должна была стать опекуншей своего малолетнего сына Филиппа. Однако Анна — мать короля — осталась королевой и стала регентшей, но опекунство, по обычаю того времени, передала мужчинам, шурину покойного короля графу Бодуэну Фландрскому и Жерве де Беллему, архиепископу Реймсскому. К счастью для юного короля и его матери, в первые годы регентства никаких волнений в стране не происходило: титул короля Франции действовал на людей как некое магическое заклинание, и ни один вассал не посмел поднять руку на помазанного Богом мальчика. Но едва успела Анна оплакать мужа и обдумать создавшееся положение, как все вокруг увидели, что Филипп — вовсе не ребенок, а твердо заявляющий о своих правах король, причем настолько твердо, что королева даже иногда спрашивала себя: неужели это тот самый младенец, что еще совсем недавно так громко плакал, когда она отнимала его от груди? С юных лет Филипп отличался острым умом, подозрительностью, недоверием к людям, презрением к их слабостям и неразборчивостью в средствах для достижения поставленных перед собою целей. Как и у Генриха I, у него было мало воинских способностей, но с самого начала своего правления юный король заставил слушать себя, и в этом отношении ему помогала мать, так как трудно было избежать сетей ее очарования и не сделать того, чего она хотела. Изучая науки и хорошо зная латынь, юноша тем не менее без особого уважения относился к разговорам ученых мужей, которые, по его мнению, только и делали, что переливали из пустого в порожнее. Филипп предпочитал песни менестрелей и проделки жонглеров, и никогда еще во Франции не сочиняли столько стихов, как в годы его правленя. Он любил окружать себя молодыми людьми, которые видели в нем не только короля, но и заводилу в веселых проказах и любовных похождениях. Так Филипп стремился попрочнее привязать к себе своих сподвижников. Юный король трезво смотрел на окружающий мир, и его язык был резким, а выражения часто не отличались от площадных. Однако некоторые действия короля давали повод думать, что французская эксцентричность вполне соединялась у него со спокойной русской рассудительностью. Филипп никого не щадил в своих высказываниях, ибо считал, что каждый должен отвечать за свои поступки, и в этом отношении не делал исключения даже для самого римского папы, чем весьма огорчал королеву. Выдали? Вполне возможно. Однако существуют и более романтические версии второго замужества Анны Ярославны. Утверждают, например, что граф де Валуа влюбился в Анну с первых дней ее появления во Франции и только после смерти короля осмелился открыть ей свои чувства. По другой версии, Анна и Рауль начали встречаться еще при жизни Генриха. В любом случае Анна никак не могла не видеться с этим красивым и гордым графом на судебных разбирательствах, на королевских советах или пирах. Однако лишь после смерти мужа она предстала перед ним как свободная женщина. Рауль де Крепи умел ждать, и он дождался своего часа. Анна всегда восхищала его. Она была так не похожа на других женщин, окружавших его, и прежде всего на его супругу, полногрудую Алиенору. Рауля всеми силами влекло к Анне, и он почел бы за счастье упасть перед ней на колени и поцеловать край ее платья. Так он и поступил однажды, когда случайно остался с ней наедине в одном из дворцовых помещений. Анна отступила на шаг и тихо сказала: — Не забудьте, граф, что я королева Франции! Но с той поры она уже не могла не думать о нем. Она постоянно чувствовала на себе его взгляды, но делала вид, будто его поведение докучает ей. На самом же деле ее сердце наполнялось томлением при одном только воспоминании о графе де Валуа. Не потому ли, что каждой женщине суждено хотя бы раз в жизни испытать подобную бурю любви, всегда приходящую и уходящую, помимо нашей воли? Между тем в душе Рауля происходили странные перемены. Некоторые удивлялись, видя, как на лице у него самодовольство и гордыня постепенно сменились чувством тревоги и даже разочарования. Как бы то ни было, граф узнал о существовании в мире таких вещей, какие невозможно приобрести ни за какие сокровища и которыми нельзя завладеть силой, и впервые усомнился в своем могуществе. Королева вдовствовала уже второй год. Она находилась в полном расцвете своей красоты; была способна не только внушить любому человеку пламенную любовь, но и разделить ее. Анну влекло к этому сильному человеку, но книги, за чтением которых она проводила порой ночи напролет, родили у нее тоску по большой и красивой любви. А между тем все вокруг нее было так примитивно: мужчина обнимал женщину, и когда она, воспламененная своим женским естеством, а порой — уступая силе или необходимости, отдавалась ему, он удовлетворял свое желание и начинал преспокойно храпеть; а еще хуже — он тут же покидал любовницу и на ближайшей пирушке начинал бесстыдно рассказывать приятелям о ее прелестях. именно этот сильно укрепленный замок, только здесь он мог чувствовать себя в полной безопасности. Похищение — это так романтично! Постепенно душа Анны успокоилась, траурные настроения отошли на второй план, и она стала отвечать на ласки пылкого Рауля поцелуями. А потом местный священник обвенчал их. История с этим бракосочетанием, имевшим место в 1062 году, наделала много шума. Дело в том, что Рауль де Крепи, граф де Валуа, уже был женат, причем во второй раз. Его первой женой была Адель, дочь графа де Бар-сюр-Об, и от этого брака у них родилось шестеро детей, в том числе сыновья Готье, Алике и Симон. Овдовев, граф в 1054 году вновь женился, на этот раз на некоей Алиеноре, никаких сведений о которой не сохранилось. Известно лишь, что эта самая Алиенора тут же пожаловалась римскому папе Александру II на неблаговидное поведение своего мужа и тот пообещал приказать Раулю расторгнуть брачный союз с Анной, объявив его недействительным. Слухи о том, что произошло с французской королевой, быстро поползли по всей Европе. Развод графа де Валуа и его брак с Анной действительно были незаконными с точки зрения канонических установлений. Действительно, похищение королевы и ее тайное замужество вызвали большой скандал в королевстве. Знатные вельможи негодовали, говоря, что юные принцы нуждаются в матери, что она их бросила без тени сожаления, устремившись за женатым человеком. Повсюду слышался ропот: — В ней достоинства не больше, чем в собаке. — А графа Рауля следовало бы отлучить от Церкви... В течение некоторого времени двое влюбленных не знали о злых слухах, которые ходили о них по всему королевству. Они были безразличны к мнению других, их не интересовало, какую оценку при дворе могло вызвать их поведение. Большую часть времени Анна и Рауль проводили в постели, в пылу нежной любви, удовлетворяя свои страсти... Наконец, в дело вмешался Жерве де Беллем, архиепископ Реймсский. Встретив как-то графа в королевском дворце, он попытался уговорить его отпустить Анну и вернуть на супружеское ложе Алиенору, ссылаясь при этом на мнение папы. Однако Рауль с присущей ему дерзостью ответил: — Наплевать мне на его мнение! А потом он прибавил к этому и другие слова, которые ни один летописец не решился бы внести в свою хронику, настолько они были неуважительны по отношению к наследнику святого Петра. Но что можно было поделать с этим отпетым безбожником! Архиепископ покашлял в кулак и прекратил этот бесполезный и небезопасный разговор. прячась и не проявляя ни капли смущения или признаков угрызения совести. В конце концов все смирились, и их брак был признан. К тому же король Франции Филипп счел благоразумным примириться с матерью и ее новым мужем. Впрочем, и здесь, как всегда, имеется и иная версия: якобы граф сначала развелся с Алиенорой, уличив ее в неверности, и лишь после этого обвенчался с Анной, а раз так — законность была соблюдена. Так или иначе, Анна стала жить с Раулем в укрепленном замке Мондидье и одновременно с этим управлять Францией вместе с сыном-королем. От этого времени сохранились документы с ее подписями, при этом весьма примечательно, что она продолжала в основном подписываться кириллицей и гораздо реже латинскими буквами — «Аппае matris Filipi Regis» («Анна, мать короля Филиппа»). Однако бурная жизнь не прошла для графа бесследно, и он все чаще стал жаловался на боли в сердце. Несмотря на то что врач, по его словам, учившийся в знаменитой Салернской академии, запрещал графу есть жареное мясо, сало и жирных гусей, а особенно злоупотреблять вином, он тем не менее съедал за столом по нескольку кусков говядины и выпивал не меньше кувшина крепкого вина, отчего его лицо становилось багровым, теряя последние остатки былой красоты. Шел 1074 год. И вот в одну из темных ночей с 21 на 22 февраля граф де Валуа скончался, и Анна вторично осталась вдовой. * * * Потеряв Рауля, Анна пыталась забыться, окунувшись вновь в государственные дела. Зная об отношении к себе сына покойного Симона, ставшего после смерти отца графом де Валуа, и о неприязни многих его приближенных, она покинула Мондидье, с которым было столько связано в ее жизни, и перебралась в Париж, к сыну Филиппу. Там она опять стала подписывать указы и распоряжения (ее уверенная подпись не раз еще будет встречаться на деловых бумагах французского двора рядом с «крестами» неграмотных королевских чиновников). Французский историк, касаясь государственной грамоты, подписанной Анной, отмечает: «На ней королева Анна не удовольствовалась, по обычаю тех времен, за общей безграмотностью, поставить крест рядом со своей подписью, написанной рукой писца, но собственноручно подписала ее своим именем на русском языке». Филипп неустанно трудился на пользу Франции, был деятельным и полным сит, хотя заметно толстел с каждым годом. Заметив однажды, что мать с огорчением рассматривает его молодую, но уже отяжелевшую фигуру, Филипп ударил себя по животу и беззастенчиво рассмеялся: — Что ты смотришь на меня? Я стал тучен? Это правда. Скоро мне будет трудно взбираться на коня. Кто тогда поведет в бой французских рыцарей? Может быть, мой брат Гуго? Он знал, что брат не предаст его. Анна часто оставалась в полном одиночестве: Филипп при каждом удобном случае отлучался из Парижа, младший сын Гуго женился на богатой наследнице, дочери графа де Вермандуа, чтобы узаконить захват этих земель, и перебрался жить в родовой замок. Тем временем Симон, ставший хозяином замка Мон- дидье, перенес гроб отца в Крепи, где были похоронены родственники графа, и Анна не решилась поехать туда. Дело в том, что король Филипп окончательно отобрал у Симона графство Вермандуа и на вечные времена закрепил его за братом Гуго. Никому теперь не было дела до королевы, и навеки ушли в прошлое годы, когда люди считали Анну счастливой и любовались ее красотой. Время тянулось в сводчатых залах парижского дворца томительно. Иногда королеву мучила бессонница. А если она спала, то первая мысль Анны утром, по пробуждении, летела к милым сестрам и братьям, и однажды у нее родилось пламенное желание отправить кого-нибудь на Русь, чтобы этот человек посетил ее близких, своими глазами посмотрел на то, что там происходит, и, вернувшись во Францию, обо всем рассказал. Но кого послать? Выбор Анны пал на рыцаря Вольца. Киеве даже воздух был наполнен тревогой, ибо враги со всех сторон угрожали русской земле. События задержали Вольца дольше, чем он рассчитывал, и Анна уже отчаялась увидеть своего посланника, как вдруг однажды утром он возвратился в Париж и, обливаясь слезами, стал рассказывать королеве о том, что видел и слышал. Очень печальные вести привез Анне Вольц. Оказалось, что вскоре после ее отъезда из Киева умерла ее мать. Через четыре года после смерти жены, 19 февраля 1054 года, в Вышгороде скончался отец Анны, великий князь Ярослав Мудрый. Похоронили его в Киеве, в Софийском соборе. К несчастью, у старого больного Ярослава не хватило решимости оставить верховную власть кому-то одному из сыновей. Свои земли он поделил между сыновьями, завещая им жить в согласии, почитая старшего брата. Старшим братом был Владимир, который был посажен на княжение в Новгород, но он умер за два года до отца, а посему старшим теперь считался Изяслав, женатый на сестре польского короля Казимира. Поначалу он получил от отца город Туров, но после смерти старшего брата и самого Ярослава Мудрого стал великим князем Киевским. Третий брат Святослав стал князем Черниговским, Всеволод — князем Переяславским, Вячеслав — князем Смоленским, а Игорь — князем Владимирским. Перед смертью Ярослав Мудрый сказал сыновьям: — Вот я покидаю мир этот, сыновья мои; имейте любовь между собой, потому что все вы братья, от одного отца и от одной матери. И если будете жить в любви между собой, Бог будет в вас и покорит вам врагов. И будете мирно жить. Если же будете в ненависти жить, в распрях и ссорах, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов своих, которые добыли ее трудом своим великим; но живите мирно, слушаясь брат брата. Вот я поручаю стол мой в Киеве старшему сыну моему и брату вашему Изяславу; слушайтесь его, как слушались меня, пусть будет он вам вместо меня. Старшему же сыну Изяславу он сказал особо: — Если кто захочет обидеть брата своего, ты помогай тому, кого обижают. К сожалению, таким решением Ярослав Мудрый лишь спровоцировал новый виток борьбы за великокняжеский престол. Однако первое время братьям было не до междоусобиц, ибо на Киев вновь напали половцы. Еще до приезда Вольца Изяслав, Святослав и Всеволод, создав «триумвират Ярославичей», вышли в поле против этих страшных врагов. Но князья потерпели жестокое поражение, после которого Изяслав и Всеволод бежали с остатками дружины в Киев, а Святослав заперся в своем Чернигове. Вольц прибыл в Киев как раз в те дни, когда Изяслав и Всеволод уже вернулись из гибельного похода. В городе скопилось множество беженцев из пограничных селений. Все это были простые крестьяне, искавшие защиты за высокими киевскими валами. Положение выглядело близким к катастрофическому, и Изяслав не проявлял должной энергии, достойной старшего из потомков великого князя Ярослава. В 1068 году он был свергнут начавшимся в Киеве народным восстанием и бежал в Польшу. С помощью польских войск на следующий год он вернулся, но «триумвират Ярославичей» к тому времени уже распался, и младшие братья Святослав и Всеволод вступили в заговор против Изяслава. В 1073 году Святослав Черниговский захватил Киев, и Изяслав вновь бежал в Польшу, где на сей раз польские власти его не приняли, ибо уже заключили союз со Святославом и Всеволодом. Все это было ужасно. А ведь Анна еще не знала того, что в 1076 году Святослав умрет, став первой известной на Руси жертвой неудачной хирургической операции (он умрет от разрезания опухоли). После этого ставший его единоличным преемником любимый брат Анны Всеволод помирится со старшим братом и вернет ему Киевское княжение, а сам удалится в Чернигов. Но междоусобные войны на этом не закончатся, ибо против Изяслава и Всеволода восстанут их племянники. Ну и хорошо, что она всего этого не узнала. Кто больше знает, тот больше страдает. А страданий Анне и так выпало предостаточно. Говорят, что через страдания проходит путь к величию. А еще говорят, что это чуть ли не единственный путь к величию. Может быть, и так. Но Анна в последние годы своей жизни была очень далека от подобных мыслей. Жилось ей тоскливо, и ее больше не ждали никакие значительные события. Ушли из жизни очень многие близкие ей люди. Во Франции умер ее учитель и духовный наставник епископ Готье Савейер. Погиб муж любимой сестры Елизаветы, король Норвегии Харальд Смелый. Не осталось никого, кто некогда прибыл с юной Анной на французскую землю: кто умер, а кто возвратился на Русь. * * * О последних годах жизни Анны Ярославны мало что известно. Последняя подписанная ею грамота относится к 1075 году. Дальнейшая ее судьба — тайна за семью печатями. Существует предание, что в конце жизни Анна Ярославна вернулась на родину и, прожив там несколько лет, умерла. Выбитая у подножия ее статуи в Санлисе строка «Анна возвратилась на землю своих предков» вроде бы дает основания историкам думать так. Русские летописи об этом, однако, молчат. Возможно, она ездила в Киев, но вернулась обратно во Францию, где она любила и была любима и где прошла вся ее жизнь. На самом деле зададимся вопросом: что было делать этой женщине в стране, которую она покинула в молодости и в которой теперь она никого не знала? По иным версиям (и они выглядят более достоверными), она никуда не уезжала и дожила свой век при дворе сына Филиппа. По словам русского историка Николая Карамзина, «честолюбие, узы семейственные, привычка и вера католическая, ею принятая, удерживали сию королеву во Франции». Некоторые утверждают, что в последние годы жизни Анна много путешествовала по Европе. В частности, когда ей стало известно, что ее брат Изяслав, потерпев поражение в борьбе за киевский престол, находится в Германии, в городе Майнце, она якобы вспомнила, что Генрих IV Германский был дружен с королем Филиппом (они оба конфликтовали с римским папой), и отправилась в путь, рассчитывая на добрый прием. Но, прибыв в Майнц, она якобы узнала, что Изяслав уже перебрался в город Вормс, и тогда настойчивая и упрямая вдова продолжила путешествие, но заболела в дороге. В Вормсе ей сообщили, что Изяслав уехал в Польшу, а его сын — в Рим, к папе. По мнению Анны Ярославны, не в тех странах следовало искать друзей и союзников для Руси. Огорчения и болезни окончательно сломили Анну, и она умерла предположительно в 1082 году в весьма преклонном по тем временам возрасте. По другим версиям, это произошло где-то между 1076 и 1089 годом. В любом случае точная дата ее смерти неизвестна, как неизвестно и точное место захоронения этой удивительной женщины. в 970 году, основателем и первым игуменом Сазавского монастыря. Дмитрий Огнев рассказывает: «Этот угодник Божий, по преданию, много потрудится для распространения в Чехии славянской культуры и письменности. Он служит Литургию по римско-католическому обряду, но на церковно-славянском языке, за что впоследствии подвергался преследованиям». Согласно второй версии, считается, что рукопись была написана в 1395 году угловатой глаголицей монахами Эммаусского монастыря, построенного в районе Праги в 1347 году для ордена монахов-бенедиктинцев, для совершения католического богослужения на славянском языке. В глаголическую часть писец-чех внес чехизмы, так что она принадлежит к хорватско-чешскому изводу (редакции). В конце этой части имеется запись на чешском языке глаголицей, в которой писец сообщает, что кириллическая часть писана преподобным Прокопием Сазавским. Согласно еще одной версии, рукопись была пожертвована в Эммаусский монастырь императором Карлом IV, который приобрел ее где-то в Угрии (Венгрии). Дмитрий Огнев пишет: «В вышеупомянутом монастыре Реймсское Евангелие получило свое второе название: Сазаво-Эмаусское Евангелие. До восстания гуситов (1419—1437 гг.) оно употреблялось только в торжественные годовые праздники, когда настоятель совершал обедню в митре. 16 октября 1419 года при аббате Павле II войско Яна Жижки пришло в Эмаус- ский монастырь с намерением его разрушить. Аббат был вынужден выйти к ним навстречу во всем священническом облачении вместе со своей братией. Он просил не разорять обитель. Повстанцы согласились, но при условии, что он их причастит Святыми Дарами. Аббат выполнил это требование. Затем настоятеля вынудили отпереть ризницу, из которой было взято великое множество сокровищ, в том числе и двусоставное Реймсское Евангелие. У гуситов оно хранилось около сорока лет. По окончании Флорентийского собора (1438—1445 гг.) папа Евгений IV объявил чехов-утраквистов (умеренных сторонников Яна Гуса) еретиками. После этого ослабла надежда на воссоединение Чехии с Римом. По этой причине было снаряжено чешское посольство в Константинополь, а для снискания расположения, лучшего приема и успеха переговоров к посольским грамотам было приложено Сазаво-Эмаусское Евангелие, как символ примирения Чешской Церкви с Восточными Церквами. В Константинополе оно находилось целый век. Константинопольский живописец Константин Палеокаппе в 1546 году привез его с другими редкостями, которыми он торговал, на Триденский собор. Здесь оно досталось с другими сокровищами кардиналу Карлу Лотарингскому, который, как архиепископ Реймсский, пожертвовал его в дар своему собору накануне праздника Пасхи в 1574 году. Для рукописи был изготовлен дорогой переплет с вложениями святых мощей и драгоценными украшениями». В Реймсском кафедральном соборе рукопись хранилась с 1574 года в качестве таинственной восточной рукописи. Сам кардинал Карл Лотарингский носил эту рукопись во время торжественных процессий на груди как великую святыню. Дмитрий Огнев дополняет свой рассказ: «Можно привести слова историка М. Погодина, который пишет, что “Карл Лотарингский, пользовавшийся особым уважением и доверенностью короля Франции Генриха II, в 1547 году был послан им по делам Церкви в Рим, к папе Павлу III. Можно предположить, что именно в это путешествие он достал эту рукопись. Достоверно известно только то, что она появилась во Франции при кардинале Лотарингском, то есть между 1545 и 1574 годом”». * * * Как бы то ни было, на Реймсском Евангелие стали присягать французские короли при коронации. Первым из них был сын Генриха и Анны — Филипп I. Вероятно, Филипп I принес присягу на этом Евангелии из уважения к своей матери, которая тогда еще была жива. Не исключено, что она сама предложила так сделать. Затем традиция эта укрепилась и сохранялась с перерывами почти до конца XVIII века. Дмитрий Огнев, подробно излагающий вторую версию происхождения реликвии, допускает, что «никакой княжны Анны Ярославны в истории Реймсского Евангелия нет и в помине». Согласно второй версии, это Евангелие стало Реймс- ским только во второй половине XVI века. Соответственно, французские короли, приносившие на нем присягу с 1552 года, были следующие: в 1559 году — Франциск II; в 1561 году — Карл IX, сын Екатерины Медичи; в 1575 году — его брат Генрих III; в 1589 году Генрих IV (первый из Бурбонов) почему-то уклонился от этой традиции; в 1610 году — Людовик XIII; в 1654 году — Людовик XIV, в 1715 году — Людовик XV и в 1774 году — Людовик XVI. По словам Дмитрия Огнева, «сами французские короли, присягая на этом Евангелии, думали, что оно древнегреческое». Французские короли на протяжении семи веков клялись на церковно-славянской пергаментной рукописи — факт потрясающий! Традицию прервала Великая французская революция, во время которой драгоценные камни, украшавшие переплет, были расхищены. О дальнейшей судьбе реликвии Дмитрий Огнев рассказывает следующее: «В 1793 году по повелению Первого консула Франции Наполеона Бонапарта все рукописи, в том числе и Реймсское Евангелие, были перенесены в муниципальную библиотеку города Реймса. Здесь его сохраняли в полном порядке, лишив только всех украшений, драгоценностей и святых мощей. С 1799 года в России эта рукопись считалась безвозвратно потерянной до тех пор, пока русский ученый А.И. Тургенев в 1835 году, осматривая заграничные архивы, не обнаружил ее местонахождение. Сейчас эта реликвия по-прежнему хранится в Реймс- ской городской библиотеке. «Она написана на пергаменте и состоит из 47 листков, из которых 45 написаны с двух сторон, а остальные две пусты. Она переплетена в две доски дубового дерева и обтянута темно-красным сафьяном. Украшения относят к роду византийского искусства IX или X века. Рукопись довольно часто разукрашена украшениями. Встречаются цветы, листья, человеческие образы». Первая часть рукописи есть не что иное, как отрывок болгарского Евангелия, написанный полууставом. Она начинается словами: «Велика человеци же чудиша- ся глаголюще: како есть яко и ветри и море послоуша его...» [...] За ним идут указания Евангельских чтений 27 и 30 октября. Потом следуют месяцы ноябрь, декабрь, январь и февраль. Рукопись кончается началом марта. Последние слова: «Вечероу же бывших глагола господин винограда к строи...» [...] Евангельские чтения расположены по дням, начиная с первых каждого месяца, но не все подряд. Например, за 27 октября следует не 28, а 30; за 30-м начинается ноябрь. В феврале указаны чтения только на семь дней: 1, 2, 3, 11, 13, 23 и 24-е; также и в других месяцах. Первая часть состоит из 16 листков. Начало рукописи утрачено. Вторая часть, состоящая из 29 листков, написана глаголицей и вбирает в себя воскресные чтения из Нового Завета (от Цветной недели до Благовещения) по обряду Римско-католической церкви. Мефодием, а во Францию была привезена в подарок Вильгельму Белокурому, архиепископу Реймсскому, в начале XIII века императором Балдуином, захватившим ее при взятии Константинополя. Другая версия настаивает на том, что эту рукопись привезла императрица Елена Сербская в 1250—1270 гг. в Чехию. Все эти споры вокруг Реймсского Евангелия вызваны двумя причинами. Первая из них связана с тем, что ученые, сами не видя этого памятника и зная о нем только по свидетельству всего нескольких путешественников, которые были незнакомы со славянским языком, говорили и строили догадки о нем только на основании общих соображений. Вторая причина заключается в том, что первое факсимильное издание этой книги, выполненное в 1843 году, имело множество ошибок, “которые появились под руководством французского мастера, который не понимал ни текста, ни даже букв копируемой славянской рукописи”, что, в свою очередь, привело к еще большим разногласиям». Дмитрий Огнев утверждает: «Сегодня Реймсское Евангелие является одним из древнейших памятников церковной письменности и стоит наравне с такими древними рукописями, как отрывок евангельских чтений Киприанова списка; Русским Евангелием 1092—1097 гг.; Туровским Евангелием XI века; Типографской книгой Евангельских Чтений XI века; Мстиславовым Евангелием 1117 года; Юрьевским Евангелием 1119 года; Крымским Евангелием 1144 года и другими памятниками».
<< | >>
Источник: Нечаев С.Ю.. Реликвии и скоровища французских королей. 2011

Еще по теме Глава вторая. Реймсское Евангелие:

  1. ГЛАВА 5.2. XV ВЕК: СЛОЖЕНИЕ НАЦИОНАЛЬНЫХ ГОСУДАРСТВ
  2. Глава вторая. Реймсское Евангелие