<<
>>

Атаман П.Н. Краснов: начало

 
Одним из самых многочисленных и боеспособных контингентов, составлявших Белые армии, безусловно, были казаки. Всего через два дня после Октябрьской революции[1] именно казачьи войска участвовали в первой попытке вооруженного сопротивления советской власти.
Возглавлявший их человек, ставший решением Круга от 3 мая 1918 г. атаманом Всевеликого Войска Донского, превративший Донскую область в некое подобие русской Вандеи, пронес стойкую, неугасимую ненависть к советской власти до конца своих дней, закончившихся в петле во дворе Лефортовской тюрьмы 16 января 1947 года.
Петр Николаевич Краснов (1869-1947) прожил долгую жизнь. Он обладал незаурядными литературными дарованиями; в эмиграции его имя упоминалось рядом с именами Бунина и Набокова. Краснов оставил после себя ряд интереснейших произведений, рисующих нам жизнь и быт Русской императорской армии. Естественно, что значительную часть его трудов составляют воспоминания о Гражданской войне. И со страниц его книг перед нами возникает очень симпатичный портрет этой вне всякого сомнения выдающейся личности, стоявшей у самых истоков Белого движения. Это и горячий патриот России и Дона, и талантливый военачальник, и тонкий политик, и «отец-командир», любивший и понимавший душу и простого казака, и русского народа. Попробуем, однако, непредвзято, без авторской ретуши взглянуть на генерала Краснова глазами военного человека, и попытаться определить, кем на самом деле был атаман Всевеликого Войска Донского.
Военная карьера сына и внука казачьих генералов, разумеется, должна была складываться совсем не так, как у простого станичника - в

многочисленных казачьих полках, расквартированных по всем границам необъятной империи. Достичь серьезных высот в продвижении по карьерной лестнице в русской армии того времени можно было рассчитывать, либо находясь все время в гуще военных событий, которыми столь богата была российская история XIX-начала XX века, либо находясь возможно ближе к источнику чинов, наград и назначений - императорскому двору. Другими словами, либо делать карьеру «по Скобелеву», либо, прибегая к образу персонажа романа Л.Н. Толстого, «по Борису Друбецкому».
«Петербургский казак» П.Н. Краснов уверенно выбрал второй путь. Для успеха на этом нелегком поприще надо было служить в гвардии, право выпуска в которую было предоставлено Николаевскому кавалерийскому, Михайловскому артиллерийскому и Павловскому пехотному училищам. Выбирая, по невозможности из-за недостаточных средств учиться в Николаевском училище, «дисциплинарный батальон» (как на тогдашнем жаргоне именовалось 1-е Павловское пехотное училище), юный П.Н. Краснов делал решительный и, надо понимать, вполне осознанный шаг. При всей относительной «интеллигентности» профессии офицера-артиллериста пехотная служба, ввиду того, что пехота была самым массовым видом войск, открывала огромные перспективы карьерного роста.
Карьерную хватку молодой юнкер Краснов проявил с первых шагов на военной службе. Уже на втором курсе он назначается фельдфебелем Государевой роты Павловского военного училища, которое он окончил по высшему разряду, с занесением его имени в 1889 г. на почетную доску и выпуском с прикомандированием по особой милости Александра III в лейб-гвардии Атаманский полк.

Однако сказочное назначение не особо радует Краснова: «Здесь я был первым - там, куда я еду, я буду последним. При-ко-манди-рованным. В голубой атаманской семье я буду ... «краснокожим»[2], как называли в гвардии прикомандированных от полевых полков», - откровенно сокрушался он [99, С. 69]. Вот в чем дело - он переставал быть первым, хоть и распределялся на почетнейшее место, о котором простой смертный мог только мечтать. Это первое, уже вполне конкретное указание на карьерную направленность Краснова. Вообще, в его повести «Павлоны» о юношеских годах, проведенных в Павловском училище напрасно искать естественных для молодого человека патриотических рассуждений, описания чувств и переживаний, связанных с осознанием принятого на себя почетного звания защитника Отечества. Зато мы неоднократно видим как неотразимо на Краснова действует обаяние царской власти, монаршие знаки внимания, милости, явленные государем фельдфебелю Его роты.
В Атаманском полку Краснов, очевидно, очень скоро узнал, если и не догадывался раньше, о существовании двух форм субординации, так тонко подмеченных Л.Н. Толстым. В полном соответствии с выбранным типом карьеры Краснов понимает, что на «павлонском» солдафонстве, которое хоть и вызывает умиление начальства[3], в гвардейском казачьем полку далеко не уедешь. Надо было как-то отличаться.
Истинной находкой для молодого офицера стали открытые им у себя литературные таланты. И если уж с чего начинать писать военному человеку, то, конечно, следуя наитию Павла Ивановича Чичикова, с «истории генералов». Этой теме был посвящен первый опус П.Н. Краснова - некролог начальнику Главного управления казачьих войск генералу В.Г. Золотареву, опубликованный в газете «Русский инвалид» 17 января 1891 года. Усиленные занятия Краснова литературным трудом даже в ущерб учебе в Николаевской военной академии, из которой он был отчислен (!) после первого курса в 1893 г., говорят, на наш взгляд, не столько о безоглядном увлечении литературой, сколько о расчетливом шаге.
Трудно поверить, что Краснов, этот честолюбец, а иным и не мог быть юнкер, дослужившийся до фельдфебеля Государевой роты Павловского пехотного училища, мог настолько пренебречь службой, которую по его словам он так страстно любил. Скорее всего это была точно рассчитанная ставка на «светскую» карьеру. Во времена серебряного века русской литературы писательский талант, известность в литературных кругах могли сослужить недурную службу, открывая мало кому известному казачьему офицеру двери великосветских гостиных. Газета «Русский инвалид», с которой активно сотрудничал молодой атаманец, принадлежала к печатным органам официоза, ее читал сам император. К тому же литературные труды Краснова были особого свойства. «Эта моя работа в «Русском инвалиде», - писал впоследствии Петр Николаевич, - была очень нужна Военному министерству для подготовки общественного мнения для принятия того или иного предложения министра
(выделено нами. - авт.). Она была нужна и для «комиссии по обороне» Государственной Думы, и для самой Думы. На «вторниках у генерала Бетрищева»[4] какие-то вымышленные мною люди обсуждали вопросы, а через несколько дней по этим вопросам приходилось говорить в Думе или комиссии по обороне, и неизвестный Гр. А.Д.[5] невольно подсказывал решения, благоприятные Военному министерству» [11, С. 116]. Таким образом, фельетонист Краснов, фактически, служил для обработки общественного мнения, был тем платным правительственным агентом, которых за глаза нелицеприятно называют «борзописцами».
Любимая строевая служба также приносится в жертву карьерной целесообразности. Краснов упорно добивается назначения начальником конвоя Императорской миссии в Абиссинии, и в 1897 г. счастье ему улыбается. Стремление Краснова на дипломатическую службу очень понятно: она доставляет быструю известность и не сопряжена с особыми трудами и опасностями. К тому же он ехал в Абиссинию отнюдь не на собственный кошт, как скажем Н.С. Гумилев, а на вполне «казенных» основаниях. Вдобавок ко всему Африка обещала обогатить его творчество, доставить сказочное разнообразие сюжетов, пропитанных далекими ароматами, столь ценимыми петербургской читающей публикой.
Излишне говорить, что дипломатическая служба рассматривалась Красновым как еще одна очень полезная ступенька в его восхождении на карьерный Олимп. Обилие орденов за относительно скромную миссию - экзотической Эфиопской звезды 3-й ст., отечественного св. Станислава й ст. и даже Почетного легиона союзной Франции - подтверждение нашей (и, мы уверены, и Краснова) мысли. Не случайно и посвящение абиссинского дневника Краснова великому князю Михаилу Александровичу (на тот момент цесаревичу, шефу казачьих войск и собственно л.-гв. Атаманского полка) и любимой сестре царя Николая II великой княжне Ольге Александровне.
И в дальнейшем литератор-гвардеец следует по так удачно проложенному пути. После командировки-путешествия в Индию, Маньчжурию, Китай и Японию, которые Краснов предпринимает как корреспондент «Русского инвалида», он отправляется на Русско-японскую войну и снова в качестве уже военного корреспондента того же издания. Эта трудная и непопулярная война приносит Краснову репутацию фронтовика, два ордена и мечи к ранее полученному им ордену св. Станислава. Однако, по своей должности корреспондента проявлял он себя, фактически, только лихим партизаном, не получив никакого практического опыта руководства войсками в бою.
Служба в гвардии со всеми очевидными выгодами и преимуществами имела один весьма существенный недостаток: производство в ней было крайне затруднено. На войну Краснов, например, ехал только подъесаулом. Правда, боевые награды сильно продвинули его дела вперед. Но в еще большей степени продвинули их писательские труды, которые Петр Николаевич не забывал верноподданно подносить теперь уже императору Николаю II и цесаревичу Алексею Николаевичу. Помогла и удачная женитьба на известной камерной певице Л.Ф. Гюрензейн (немке по национальности): жена часто пела вдовствующей императрице Марии Федоровне народные датские песни.
После командировки на войну Краснов отправляется на учебу в элитную Офицерскую кавалерийскую школу, окончив которую (опять с отличием!) остается в ней преподавать. Когда же дело подошло к необходимости получить полк (и соответствующий чин), то и эта «операция» была разыграна Красновым по всем правилам военно-карьерной науки, о чем он сам, видимо в немалой степени гордясь собой, совершенно откровенно пишет в своих воспоминаниях.
«Военным министром в 1911 году был генерал-адъютант Сухомлинов, бывший ранее начальником Офицерской кавалерийской школы и носивший ее мундир... Помощником военного министра был генерал- лейтенант Поливанов. Он, в бытность полковником и редактором «Русского инвалида» увлек меня на постоянное писательство..., он устраивал мне командировки в Маньчжурию, Китай, Японию и Индию... Мы с ним «пуд соли съели», были знакомы семьями», - так описывает Краснов первую заложенную им линию апрошей в осаде вожделенной должности [97, С. 112]. Далее следует менее заметная сапа: «Начальником Генерального Штаба был генерал-лейтенант Николай Петрович Михневич. В чине капитана он читал лекции Военной истории в 1-м Павловском военном училище, и я был его любимейшим учеником» [там же, С. 113].
Так что не стоит удивляться, что 9 мая 1910 г. после завтрака у императора в честь годовщины Офицерской школы сам Николай II подвел
Краснова к генералу Михневичу и «попросил» дать ему полк[6]. Характерно, что и в этом случае, поскольку Краснов все же «прав на получение полка не имел ни в очередь, ни вне очереди», решающую роль сыграла закулисная работа генерала Поливанова, т.е. сработала та самая «неформальная» структура, на которую всю жизнь делал ставку Петр Николаевич. «Несправедливость? Нет, жизнь», - самодовольно резонерствовал по этому поводу сам Краснов.
Сухари-службисты Генштаба все же сумели добавить ложку дегтя к безоблачному настроению новоиспеченного полковника. Вместо обещанного донского полка, расквартированного в Царстве Польском, пришлось ему ехать принимать полк под старозаветным названием 1-й Сибирский казачий Ермака Тимофеевича на самую окраину империи - в Туркестан. «Назначение это меня не удовлетворяло», - честно признавался позже Краснов.
Свое настроение командир полка не постеснялся выказать перед офицерами сразу по прибытии к новому месту службы. «Вы недовольны,.. - начал свою первую речь Краснов. - Должен вам признаться, что и я недоволен и не обрадован своим назначением. Я мечтал получить родной мне Донской полк, где офицеры и казаки меня знают, и я их знаю, где крупные кровные лошади, где имеются прекрасные казармы, наконец, получить хорошую культурную стоянку на железной дороге. Я получил чужой мне полк, где меня не знают, и где я никого не знаю, полк, разбросанный на сотни верст, с мелкими лошадьми, стоящий в глуши... Вы видите, что мне приходится делить с вами все тяжести жизни на далекой окраине в некультурной, почти бивачной обстановке...» [97, С. 171].
Трудно представить себе более неудачное начало речи- самопрезентации (в терминах современной риторики). Сказывалось все же отсутствие практического войскового опыта питомца «голубой атаманской семьи». Немудрено, что после такого многообещающего начала по лицам его офицеров «как бы какая-то тень пробежала». По счастью командир полка вовремя это заметил и постарался концовку речи выдержать в более мажорном тоне, сославшись более-менее удачно на волю Государя Императора, и далее понес уже совершенную околесину о том, что не дома, не улицы и площади создают столицу, но люди и их работа.
Надо полагать, что таким образом Краснов пытался воззвать к превращению напряженной боевой учебой забытого Богом селения Джаркент в Петербург, но это совершенно никак не следовало из концовки его речи, которую увенчала безобразно-казенная фраза: «Можете быть свободны, господа». Непонятно почему тяжелое молчание офицеров, седлавших коней под окнами его дома, было воспринято командиром полка, украдкой подглядывавшим за ними из-за занавески, «хорошим для меня признаком». Скорее наоборот, речь, вызвавшая отклик в сердцах людей, немедленно становится предметом если не обсуждения, то хотя бы обмена мнениями. То, что каждый из офицеров предпочитал молча, в себе нести груз обиды и недоумения от такого приема, как раз красноречиво свидетельствовало о подавленном настроении людей, которым только что лишний раз дал понять приезжий «барин» в какой убогой обстановке проходит их жизнь и служба.
Разговор с казаками также начался весьма своеобразно. Узнав от адъютанта, что казаки терпят нестерпимые «унижения» от местных жителей, вынужденно уступая им дорогу на грязных улочках, командир полка издает приказ (!), долженствующий вдохнуть в его подчиненных забытое чувство национальной и воинской гордости: «Звание казака- солдата высоко и почетно. Государь Император носит воинское звание и есть первый солдат Российской армии. Мы должны постоянно помнить и осознавать, какое высокое звание мы носим и обязаны требовать к себе должное уважение... Казак никому не должен уступать дорогу, кроме господ офицеров и старших над ним казаков и солдат, стариков, женщин и детей, как русских, так и туземцев. Все остальные, кто бы они ни были, должны уступать дорогу казаку. Казак не может позволить, чтобы кто- нибудь посмел его обругать или тем более ударить. Казак должен помнить, что Государь Император не напрасно разрешил воинским чинам ходить при оружии. Дерзкий должен быть наказан» [97, С. 175].
В сущности, ничего особенно крамольного в этом приказе нет. Только уж больно мелок повод козырять именем Государя Императора. То, что приказ повлек столкновения с местным населением, кончавшимися побоями или легкими ранениями, легко покрывалось высшим начальством Краснова в лице наказного атамана Семиреченского казачьего войска М.А. Фольбаума, еще одного «литератора», который в свое время сотрудничал с одним московским журналом в качестве... карикатуриста и прекрасно был знаком с фельетонными талантами Краснова. Командующий войсками Туркестана генерал А.В. Самсонов - бывший наказной атаман Войска Донского, под заказ которого Краснов написал популярную историю войска «Картины былого Тихого Дона» - прямо одобрил его действия. Так что и здесь благоприятно сказывалось прозорливое решение Краснова искать успеха в свете литературными занятиями. У «петербургского казака», в сущности, руки были развязаны, и сам он прекрасно осознавал это: «Я знал, что длиннейший «тетенькин хвостик»[7] тянется через Верный и Ташкент до самого Петербурга и даже до Царскосельского дворца, знал, что там меня не выдадут, не посрамят и в обиду не дадут (выделено нами. - авт.)» [97, С. 176].
Для нас этот приказ, с удовлетворением (что совершенно естественно) воспринятый казаками-ермаковцами, интересен прежде всего тем, что в нем П.Н. Краснов впервые разыграл карту национальной гордости или, если угодно, казацкого шовинизма. То, что благодаря этому нехитрому ходу ему удалось завоевать расположение полка, надо думать, многому научило Краснова и послужило прецедентом, многократно воспроизведенным им в дальнейшей его военной и политической карьере.
Несмотря на то, что воспоминания Краснова об этом первом периоде его «полководческой» карьеры изобилуют описаниями мудрых распоряжений и поистине суворовских методов воспитания войск, о фактической стороне его командования приходится читать между строк. Собственно говоря, почти за три года командования полком, помимо наведения чисто «гвардейского», не принятого в казачьих войсках порядка парадно-строевого выравнивания мастей лошадей в полку по сотням, за Красновым особых заслуг не числилось. Перемешивание ради достижения результата в сотнях казаков разных станиц трудно отнести к мероприятиям, вызывающим безоговорочное одобрение: все же чувство локтя одностаничников, объединенных зачастую и узами кровного родства, сплачивало казачьи сотни, что имело первостепенное значение, прежде всего, в боевых условиях. Изменение причесок казаков и приведение в единообразный вид обмундирования, несмотря на всю важность этого вопроса, также говорит скорее о «гвардейских» замашках командира полка.
Нельзя согласиться с уважаемым историком А.К. Тучапским, полагающим в своей диссертации, посвященной П.Н. Краснову, что это был «кадровый офицер, никогда не занимавшийся административными и экономическими вопросами» [180, С. 22]. Командир полка, особенно кавалерийского, в старой русской армии, был в первую очередь администратором и хозяйственником, и именно по этой «линии» очень часто искал продвижения по службе.
Краснов предстает перед нами как очень неплохой администратор, причем в немалой степени успех его администрирования, безусловно, основывался на его связях. Такими же правилами «подтягивания» полков руководствовались сотни полковых командиров в русской армии, стремившихся сделать карьеру, во всем равняясь на гвардию. Бессмертное скалозубовское «а в первой армии когда отстали, в чем...?», относилось не только к порядкам блаженной памяти николаевского времени. Недаром Краснов с удовлетворением писал о результатах своего командования сибирскими казаками в туркестанском захолустье: «Полк принял совсем гвардейский вид» [97, С. 189].
На Великой войне, судя по наградам, П.Н. Краснов воевал неплохо. Но и здесь без «тетенькиного хвостика» по всей видимости не обходилось. Своего Георгия 4-й ст. он получил, командуя 3-й бригадой Кавказской туземной дивизии, которой предводительствовал великий князь Михаил Александрович, тот самый, который был в свое время шефом л.-гв. Атаманского полка и кому Петр Николаевич верноподданнейше посвящал свои абиссинские дневники. Об этом периоде его карьеры у нас нет достоверных свидетельств, находили или нет ораторские таланты генерала применение в его служебной деятельности. Сам Краснов полагал, что «в настоящей армии речей говорить не принято...»; эта позиция, как мы помним (см. «Военная риторика Нового времени»), ничем, в сущности не отличалась от воззрений большинства русских генералов на военную словесность в период Первой мировой войны.
Однако после Февральской революции без умения воздействовать на массу невозможно было говорить вообще о каком бы то ни было командовании войсками. И здесь П.Н. Краснову очень пригодились его способности к речетворчеству, получившие достаточное развитие, благодаря литературной деятельности и шестилетнему опыту командования крупными войсковыми единицами. Командир 1-й Кубанской дивизии генерал-майор Краснов добросовестно осваивал программы политических партий, пересказывал их казакам, рассказывал о геополитических целях войны, «говорил и о патриотизме, о победе». И все же не мог не видеть, что разговоры остаются разговорами; благодаря им в его дивизии дело еще обходилось без известных «эксцессов», но они не в силах были двинуть войска в драку. А это значило, что на военной карьере

П.Н. Краснова можно было ставить крест. Это повергало генерала в глубокое уныние. Именно конец блестящей карьеры, а вовсе не отречение государя, как можно было бы ожидать, которому «монархист» Краснов был обязан чинами и наградами, приводило его в отчаяние: «Рухнуло все, чему я молился, во что верил и что любил с самой колыбели в течение пятидесяти лет, - погибла армия» [ 11, С. 369]. О значении монархии для генерала в его воспоминаниях за этот период нет ни слова.
Трудно судить о монархических убеждениях генерала только на основании его писаний эмигрантской поры. Краснов старел, прошлое начинало представать перед ним в розовом свете. Под Петроградом и на Дону, пока еще у 48-летнего генерала были силы, все его помыслы были отданы карьере и только карьере. Тем более, что все блестящие придворно-литературные связи Краснова в новых, демократических условиях постепенно начинали работать против него.
Оставалось применяться к обстоятельствам, что бывший бравый атаманец с чисто гвардейской нечувствительностью к проблемам морального свойства ради достижения успеха и демонстрировал. Все неубедительные завывания Краснова по поводу того, что с кем угодно (хоть бы с ненавидимым и презираемым Керенским), но за Россию, сейчас представляются фарсом. Отчаявшийся Керенский в обстоятельствах большевистского переворота был как раз тем самым лицом, который мог вновь вознести П.Н. Краснова к вершинам власти и карьеры. Недаром хоть 5 суток, но Краснов фактически все-таки был «главнокомандующим армии, наступавшей на Петроград».
Дальнейшее только подтверждает наш тезис о неизбывном честолюбии и карьеризме Краснова. После провалившейся попытки переворота надежда на военную карьеру погибла окончательно, и оставалось только попытаться «оседлать» политическую власть на родном Дону. Тем более, как мы видели, особыми военными талантами генерал не отличался, так, обычный командир конного корпуса, да и то «февральского» производства. Но вот в историю русской
контрреволюции генерал П.Н. Краснов вошел именно как выдающийся политик и администратор.
Немногие из историков обращают внимание на факт, что за пышной риторикой о своем атаманском служении Краснов никогда не предлагал каких-либо идей о дальнейшем устройстве России и конечных целях своей борьбы. Суверенный Дон с атаманом Красновым во главе, или, в худшем случае, находящийся под протекторатом Германии или даже союзников - вот его политический идеал. Недаром самым страшным врагом атамана по его собственным словам являлась донская и русская интеллигенция (т.е. нация), которая после февральской революции недолгое время осуществляла власть в России и была прямым конкурентом в политической карьере Краснова. Вторым, личным врагом, естественно, выступал генерал А.И. Деникин, который, к тому же еще и не очень-то одобрительно относился к литературному эпигонству донского атамана. Это, как известно, не прощается. Капитан Деникин вместе с подъесаулом Красновым когда-то вместе ехали в одном вагоне на Русско-японскую войну, и Антон Иванович впоследствии отмечал, что «статьи Краснова были талантливы, но обладали одним свойством: когда жизненная правда приносилась в жертву «ведомственным» интересам и фантазии, Краснов, несколько конфузясь, прерывал на минуту чтение: «Здесь, извините, господа, поэтический вымысел - для большего впечатления...» [И, С. 75-76]. Склонность Краснова к «поэтическому вымыслу» надо постоянно иметь в виду, когда читаешь его произведения о Гражданской войне.
В каждой шутке есть доля истины. По крайней мере «при всем своем великодержавном патриотизме и монархизме атаман руководствовался прежде всего местными, региональными интересами, - совершенно справедливо замечает А.К. Тучапский. - При этом он проявлял удивительную гибкость» [180, С. 22]. При этом под местными интересами следует, на наш взгляд, понимать интересы сохранения и укрепления власти самого донского атамана. Что касается гибкости политики Краснова, то при всей своей ненависти к большевикам он все время своего правления постоянно пытался завязать с ними политические или хотя бы торговые контакты.
Амбиции Краснова в полную силу проявились в период его недолгого атаманства. Правда, первую просьбу казаков в апреле 1918 г. «принять на себя руководство восставшими казаками 1 -го Донского округа, имея в виду поднять и объединить вокруг него все казачье противоболыневист- ское движение» будущий атаман и «идейный борец» отверг «крайне грубо», как пишет «Донская летопись». Председатель Временного Донского правительства Г.П. Янов отмечал, что Краснов «не проявил никакого желания участвовать в неблагодарной черной работе и рисковать ответственностью за возможные неудачи с поднятым казаками восстанием» [56, С. 25]. Так что на первых порах функции спасителя Дона пришлось играть Временному Донскому правительству и походному атаману ген. П.Х. Попову, а также полк. М.Г. Дроздовскому, прибывшему со своим отрядом в самый критический момент боя за Новочеркасск.
Только после освобождения казаками столицы Дона П.Н. Краснов, очевидно, убедившись, что восставшие обладают реальными силами, поддержкой всесильных тогда немцев и русских добровольцев, соизволил дать согласие занять пост войскового атамана на весьма, впрочем, драконовских условиях: только после предоставления ему Войсковым Кругом почти диктаторских полномочий.
Любопытно, что в автобиографической повести «Всевеликое Войско Донское» Краснов пишет о себе в третьем лице, совсем как Юлий Цезарь и Наполеон до него. Все это произведение представляет собой беззастенчивый панегирик мудрости собственного правления, красноречиво говорящий о том, что за человек стоял у кормила русской Вандеи.
Как бы то ни было, но военно-политическая риторика атамана П.Н. Краснова представляет собой весьма интересное и оригинальное явление в истории русской контрреволюции. Это своеобразие проявилось в выборе преобладающего пафоса его речей.
«Казачий Круг! И пусть казачьим он и останется. Руки прочь от нашего казачьего дела - те, кто проливал нашу казачью кровь, те, кто злобно шипел и бранил казаков. Дон для донцов! Мы завоевали эту землю и утучнили ее кровью своей, и мы, только мы одни, хозяева этой земли. Вас будут смущать обиженные города и крестьяне. Не верьте им... Не верьте волкам в овечьей шкуре. Они зарятся на наши земли и жадными руками тянутся к ним. Пусть свободно и вольно живут на Дону гостями, но хозяева только мы, только мы одни... Казаки! Помните, не спасут Россию ни немцы, ни англичане, ни японцы, ни американцы - они только разорят ее и зальют кровью. Помните нашу старую песню:
У меня молодца было три товарища:
Первый товарищ - мой конь вороной.
А другой товарищ - я сам молодой,
А третий товарищ - сабля вострая в руках!...
Спасет Россию сама Россия. Спасут Россию ее казаки! Добровольческая армия и вольные отряды донских, кубанских, терских, оренбургских, сибирских, уральских и астраханских казаков спасут Россию. И снова тогда, как встарь, широко развернется над дворцом нашего атамана бело-сине-красный русский флаг - единой и неделимой России. И тогда кончен будет страшный крестный путь казачества и Добровольческой армии, путь к свободе России и православного Тихого Дона!» [И, С. 495-496].
Речь эта, произнесенная П.Н. Красновым на сходе большого Круга 16 августа 1918г., после освобождения Донской области от красных, может оцениваться как в некотором смысле программная; сам атаман называл ее «первой большой речью». Многому научил Краснова печальный пример его предшественника А.М. Каледина, пытавшегося примирить две равновеликие части населения Донской области: казаков и крестьян. Казаки, составлявшие 54% населения Дона, владели в то же время 80- 90% земли и отнюдь не собирались делиться ею, идя навстречу уравнительным желаниям «иногородних». Краснов предпочел сделать ставку на воинское казачье сословие и решить социальные проблемы с позиции силы, разжигая в казаках чувство донского шовинизма, противопоставляя казачество сначала «пришлому» населению, а затем и всей России.
Этот политический ход нельзя не признать талантливым. Краснов правильно оценивал расклад сил в Гражданской войне: «Боролись добровольцы и офицеры, то есть господа, буржуи против крестьян и рабочих, пролетариата, и, конечно, за крестьянами стоял народ, стояла сила, за офицерами только доблесть. И сила должна была сломить доблесть» [там же, С. 557]. Естественно, что воевать одними войсками Дона против всей России атаман не собирался. Казаки нужны были ему только как организованная вооруженная сила, которая бы позволяла ему говорить как суверенному правителю с правительствами больших держав, добиваясь у них помощи и поддержки. В противном случае у тех же государств возникало бы сильное искушение решить «донской вопрос» прямой оккупацией, что напрочь перечеркивало бы все краснов- ские расчеты на верховную власть на Дону.
Возьмем на себя смелость утверждать, что политика Краснова была самой прагматичной из всех «ориентаций» контрреволюционных лидеров. Его лозунг был прост, короток, понятен и близок массе сведенных в сотни и полки «серых» станичников, которые, собственно, и делали власть на Дону. Подкреплялся лозунг надежнейшей аргументацией самого актуального для всей русской революции «материального» свойства - однозначным решением вопроса о земле. Естественно, что на так хорошо разрешенных вопросах практической морали можно было возводить привлекательное здание диалектической, учительной речи. Можно было упомянуть (для твердокаменно-подозрительных союзников добровольцев) о «великодержавном патриотизме», но с тем, чтобы обязательно свернуть на все те излюбленные «местные интересы» казацкого шовинизма, которые традиционно находили отклик в сердцах аудитории атамана. Не случайно Россия и Тихий Дон в концовке речи недвусмысленно выступают как равноправные государственные субъекты.
Таким образом, выбор в пользу национального пафоса общественной речи был сделан генералом Красновым вполне осознанно. Об этом он писал впоследствии открыто: «Большевизму атаман противопоставлял шовинизм, интернационалу - яркий национализм» [11, С. 475]. Оставим на совести атамана эпитет «яркий». Однако нельзя не признать, что до ноября 1918 г., пока донские войска опирались на 300 000 немецких штыков, его риторика имела успех.
Военно-политическая риторика П.Н. Краснова может служить примером мастерского использования исторического примера в качестве убеждающего средства. Вот когда атаману, как оратору, пригодились его исторические изыскания во время работы над «Картинами былого Тихого Дона». Когда по случаю публикации в газете «Донской край» известия о панихиде по убиенной большевиками императорской семье на Круге разгорелись политические страсти, Краснов всю аргументацию своей речи от 20 августа 1918 г. построил на примерах.
«С чувством грусти и сердечной боли, - говорил донской атаман, - вхожу я на эту трибуну. С нее третьего дня были брошены громкие, заезженные слова: «К прошлому возврата нет», и весь Круг дружно аплодировал этим словам... О каком прошлом здесь говорилось? Потому что у нас, у казаков, было три прошлых.
Одно давнее, славное прошлое, когда казаки были вольными людьми, имели свое выборное правительство и своего выборного атамана. Они жили тогда у себя на Дону сами по себе и в чужие дела не мешались. «Здравствуй, Царь в Кременной Москве, а мы, казаки, на Тихом Дону», — гордо говорили они посланникам царя Московского и сами слали свои...посольства в царскую Москву. Царь не волен был тогда распоряжаться казачьими головами, но только Круг Войсковой и донской атаман...
Знаем мы и другое прошлое. Тоже славное, но тяжелое, подневольное. Сидели у нас на Дону наказные атаманы из России, служили мы на задворках российской конницы, спасали Россию и от француза, и от турка, держали порядок в России, и русский народ звал нас в благодарность за это палачами, опричниками и нагаечниками.
Знаем мы и недавнее страшное прошлое, алою братскою кровью залитое и красным знаменем прикрытое, когда правили вами и помыкали и измывались над вами комиссары и Советы.
Я вел вас к тому отдаленному прошлому, когда Войско Донское было Всевеликим Войском Донским. Я до мелочей воскрешал в вашей памяти старый уклад вольного Тихого Дона и будил гордость казачью. Те же, кто восклицал третьего дня: «К прошлому возврата нет», ведут вас к страшному кровавому прошлому Советов» [ 11, С. 488]
Любопытно как в истории причудливо переплетается большое и малое, общее и частное, общественное и личное. Краснов, хоть и служил в гвардии, но в казачьих войсках, которые петербургским военным бомондом воспринимались все же как части второго сорта. Не надо забывать, что казачьи полки считались иррегулярными. Отсюда и восторженное изумление, которое в свое время вызвало у Краснова известие о предполагаемом назначении его помощником начальника Офицерской кавалерийской школы[8]. Отсюда и прорвавшаяся в речи и неоднократно встречающиеся в книге Краснова строки, полные горечи: «Казаки - четвертые полки кавалерийских дивизий, штабная конница, прикрытие обозов и конвои - словом, презрительно-ласковое - казачки» [И, С. 477].
Старшинство полка в императорской армии значило очень много. Четвертые полки в пехоте, например, носили самые невзрачные мундиры. О «скромном армейском мундире» неоднократно упоминает сам Краснов в своих мемуарах, значит, это обстоятельство сильно уязвляло его.
В целом же перед нами небольшая, изящная, блестяще риторически разработанная речь. Аргументация речи выстроена на антитезе тезиса оратора и антитезиса его оппонентов, который для надежности запоминания повторен дважды: в начале и конце речи. Народная напевность и ритмичность речи, реализуемая анафорой, умело подчеркнута использованием инверсии, градации и многосоюзия, когда речь заходит о периоде правления большевиков. Такое сосредоточение средств выразительно-

сти в маленьком фрагменте речи позволяет оратору предельно усилить эмоциональное воздействие аргумента против антитезиса.
Речь атамана закончилась демонстративным сложением им с себя полномочий, сопровождавшимся эффектным жестом: он так хватил атаманским перначом9 по столу, что проломил столешницу. Результат голосования Круга, естественно, был в пользу атамана.
Однако с отречением кайзера Вильгельма II от трона положение атамана катастрофически пошатнулось. Место «большого брата» русской контрреволюции с неизбежностью занимали союзники, которым такие бойкие перевертыши, как атаман Краснов (который, конечно, тут же решился предложить им свои услуги) были не нужны, поскольку под рукой имелся кристально-чистый, не запятнанный сотрудничеством с их противником генерал Деникин. Атаман Краснов еще отчаянно интриговал, пытаясь выторговать себе почетное место в добровольческой иерархии, но дни его были сочтены. Тем более, что перенесение Добровольческой армией боевых действий на территорию внутренней России, удаление казаков от родных станиц непосредственно сказалось на боеспособности казачьего войска. Увлечь его теперь можно было только одним: перспективой хорошего грабежа. Краснов прекрасно осознавал и учитывал это: «Перейти границы Войска Донского - это значило из народной войны сделать войну гражданскую, завоевательную в лучшем случае, идти ради добычи, ради грабежа» [34, С. 509].
И вдохновенный трибун, патриот и защитник Дона и России П.Н. Краснов из политических соображений не остановился перед таким «низким» предметом. Генерал Деникин вспоминал, что «...атаман Краснов в одном из своих воззваний-приказов, учитывая психологию войск, атаковавших Царицын, недвусмысленно говорил о богатой добыче, которая их ждет там...» [11, С. 220].
Речь идет о приказе атамана, отданном перед началом штурма «красного Вердена» 3 августа 1918 года: «Казаки! Станичники! По взятии Царицына даю вам полную волю и свободу на три дня. Все, что будет захвачено в городе - ваше. Можете забирать и направлять к себе домой, родным. Всем близлежащим станицам, хуторам даю свободу действий в разделе добра, отбитого у большевиков в Царицыне, и отправке его по домам. Да поможет нам Бог в победе над красными супостатами!» [171, С. 162].

Чем отличались вдохновенные призывы атамана Всевеликого войска Донского от известного большевистского лозунга «Грабь награбленное!» - не совсем понятно. Однако прецедент был важен. После этого никого уже не удивляла ликующая телеграмма ген. Мамонтова, возвращавшегося в 1919 г. из рейда по тылам красных: «Посылаю привет. Везём родным и близким подарки, донской казне 60 млн. рублей, на украшение церквей - дорогие иконы и церковную утварь».
Как мы помним, вдохновлять войска, опираясь только на практическую мораль, к тому же такого сомнительного свойства, - значит уничтожать в них нравственную мощь. Пример Наполеона многому бы должен был научить П.Н. Краснова. Казачьи полки и дивизии очень скоро закономерно деморализовались. Собственно говоря, погоня «за зипунами» традиционно была свойственна казакам. Первый же договор Краснова с немцами (от 27 июня 1918 г.), например, закреплял за казаками половину военной добычи. Но если с немцами еще приходилось как- то соразмерять аппетиты, то в отношении соотечественников и вовсе стесняться было грешно: по свидетельству Деникина, представители Юго-Восточного союза казачьих войск еще осенью 1917 г. предлагали Временному правительству в обмен на помощь «оставление за казаками всей «военной добычи» (!), которая будет взята в предстоящей междоусобной войне» [ 11, С. 201 ].
Так что в историю русской контрреволюции атаман Краснов вошел как автор совершенно оригинального подхода к выбору пафоса общественной речи, обеспечивавшего вооруженное противостояние. Атаман первым в нашей истории предлагал русским бороться против русских как против враждебного народа. Не как против заблуждающихся, но все же родных братьев, а именно как против внешнего врага.
Отдельные чересчур смелые выражения уже в первой речи Донского атамана,[9] произнесенной им с трибуны Круга спасения Дона 3 мая 1918 г. вызвали «некоторое смущение» у его слушателей. «При Каледине и Богаевском, - вспоминал К.П. Каклюгин, - никогда не идеализировалось то старое время, когда казаки жили самостоятельно в Русском царстве своею казачьей республикой, в казачьих программах никогда не выставлялось требований вернуться к этому строю казачьей жизни, провести резкую грань между казачьим государством и российским государством. Ни Каледин, ни Богаевский не учили обособляться от русского народа, «не вмешиваться в дела русского государства и предоставить ему самому устроить свой образ правления, как ему будет угодно, а самим зажить вольною жизнью»; никогда они не говорили: «мы казаки и они - русские люди», а всегда «мы русские люди». [56, С. 71].
«Война с большевиками на Дону, - оправдывал такую свою позицию Краснов, уже находясь в эмиграции, - имела уже характер не политической, не классовой борьбы, не гражданской войны, а войны народной, национальной. Казаки отстаивали свои права от русских» [11, С. 495]. Такая позиция закономерно довела этого честолюбца, не постеснявшегося из-за двойного краха своей карьеры (военной и политической) размежеваться с собственным народом, до петли. Писать после этого о Краснове как о выдающемся русском офицере, как это принято некоторыми современными историками, - значит в определенной степени грешить против истины. 
<< | >>
Источник: Зверев С. Э.. Военная риторика Новейшего времени. Гражданская война в России.. 2012

Еще по теме Атаман П.Н. Краснов: начало:

  1. V Степичев М. РАСПЛАТА: ОПЕРАЦИЯ «КОНЕЦ АТАМАНА ШКУРО»28
  2. № 301 НАКАЗ ДЕЛЕГАТАМ, ПОСЫЛАЕМЫМ НА ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ ПО ПРЕДЛОЖЕНИЮ АТАМАНА АННЕНКОВА251 Черкасское 16 сентября 1919 г.
  3. Красная волчанка, витилиго
  4.    Иван Красный
  5. В КРАСНОМ СВЕТЕ
  6. Александр Бушков. Красный монарх, 2007
  7. Красная армия
  8. Белая и красная птицы
  9. 4. Красная конница – в Гималаи!
  10. Красные и «обуздание революции»