<<
>>

В.К. Блюхер — от партизана до министра


Всех советских военачальников, начиная со времени Гражданской войны, условно можно было разделить на две большие категории: тех, у кого военного было больше, чем партийного и тех, у кого партийного было больше, чем военного.
Собственно говоря, в советских условиях это означало перелицовку старых, как мир типов военной карьеры: «по Скобелеву» и «по Борису Друбецкому», или карьеры военно-боевой и карьеры военно-придворной. Только вариант военно-придворной карьеры в советской России и СССР означал карьеру военно-партийную.
Михаил Васильевич Фрунзе, например, отличался в типично военнопартийной карьере; вся его военная деятельность, особенно на раннем этапе, как мы видели, была замешана на стиле партийного агитатора.

Своей недолгой работой на высоких военных постах после окончания войны М.В. Фрунзе также целенаправленно реализовывал, прежде всего, принцип партийности, не останавливаясь, как мы увидим далее, в решении военных вопросов даже перед выбором парадоксальным с точки зрения теории военного искусства. Напротив, самый «орденоносный» из красных маршалов В.К. Блюхер никогда не был партийным функционером. Он был избран делегатом и зачитывал приветствие XVI съезду ВКП(б) только в 1930 году.
Рассказом о военной риторике Василия Константиновича Блюхера (1889-1938) мы переходим к изучению особенностей стиля советских военачальников, делавших карьеру преимущественно военно-боевую.
Сразу надо оговориться, что военно-партийная карьера, в духе ее старорежимного прообраза, обеспечивала более легкий путь к вершине советского властного Олимпа. Так, М.В. Фрунзе сразу начал с командующего армией. В отличие от него, путь В.К. Блюхера к должности командующего ОКДВА122 и маршальскому званию был «нелегок и не прост». Сказывалось, прежде всего, различие в двенадцать лет партийного стажа. Блюхер в своей автобиографии показывал 1916 г. годом вступления в РСДРП, в то время как Фрунзе состоял в рядах боевого авангарда пролетариата с 1904 года.
На этом пути не обходилось и без подчисток биографии, особенно, что касалось раннего, недостаточно героического ее этапа. Судя по всему, вымышленным вполне может оказаться пресловутый «срок» в 2 года и 8 месяцев, якобы полученный молодым рабочим Блюхером в 1910 г. за организацию стачки на Мытищинском вагоностроительном заводе. По крайней мере, ни сам Блюхер, ни его соратники после революции нигде не упоминали о тюремных эпизодах жизни героического борца за революцию и советскую власть. Это странно; в то время такими фактами люди открыто гордились. М.В. Фрунзе, например, не упускал возможности напомнить слушателям о собственных годах, проведенных в заключении, особенно о том, что он дважды приговаривался к расстрелу. Правда, и здесь не обходилось без лукавства, поскольку к расстрелу «красный Суворов» приговаривался дважды по одному и тому же делу о неудавшемся покушении на жизнь полицейского урядника. Так что красочные рассказы об отбывании срока Блюхером в одиночной камере в «Пугачевской башне Бутырского тюремного замка» [206, С. 21], ско-

рее всего, являются измышлением его биографов, создававших легенду одному из пяти первых красных маршалов. Исследование Р.Б. Гуля, проведенное в 1932 г.
по еще «горячим следам», утверждало: «Самый тщательный просмотр всей петербургской и московской профессиональной прессы устанавливает: на Мытищинском заводе стачки в 1910 году не было» [42, С. 576].
Нежелание самого Василия Константиновича особенно распространяться о дооктябрьском периоде своей биографии вполне может объясняться тем, что, по словам жены его брата, «он в этот период был в Москве приказчиком у купчихи Белоусовой, был ее любовником и ни на каких заводах не был и в революционной деятельности участия не принимал» [22, С. 28-29]. Эту версию, помимо прочего, отчасти подтверждает известная «любвеобильность» маршала и неистребимая тяга к «красивой» жизни, с особой силой проявлявшаяся в 1930-е гг., по мере врастания полководца в собственный героический образ.
Следы явной авторской фальсификации, как показывают исследования Л. Влодавец и А. Шарова [46, С. 8], носит и часть боевой биографии Блюхера, относящаяся к его пребыванию на фронте мировой войны. Это касается «самопроизводства» Василия Константиновича в младшие унтер-офицеры и «награждении» себя двумя Георгиевскими крестами за подвиги на Юго-Западном фронте. Сомнительны и рассказы об обстоятельствах его ранения то ли в разведывательном поиске, то ли в «лихой атаке». Значительно более правдоподобной (и опирающейся, по крайней мере, косвенно на документы) нам представляется версия Н.Т. Великанова, утверждающая, что В.К. Блюхер получил тяжелое ранение во время артобстрела менее чем через два месяца со дня прибытия на фронт.
Как видим, к началу октябрьских событий ни особых революционных, ни военных заслуг за В.К. Блюхером не числилось. Это и предопределило начало его военно-революционной карьеры со скромного поста помощника военного комиссара Самарского гарнизона. Однако за Блюхером числились определенные «плюсы», которые вскоре помогли ему выдвинуться в атмосфере горячечного революционного бреда «эпохи красногвардейской атаки на капитал».
Во-первых, это довольно разностороннее «образование» в жизненных «университетах», начиная от мальчика в столичном мануфактурном магазине до разнообразных заводских рабочих специальностей. Если даже не принимать во внимание версию о «купчихе Белоусовой», то приказчиком Блюхер все-таки действительно работал: с 1907 г. полтора года в
акционерном обществе Воронина, Лютиш и Чешер и с 1913 до призыва в армию в мануфактурно-галантерейном магазине Львова и Смирнова [94, С. 43, 48]. Кстати, весьма сомнительно, чтобы солидные купцы, державшие магазин в центре Москвы, взяли в приказчики «неблагонадежного» работника, да еще с только что закончившимся «сроком» за революционную деятельность за плечами.
Работа приказчика, заметим, требовала определенного «подхода к людям». Так что в 1917 г. Василий Блюхер предстает человеком, неплохо знавшим тогдашнюю жизнь, которая сводила его и учила общению с представителями самых различных слоев российского общества.
Во-вторых, за плечами Блюхера была оконченная церковноприходская школа, что, несмотря на современное скептическое к ней отношение, было совсем неплохо. Многие «люди из народа» не имели порой и этого. Помимо того, есть сведения, что в 1914 г. молодой Блюхер учился на подготовительных курсах при Московском городском народном университете им. А.Л. Шанявского.
И, в-третьих, 26-летнему молодому человеку, явно стремившемуся до войны найти свое место под солнцем, непросто было смириться с инвалидностью, закрывавшей перед ним двери в прежнюю, пусть и не блестящую, но сытую и обеспеченную жизнь. Целеустремленность и упорство, проявленные мальчиком Васей Блюхером в его пути к должности приказчика, сила воли, не давшая рядовому Блюхеру умереть за год, проведенный на госпитальных койках, очень пригодились большевику Блюхеру, когда 22 ноября 1917 г. он был назначен комиссаром сводного красногвардейского отряда, брошенного против мятежного атамана оренбургских казаков А.И. Дутова.
Борьба с Дутовым, за которую три года спустя В.К. Блюхер был удостоен третьего ордена Красного Знамени, оставила мало документальных свидетельств его деятельности, как и интересующих нас образцов его военной риторики. По стилю воззвания, изданному Челябинским военно-революционным комитетом не ранее 16 декабря 1917 г., можно только судить, что он полностью соответствовал просительно- увещевающему тону, распространенному в то время в общении с войсками и населением.
«Граждане! Власть в стране перешла в руки Советов, которые опираются на широкие слои трудящихся масс. Советы обеспечат народу мир, свободу и независимость... Наш долг - освободить из-под ига дутовщи- ны города Троицк, Верхне-Уральск, Оренбург, Кустанай, Орск и спасти двенадцатимиллионное пострадавшее от засухи и голодающее население Средней Азии.
Граждане города Челябинска и уезда! Сохраняйте полное спокойствие и порядок! Революционные силы Северного летучего отряда - солдаты и матросы - ваши внуки, дети и братья. Они посланы к вам охранять ваш мирный труд, восстановить ваши права и провести в жизнь лозунги свободной России» [22, С. 47].
Ничего особенного этот образец использования социального пафоса в общественной речи, подписанный в числе прочих революционных деятелей и комиссаром военно-революционного комитета В.К. Блюхером, из себя не представляет. Хорошо уже и то, что документ не содержал исступленных призывов к борьбе со злейшими врагами трудового народа и прочих романтических атрибутов первого периода Гражданской войны. Заметно, что его писали твердые и, в целом, достаточно уравновешенные люди. Правда, образ действий новоявленных внуков, детей и братьев челябинцев не сильно отличался от общепринятых красногвардейских методов наведения «революционного порядка», описанных нами в п. 2.1. Экспроприациями и репрессиями, конечно, «панику на обывателей» наводили, но это была естественная дань духу времени; поборы с «буржуев» не переходили границ и производились как-то даже добродушно, а где-то и принципиально.
По свидетельству самого В.К. Блюхера, он не разделял курса на беспощадное подавление оренбургского казачества карательными акциями, реализовывавшегося «некоторыми товарищами». Пренебрежение агитационно-пропагандистской работой в стане противника затягивало борьбу и очень скоро сказалось, когда восстали части чехословацкого корпуса.
Оренбург, в котором в это время во главе Уральского красногвардейского отряда находился и В.К. Блюхер, в этой ситуации оказывался отрезанным от основной территории большевистской России. На совещании командиров отрядов, слагавших оренбургский гарнизон, мнения разделились: одна часть предлагала отступать в Туркестан, другая, мнения которой выражал Блюхер, склонна была пробиваться на соединение с главными силами, продвигаясь по маршруту, пролегавшему через промышленно развитые районы Урала, рассчитывая довольствоваться и пополняться на их фабриках и заводах, традиционно считавшихся базой советской власти.
Отказ Блюхера подчиниться мнению большинства и его решение самостоятельно, во главе своего отряда, Южноуральского, Челябинского и 1-го Уральского полков пробиваться на север послужило 1 июля 1918 г. началом знаменитой полуторатысячекилометровой эпопеи. Переход партизанской армии по территории, занятой белыми, «в невозможных условиях, - как отмечалось в докладе РВС 3-й армии советского Восточного фронта, - может быть приравнен только к переходам Суворова в Швейцарии» [132, С. 364]. За этот поход, как известно, Блюхер был вполне заслуженно награжден орденом Красного Знамени за № 1.
Несмотря на то, что руководство на протяжении всей эпопеей связывается с именем Блюхера, номинально в командование партизанской армией, собравшейся к 16 июля в г. Белорецке, он вступил только 2 августа 1918 года. До этого армию возглавлял командир наиболее многочисленного верхнеуральского отряда И.Д. Каширин, избранный на этот пост в лучших традициях партизанской вольницы общим собранием командиров. Только после его ранения в боях под Верхнеуральском командование армией перешло к В.К. Блюхеру, что и было закреплено в подписанном им приказе № 24.
Самый пространный параграф 5 этого приказа, очень характерного для партизанских нравов, посвящался подробному обоснованию дальнейшего маршрута. Связано это было с тем, что после видимого успеха под Верхнеуральском партизаны были вынуждены менять первоначальное направление движения на Екатеринбург, ввиду полученных сведений о захвате его еще 25 июля чехословаками.
Партизанским командирам требовалось срочно менять планы. Однако сообщить об этом массе требовалось умело, и Блюхер в своем приказе демонстрирует незаурядное понимание партизанской психологии. В приказе мы не найдем ни слова упоминания об ошибочности выбора первоначального направления, как и упоминания о падении Екатеринбурга. Такие сообщения могли бы только деморализовать партизанское воинство, большая часть которого тут же предпочла бы разбежаться по домам. Наоборот, Блюхер всячески старался вселить в сознание подчиненных представление о правильности решений командования. «Наши предположения уже оправдались, - писал он, - в рядах противника началось уже разложение, распад был близок, достаточно еще было сделать один сильный нажим... наша задача близилась к благоприятному для нас разрешению» [14, С. 182].
После такого вступления в качестве предлога к изменению маршрута Блюхером называется измена бывшего казачьего офицера Енборисова, которая якобы раскроет противнику все карты красного командования. Прием талантливый и работающий практически всегда безотказно. Действительно, на измену пенять легко и безопасно, она была способна только послужить сплочению собственных рядов и попутно разжечь в партизанах ненависть и презрение к врагу, в ряды которого вливаются низкие предатели. Правда, измена Енборисову не помогла, его приговорил к смерти собственный отец, доблестно сражавшийся в рядах армии Колчака.
Новое направление на Самару расписывается и преподносится с точки зрения как слабости противостоящих на этом пути белогвардейских войск, так и наличием значительных сил Красной армии, оперирующих в районе Самары, и удобством местности, по которой будет пролегать путь, для действий красной кавалерии, которой у белых якобы не хватает. На самом деле, конечно, все было наоборот: в Уральском корпусе ген. Ханжина преобладали казачьи конные полки, в чем партизанам скоро пришлось убедиться [132, С. 108].
Обращает на себя внимание как мягко и осторожно автор приказа подходил к описанию на самом деле критического положения партизан: «Оставаться здесь, в Белорецке, мы не можем, так как противник наш отказ (от движения по новому маршруту. - авт.) сочтет за нашу слабость и безусловно поведет против нас активные действия, с тем чтобы нас взять в кольцо, и тогда нам трудно будет прорывать это кольцо». Никакого трагизма: не то, чтобы прорваться из окружения будет невозможно, но сделать это, по словам оратора, будет только трудно.
В заключении находится место и развенчанию антитезиса: «Может быть, у многих красноармейцев возникнет сомнение в том, стоит ли идти в новом направлении, не лучше ли остаться здесь и где-нибудь укрыться. Товарищи! Такое решение будет весьма гибельным, так как легче всего переловить и передушить нас поодиночке, а когда же мы будем двигаться кулаком, справиться с нами трудно, потому что мы будем пробивать себе путь сплоченной силой. Итак, вперед! Кто малодушен, оставайся, но помни, что одиночки - не сила и легко могут быть переловлены противником» [14, С. 182].
Если посчитать количество встретившихся в этом приказе употреблений ключевых слов «сила», «сильный», «кулак» (11 раз!), то становится ясным, что своей подробно аргументированной речью Блюхер стремился, прежде всего, внушить своим подчиненным уверенность в себе и успешном окончании похода. Хорошо были выбраны глаголы для показа незавидной участи малодушных - Блюхер говорит, что их могут легко «переловить и передушить». Напрашивающееся продолжение устойчивого выражения - «как кур» - придает яркую эмоциональную окраску антитезе линии оратора.
Стиль «партизанского» Блюхера выгодно отличался от стиля его соратников, предпочитавших щеголять выспренней ультрареволюционной фразой, характерной для ораторов «эпохи красногвардейской атаки на капитал». «Мощные духом, - говорилось, например, в приказе, изданном первым главнокомандующим партизан И.Д. Кашириным 25 июня 1918 г., - с верой в победу, с железной пролетарской товарищеской дисциплиной, мы выступаем против врагов и предателей трудового народа. Пощады никакой, «борьба не на живот, а на смерть». Смело вперед!» [132, С. 66].
В цитировавшемся нами приказе № 24 мы не найдем ни одного употребления средств выразительности. Зато в этой типично убеждающей речи очень неплохо использована двусторонняя аргументация - случай редчайший для красной военной риторики 1918 г., больше предпочитавшей эмоционально воздействовать на красноармейскую аудиторию. Вообще, видно, что за строками приказа стоит спокойный, уравновешенный, рассудительный командир. Такие привлекательные в военном человеке черты, помноженные на сильную, волевую личность его автора, во многом обеспечили твердость управления партизанской армией. В немалой степени способствовали этому глубокое знание свойств этоса и умелый учет его особенностей в военной риторике главнокомандующего.
Прорыв партизан Блюхера 12 сентября на участке 3-й советской армии тов. Р.И. Берзина пришелся для последней, терпевшей тяжелые поражения в боях с войсками адм. Колчака, как нельзя более кстати. Более 10 тыс. обстрелянных партизанских бойцов, закаленных беспримерным рейдом по тылам противника, были немедленно влиты в состав наиболее потрепанной 4-й стрелковой дивизии и снова брошены в бои.
При этом Блюхер, назначенный начальником дивизии, оказался, надо понимать, в непростой ситуации, поскольку совершенно очевидно, что в ходе труднейшего похода он был просто вынужден неоднократно подбадривать своих партизан в духе «последнего и решительного боя» и обещании грядущего отдыха при соединении с главными силами Крас
ной армии. Не мог он забывать и о своих новых подчиненных, также только что вышедших из тяжелых, но, в отличие от партизан, малоуспешных боев. Поэтому первый же его приказ, изданный по вступлении в должность начальника 4-й Уральской стрелковой дивизии № 56 от 21 сентября 1918 г., стремился воздействовать на обе эти группы личного состава.
«Товарищи красноармейцы! После трудного полуторатысячного перехода[115] по горной, лесной и болотистой местности, на значительной части пути в кольце врага, с которым пришлось вести ряд упорных боев, часто доходивших до штыковых ударов, вы имели законное право, прорвавшись на соединение с нашими товарищами по оружию, рассчитывать на отдых; но, к сожалению, к нашему приходу в район г. Кунгура обстановка для наших войск, действующих в этом районе, сложилась крайне неблагоприятно, и г. Кунгуру стала угрожать опасность захвата противником, а с падением этого пункта противник приложит все силы для захвата г. Перми, имеющего весьма важное военное значение как ближайшая база снабжения всем необходимым войск, действующих на Восточном фронте. Взятием Перми противник может нанести смертельный удар нашим войскам, действующим на Северном Урале; вот почему, не считаясь с усталостью, во имя спасения завоеваний революции нам приходится выступить на позиции.
Уверен, что вверенные мне войска, не раз разрывавшие железное кольцо врагов, преодолевшие препятствия природы на протяжении полутора тысяч верст и с честью вышедшие из тяжелых испытаний, обогащенные боевым опытом, покажут врагу, что, какой бы боевой экзамен не готовил нам враг, мы выдержим его с честью, ибо каждый из знает, за что он борется. Уверен и в том, что боевые товарищи, вступающие в нашу семью из состава бывшей 4-й дивизии, несколько упавшие духом под неудачами последних дней, забудут тяжелые дни и в дружном натиске сломят зарвавшегося врага и разобьют наемников буржуазии...» [14, С. 183-184].
И снова спокойствие и уравновешенность в каждом слове. Даже то, что может быть отнесено к недостаткам речи - чрезмерная длина периодов, самый длинный из которых насчитывает 99 (!) слов - объективно работает на замысел оратора. Определенный «монотон», обусловленный наворачиванием придаточных предложений, конечно, присутствует.

Этот главный недостаток, свойственный начинающим ораторам, вообще характерен для Блюхера. Однако, безусловным достоинством речи является всесторонняя аргументация главного тезиса, которой посвящена значительная часть текста.
Только после того, как была серьезно обоснована необходимость немедленного выступления на позиции, автор счел возможным немного подбодрить войска вдохновляющей речью с характерным для нее употреблением средств выразительности, которые, тем не менее, были использованы крайне экономно: всего одна анафора и несколько метафор.
Нельзя сказать, что со времени назначения Блюхера начдивом-4 его военная карьера начала продвигаться вперед семимильными шагами. Тяжелые и не всегда удачные бои с колчаковскими войсками на Восточном фронте приносили много хлопот, но немного славы, тем более, что зима 1918-1919 гг. было временем успехов Колчака. Сдавать города (те самые, упоминавшиеся в приказе № 56 Кунгур и Пермь) - не самый лучший для полководца способ прославиться. Особенно тяжким ударом для красных было оставление Перми, вошедшее в историю под названием «пермская катастрофа», после чего Блюхер отправился на достаточно странное «повышение» на должность помощника командующего 3-й армией.
В неписаной армейской табели о рангах должность командира дивизии всегда «весила» несравненно больше должности помощника командарма. Так что, несмотря на оптимизм современных историков, можно с определенной долей уверенности считать, что назначение В.К. Блюхера в апреле 1919 г. командовать Вятским укрепрайоном на самом деле было понижением за неудачи на фронте. Тем более, что с переводом Блюхера совпали замены и командующего Восточным фронтом И.И. Вацетиса, и командующего 3-й армией Р.И. Берзина. В пользу нашей версии говорит то, что только после мытарств Блюхера сначала по Вятскому, а потом и Пермскому укрепрайонам, в августе 1919 г. ему было поручено формировать знаменитую впоследствии 51-ю стрелковую дивизию. Таким образом, по прошествии почти года войны Василий Константинович вернулся, фактически, на свою прежнюю должность начдива. Для сравнения, М.В. Фрунзе в это время уже командовал фронтом.
Время нахождения Блюхера на должности помощника командующего армией, видимо, окончательно убедило честолюбивого молодого командира, что, готовя к обороне укрепрайоны, полководческих лавров не сыщешь. А первому в Красной армии орденоносцу эти лавры, конечно, мерещились.
Настоятельно требовалось отличаться. Судя по чрезвычайно интересному приказу войскам 51-й стрелковой дивизии №5/ А от 20 августа 1919 г., определенные выводы за время своей тыловой «опалы» Блюхер для себя сделал.
«Приказом Реввоенсоварма я назначен начдивом 51-й стрелковой дивизии в момент победоносного продвижения Красной Армии в Сибирь с великой целью освобождения трудящихся из-под ига мировых хищников империалистов. Учитывая горький опыт партизанщины на юге и считая лучшим учителем для правильного формирования новой дивизии весь полуторагодовой опыт строительства рабоче-крестьянской армии, мы призываем всех товарищей, участвующих в формировании и боевой работе нашей дивизии, приложить все усилия к тому, чтобы она в ближайший срок оказалась на должной высоте как по своей боеспособности, так и полному осознанию великих задач, возлагаемых на нее трудящимися....
Все товарищи командиры и комиссары обязаны строго проводить линию центра, точно выполнять все распоряжения, зная заранее, что никакие ссылки и отговоры не могут быть приняты во внимание. Полная централизация в работе и твердая революционная дисциплина в рядах, а также дружное сотрудничество всех работников в дивизии есть залог успеха и боевой мощи последней. Все разгильдяи, плохо учитывающие серьезность момента для Советской власти и играющие легкомысленно интересами рабочего класса, не могут ждать пощады, получая должную кару по всем строгостям законов военного времени...
Товарищи красноармейцы! Очередной задачей нашей дивизии является продолжение славного дела июньских дней, когда было заложено прочное начало полному уничтожению банд Колчака. Славные дивизии и бригады нашей армии не уступали по храбрости, стойкости, легендарному геройству другим частям могучей Красной Армии... Мы должны довести до конца славно начатое дело и быть во главе тех, кому выпадет на долю великое счастье ликвидировать, т.е. разбить наголову банды Колчака.
В Вашем сознании, дисциплинированности, готовности к последнему решительному бою с врагами - залог освобождения рабочих и крестьян от ига мировых паразитов. Сплоченными рядами вперед, славные полки 51-й стрелковой дивизии! [14, С. 188-189].
Если сравнить текст этого приказа с приведенным ранее приказом от 21 сентября 1918 г., то можно подумать, что принадлежат они перу абсолютно разных людей. При чтении его возникает такое ощущение, что пассаж про «горький опыт партизанщины» являлся для Блюхера автобиографическим. Весьма возможно, что среди командования и состава 4-й Уральской (а по переименовании ее, и в 30-й стрелковой) дивизии не все было в порядке в отношении полного осознания великих задач, на нее возлагаемых.
Наверно поэтому все своеобразие военной риторики Блюхера «партизанского» периода его деятельности из приказа №5/А напрочь исчезает. Ни о какой аргументации требований начдива речи уже не идет. Место убеждения занимают жесткие императивные требования «должны», «обязаны». Ну а разгильдяям (заметим, не трусам, шкурникам, дезертирам и пр., а разгильдяям, т.е. своим же товарищам, только не выказывающим должной дисциплинированности, свойственной истинному «регулярству») приказ совсем в духе тов. Троцкого сулит уже суровые кары.
Да, Блюхер всерьез был намерен полностью использовать выпавший ему второй шанс стать выдающимся красным полководцем. Кроме того, Василий Константинович явно стремился брать пример со «старших товарищей» в том, что касалось «правильной» революционной речи. Возвышенно-патетический тон приказа, во вступлении и заключении изобилующий прежде несвойственным Блюхеру революционным воляпюком, убеждает в том, что он разглядел, что одними боевыми заслугами карьеры в Красной армии не сделаешь. Требовалось добавить толику «партийности» и чуть-чуть эпигонства стиля высоких начальников.
В избранном стиле и речи и деятельности В.К. Блюхер быстро преуспевал. Правда, боевая судьба по-прежнему кидала его из огня да в полымя. Но теперь уже возглавляемая им 51-я дивизия участвовала на Восточном фронте преимущественно в наступательных боях в ситуации постепенного перехода стратегической инициативы на сторону Красной армии.
Однако звездный час В.К. Блюхера и его дивизии пришелся на борьбу с ген. Врангелем. К моменту переброски на Юго-Западный фронт в июле 1920 г. дивизия Блюхера представляла собой внушительную боевую силу в 10,5 тыс. штыков, причем, что немаловажно, с приличной коммунистической прослойкой: по докладу Блюхера «от 15 до 20% военнослужащих, связанных помимо служебного долга еще и партийной
дисциплиной» [22, С. 107]. С такой дивизией ее начальнику вполне можно было рассчитывать выйти в герои Гражданской войны.
Но полководческая судьба готовила Василию Константиновичу еще не одно испытание. Начать с того, что в наступление, увенчавшееся захватом Каховского плацдарма, дивизия в составе группы Р.П. Эйдемана была брошена в ночь на 7 августа, что называется, «с колес», даже не успев полностью выгрузиться из эшелонов. Отсюда, полным успехом наступление не увенчалось. Врангелевцы оттеснили части 52-й и Латышской дивизий, действовавших совместно с войсками Блюхера, хотя сбросить их в Днепр так и не смогли. Начдив 51 тяжело переживал неудачу, в которой сгоряча обвинил начальство в лице командующего 13-й армией И.П. Уборевича: «Вверенная мне дивизия, находясь в процессе сосредоточения, не могла принять в начальном форсировании Днепра участие,.. - докладывал Блюхер командарму. - Участие дивизии в форсировании Днепра было необходимо потому, что дивизия, будучи самой боеспособной и равняясь по численности всей группе, взятой вместе, своим появлением создала бы колоссальное превосходство на фронте» [14, С. 19].
В развернувшихся вскоре на каховском плацдарме ожесточенных боях дивизия Блюхера, основательно зарывшаяся в землю по всем правилам позиционной войны, зарекомендовала себя очень хорошо. Заслуга в этом, как представляется, принадлежит, главным образом, на- чинжу[116] фронта Д.И. Карбышеву, впоследствии признанному корифею советской военно-инженерной науки, и, возможно, «военспецу» Датю- ку, исполнявшему должность начальника штаба дивизии. Последнее соображение основывается на том, что приказы по дивизии, касающиеся организации обороны, несмотря на то, что подписывались они, конечно, начдивом, были абсолютно свободны от речевых и стилистических ошибок, неизменно присутствовавших во всех известных до того времени приказах В.К. Блюхера.
Жанрово-стилистические особенности приказов самого Блюхера показывают, что в своей риторике комдив 51 все больше тяготел к «стандартной» революционной вдохновляющей речи, оперирующей многочисленными средствами выразительности. В полной мере этот «новый голос» Блюхера проявился в приказе частям 51-й стрелковой дивизии № 112 от 10 сентября 1920 г. об итогах недавнего августовского наступления.

«...После ряда удачных продвижений вперед мы вынуждены были вновь возвратиться к своему исходному положению.
Противник учел опасность нашего наступления, сосредоточив на участке дивизии огромные силы, путем хитроумных обходов с фланга решил смять бесстрашные ряды сибиряков и, обратив их в бегство, на их же плечах ворваться в Каховку, захватить переправы через Днепр и таким образом раз и навсегда стереть с лица земли ненавистную ему 51-ю стрелковую дивизию
Свой «великолепный» план барону Врангелю полностью выполнить не удалось, хотя для этой цели им были использованы все средства: 400 пулеметов взяли прицел прямо в грудь сибирским стрелкам, шрапнель более 60 орудий рвалась над головами красноармейцев, эскадрильи аэропланов десятками сбрасывали бомбы на обозы и конницу, бронемашины забирались нам в тыл. Но герои-сибиряки не дрогнули под этим огненным дождем. Они вынуждены были отступить и отступили, но заставить бежать их ничто не могло. И своевременно остановившись на укрепленной позиции, усталые, окровавленные, доблестные красноармейцы дивизии все же нашли в себе силы дать должный отпор наседавшему противнику и на этот раз отбили у него охоту к занятию переправ через Днепр.
Оскандаленный, со смешной попыткой устрашить нас танками, противник, оставив их три штуки нашим соседям, тихо и смирно под прикрытием ночи отошел назад, отскочил от наших окопов, как резиновый мяч от стены. И если в этой операции мы понесли большие потери, то потери противника в сравнении с нашими колоссальны.
Красноармейцы, командиры, комиссары! В минувших боях вы, как не может быть лучше, показали барону Врангелю, с кем он имеет дело. До конца своей жизни преданные интересам трудящихся классов, вы своей исключительной стойкостью и железным хладнокровием вселяете в сердца пролетариев непоколебимую уверенность в победе пролетарской революции. Здесь, на юге, наступают последние решительные минуты: от Перекопа идет девятый вал вооруженной контрреволюции. Вы смело встретили натиск первой волны. Эта волна разбилась о вашу могучую грудь. Честные и стойкие защитники свободного труда, крепче сжимайте винтовку. Победа близка!
И если наследникам Колчака и Деникина объявит себя Врангель, пусть он будет наследником до конца, пусть разделит с ними их участь» [14, С. 190-191].
Писать приказы с целью поднять дух войск после тяжелых оборонительных боев - задача не их простых. Как мы отмечали ранее, здесь не надо бояться перехвалить. «Воспеванию» подвига красноармейцев служит редкое обилие (более двадцати!) ярких эпитетов, доходящее до некоторой стилистической избыточности, особенно в заключительной части речи. Любопытное выражение, основанное на простом сравнении «отскочил, как резиновый мяч», на самом деле находило в Гражданскую войну широкое употребление по обе стороны баррикад; «отскочил» часто встречается в речи и белогвардейских военачальников. Правда, в приказе Блюхера выражение это, передающее стремительность действия, плохо сочетается с предшествующим ему упоминанием о том, что противник «тихо и смирно» отошел, да еще и назад. Отойти вперед, естественно, было невозможно; это один из случаев неудачного выбора языковых средств, встречающихся у Блюхера (сказывалось все-таки церковно-приходская школа), о наличии которых мы говорили чуть ранее, когда характеризовали риторический стиль красного полководца.
Обращает внимание то, что автор приказа не стремился нагнетать ненависть к противнику, пытаясь выставить его смешным, что явно свидетельствует о том, что врангелевцы были сильны и умели воевать; не имело смысла «демонизировать» противника, который и так способен был вызывать страх. Этот интересный прием часто употреблялся в пропагандистских материалах красных агитаторов. На трудность борьбы указывает и упоминание Блюхером о больших потерях, понесенных 51-й дивизией.
Завершающий неизбежный призыв крепче держать винтовку вкупе с ободряющим указанием на близость победы можно, как мы уже отмечали, считать своеобразным речевым штампом красной военной риторики.
Говоря о массовом подвиге красноармейцев 51-й дивизии, явленном ими 30 октября и 8-9 ноября 1920 г. при штурме перекопских позиций, нельзя не удивляться тому редкому сочетанию трагических случайностей, от которых, в основном, и зависит жизнь человека на войне. В этом смысле бойцам 152-й бригады 51-й дивизии и Ударной огневой бригады тов. Ринка, брошенным в лоб на колючую проволоку, под шквал орудийнопулеметного огня с Турецкого вала, явно не повезло с начальством.
Командующему фронтом тов. М.В. Фрунзе позарез надо было оправдаться перед партией за неудачу при попытке ликвидировать Врангеля еще в Северной Таврии. Командующему 6-й армией, куда входила 51-я дивизия, тов. А.И. Корку, пару месяцев назад вдребезги разбитому поляками, также не мешало восстановить свое реноме «игравшего первую скрипку» на Западном фронте, по выражению красного «главковерха» С.С. Каменева, гордостью которого он до того являлся. Ну а их славному комдиву, первому в Красной армии орденоносцу тов. В.К. Блюхеру, в памяти которого наверняка еще свежи были воспоминания о строительстве тыловых рубежей, проявлять несвойственную большевику мягкотелость и вовсе было не с руки.
Правда, к чести последнего, как все-таки наиболее близкого к войскам военачальника, он пытался заикнуться о необходимости «положить начало правильной систематичной подготовке борьбы за укрепления», для чего предлагал подтянуть тяжелую дальнобойную артиллерию [14, С. 196], но после резкой отповеди «красного Суворова» благоразумно предпочел выполнять, а не обсуждать. Тем более, что после Каховки, после награждения 51-й стрелковой дивизии Почетным Красным знаменем Московского совета и присвоении ей наименования Московской, акции ее начальника резко пошли вверх. Он вторично за свою военную карьеру отметился в самых высоких эшелонах советской власти.
Вот и шли «честные и стойкие защитники свободного труда» могучей, но голой грудью на перекопскую колючку «волнами» цепей. Интересно, что не только советские, но и некоторые современные историки видят, что в этом проявлялось особое «творческое начало в полководческом таланте Блюхера». «Как при обороне Каховского плацдарма, - пишет, например, Н.Т. Великанов, - он и здесь проявил нестандартные подходы... Блюхер... принял рискованное решение бить в лоб неприступной врангелевской обороны четырьмя людскими волнами до полной победы» [22, С. 116].
Про один из нестандартных подходов, явленных в боях на Каховском плацдарме, поведал сын красного маршала В.В. Блюхер в книге «По военным дорогам отца». Повествуя о бое 457-го стрелкового полка с «бро- неконницей» корпуса ген. И.Г. Барбовича, автор отмечал, что советские бойцы «в красных рубашках... поднялись из окопов (!) и встретили «броне- конников» в чистом поле» [13, С. 100]. Причем в этом самоубийственном порыве красноармейцы руководствовались специальной памяткой своего начдива, разработанной им для обучения действиям против кавалерии. Согласно ей, бойцы должны были образовывать «ежи», т.е., как можно понять, сбиваться в ощетиненные штыками «кучки» - тактика, рекомендовавшаяся еще застрельщикам в первой половине XIX века. Век спустя она, однако, была не столь эффективна, поскольку «многие гибли под шквалом огня с пулеметных тачанок» [там же]. Итог нестандартного подхода был плачевен - в полку погибли все командиры батальонов, семь
ротных командиров, военком с помощником. О простых красноармейцах автор упоминать постеснялся, ограничившись замечанием, что «оставшаяся горстка бойцов» была спасена подходом батальона соседнего полка.
Конечно, за такой подвиг, щедро оплаченный солдатской кровью, 457-й полк «первым на Южном фронте был награжден Почетным революционным Красным знаменем» [там же].
Возвращаясь к прославленному плану атаки Турецкого вала в лоб пехотными «волнами», следует заметить, что и здесь В.К. Блюхер пороху не выдумал. Это была распространеннейшая практика мировой войны, только «империалистами» атаки «волнами» проводились исключительно после серьезной артподготовки, которая могла длиться сутками. В противном случае наступление на неподавленные огневые точки переднего края обороны противника имело все шансы обернуться массовым самоубийством атакующих. Вот только собственного опыта организации атаки волнами у Блюхера не было; к 1916 году, когда Русская армия перешла к позиционной войне, рядовой Василий Блюхер был уже уволен из рядов «вчистую» с пенсией первого разряда. Так что все «глубокомысленное» решение начдива-51, свидетельствующее о творческом начале в полководческом таланте Блюхера, скорее всего, было порождением какого-нибудь «военспеца» с солидным фронтовым опытом.
Нестандартным подходом, с точки зрения военного искусства, таким образом, надо считать решение красного командования заваливать ров перед Турецким валом трупами собственных «товарищей» солдат.
Поразительна при этом нравственная нечувствительность отдельных «героев Перекопа». После взятия Юшуньских позиций 11 ноября Блюхер лихорадочно рапортует «всем, всем, всем»: командарму-6 тов. Корку, командюжу тов. Фрунзе, пред- реввоенсовета республики тов. Троцкому, предсовобороны тов. Ленину и, наконец,
Московскому совету о том, «задача, поставленная дивизии, - пробить дорогу в Крым - выполнена». «Много вышедших из Каховки осталось
убитыми, - недрогнувшей рукой выводил В.К. Блюхер, - масса выбыла из строя ранеными, всего потерь насчитываем несколько тысяч, но дух велик, как был, так и остался и увеличился» [14, С. 200]. И ни тени скорби о трех четвертях состава 51-й дивизии, ни слова сожаления о павших, чью кровь впитал второй орден Красного знамени, украсивший грудь В.К. Блюхера.
Можно констатировать, что помимо выполнения главной задачи - пробить дорогу в Крым - штурмом Перекопа Василий Константинович наконец выполнил и другую, не менее важную задачу - пробил дорогу собственной блистательной военной карьере. Всегда особо востребованная большевистской властью непреклонная решимость и непоколебимая твердость полководца были настолько высоко оценены советским правительством, что через три года вспомнили о его заслугах по ликвидации «дутовщины» и... награда Родины, как говорится, нашла героя - третий орден догнал будущего маршала уже на Дальнем Востоке.
Может быть и не обязательно было уделять в нашем исследовании столько места анализу сугубо военных дарований Василия Константиновича Блюхера. Все же к содержанию его военной риторики они, как кажется на первый взгляд, имеют весьма опосредованное отношение. Однако, анализируя языковую личность, чрезвычайно важно иметь представление о мотивационном компоненте (по Ю.Н. Караулову) ее структуры, представленном системой коммуникативно-деятельностных потребностей, целей, мотивов, установок личности, выражающейся в ее прагматиконе.
Процессы постепенного превращения партизана Блюхера сначала в красного полководца, а потом и в высокопоставленного военного деятеля, естественно, были тесно связаны с формированием и развитием его языковой личности и непосредственно отражались в ней. Сама же языковая личность В.К. Блюхера (конечно, в ряду многих других) оказывала сильнейшее воздействие на формирование обобщенного образа советского полководца с его стремлением решать боевые задачи, сообразуясь, во-первых, исключительно с достижением поставленной цели, а, во-вторых, избирательно трактуя морально-нравственные категории в процессе достижения этой цели. На этих двух «китах», на наш взгляд, стояло все советское общественное сознание, что стоило нашему народу моря крови в войнах XX века.
Назначение В.К. Блюхера военным министром и главнокомандующим вооруженными силами опереточной Дальневосточной республики сразу выдвигало его из военачальников второго эшелона (посылать кого-то из первого эшелона на Дальний Восток было невозможно по политическим соображениям) в первые ряды пролетарских полководцев.
После вступления в командование армией ДВР[117] 26 июня 1921 г. первыми мерами Блюхера, направленными на повышение боеспособности вверенных ему войск стало решительное сокращение ее состава. Из рядов были демобилизованы народоармейцы старших возрастов, сокращен на треть боевой состав частей и в 2-3 раза тыловые учреждения НРА.[118]
Естественно при этом упор делался на повышение большевистской сознательности войск. «Только хорошо обученные, идейно воспитанные, спаянные сознательной революционной дисциплиной бойцы, - наставительно вещал приказ главкома № 3 от 30 июня, - смогут составить крепкие надежные боевые ряды, способные на выполнение ответственных задач, и подготовка таких бойцов является нашей первой неотложной задачей. Никакая расхлябанность, никакая организационная расстроенность не должны иметь место в рядах нашей армии... Предательским наемным силам, неиствующим (sic!) во славу мирового капитала, мы должны противопоставить твердые боевые ряды, спаянные единым стремлением отстоять свою свободу, воодушевленные светлой идеей и крепко связанные единой волей и твердой дисциплиной» [14, С. 201].
Ксожалению, сокращение армии диктовалосьне военно-политической обстановкой, которая, с провозглашением 26 мая во Владивостоке Приморской республики во главе с правительством братьев Меркуловых, поддерживаемого японскими оккупационными войсками, была крайне напряженной, о чем, кстати, упоминал сам Блюхер в первых строках приказа № 3. Сокращение НРА проводилось, по доброй отечественной традиции, «в силу продовольственных затруднений», как отмечалось в докладе главкома и военмина ДВР в РВС Советской Республики в октябре 1921 г., т.е. ввиду невозможности накормить дальневосточное народно-революционное воинство.
В результате организационных мероприятий Блюхера НРА оказалась ослабленной как количественно, так и качественно, поскольку лишилась, прежде всего, опытных бойцов, прошедших неплохую школу партизанских боев против армий адм. Колчака. С молодым пополнением, влившимся в армию, занятий, судя по всему, организовать, опять же по традиции, «не успели», когда 1 декабря 1921 г. белогвардейские части (называть их армией при численности чуть более 5 000 чел. не поворачивается язык) перешли «в наступление на всем фронте».
Виновником эскалации боевых действий в Приморье принято называть происки японцев, якобы стремившихся сорвать русско-японскую конференцию, заседавшую в Дайрене с августа 1921 года. Если же внимательно читать секретные директивы военного совета НРА по организации партизанской войны в Приморье, регулярно выходившие, начиная с июля того же года, и особенно текст директивы № 1560/оп от 26 октября, то впечатление складывается прямо противоположное.
«Тайная поддержка японским командованием реакционных элементов Приморья, - говорилось в директиве, - затяжной характер Дайренской конференции, провал нашей организации во Владивостоке, сильный террор меркуловского правительства по отношению к рабочим во Владивостоке, Сучане и других районах, прибытие врангелевцев в Приморье усилили меркуловское правительство и угрожают дальнейшим его укреплением. Указанная обстановка требует принятия мер по ослаблению и разрушению меркуловской власти путем... создания невыносимых условий жизни в сфере японо-каппелевского влияния... во исполнение чего Военсовет решил: перейти от пассивной обороны к активным мерам борьбы партизанами с меркуловцами в Приморье,.. для чего приказываю: ... перейти к активным действиям борьбы как партизанскими отрядами, так и отдельными террористическими актами с меркуловцами, нападая на штабы, уничтожая их отдельные части, склады снабжения с артимуществом, продовольствием, разрушая связь, мешая продвижению частей. В своих действиях стремиться к выполнению поставленной задачи, не стесняясь в крайнем случае столкновения с японцами, но строго отмежевываясь от регулярных войск ДВР Южного Приморья. В отношении Китайско-Восточной, Уссурийской, Сучанской железных дорог перейти к действительным способам разрушения железнодорожных построек, водокачек, взрывам мостов, полотна, уничтожению подвижного состава как спуском поездов, так и порчей в депо, имея конечную задачу терроризировать противника, разрушая его работу по подготовке к более широким действиям активного характера. Ввиду сильного недостатка продовольствия во Владивостоке прекратить подвоз как по линии железной дороги, так и из-за границы мерами постоянного нападения на линию железной дороги ... В случае наступления японских войск в районы расположения регулярных частей ни в коем случае не допускать столкновения последних с японскими войсками, демонстративно отмежевываясь от партизанских отрядов, и отходить, уклоняясь от встречи, одновременно усиленно выделяя добровольцев в партизанские отряды с целью усиления последних и образования новых (выделено нами. - авт.)...» [148, т.4, С. 662-663].
Подготовка к вооруженному восстанию во Владивостоке велась по партитуре, разрабатываемой в советской Сибири, достаточно долго. После срыва большевистских планов В.К. Блюхер, принимавший личное участие в Дайренской конференции, судя по всему, решил по-своему способствовать смягчению жесткой позиции японской делегации, предъявлявшей действительно наглые требования к правительству ДВР. Первым пунктом этих требований стояло «сделать Владивосток вольным городом, поставив его под иностранный контроль...» [161, С. 129]. Согласиться на это ни российские, ни дальневосточные большевики не могли, естественно, ни под каким видом. Когда же японцы прозрачно намекнули, что в их распоряжении имеется другое, более сговорчивое русское правительство, готовое выполнить все их требования, Блюхер предпочел приступить к разработке спецоперации (в современных терминах) по свержению меркуловского правительства, действуя по принципу «нет человека - нет и проблемы».
На наш взгляд, именно участившимися диверсиями приморских партизан надо объяснять переход в решительное наступление группы ген. Молчанова. Правительство братьев Меркуловых явно чувствовало, что руками приморских партизан с ними воюет правительство ДВР, и что если не принять немедленных радикальных мер по сокрушению противника судьба Владивостока будет решена в кратчайшие сроки.
Превентивный удар белогвардейцев стал полнейшей неожиданностью для Блюхера. Его главной ошибкой стало то, что он ввязался в сомнительные авантюры, чреватые большими международными последствиями, не озаботившись предварительно приведением в полную боевую готовность армии, которая, к тому же, находилась на стадии реформирования.
Боевые качества НРА, действительно, были в тот момент неважными. В докладе по прямому проводу заместителя главкома тов. С.М. Серышева Блюхеру 18 декабря 1921 г. говорилось прямо, что кавалерийские части белых умелыми обходными маневрами «порождают деморализацию в частях, особенно в наших, в коих имеется большой процент молодых необученных солдат (выделено нами. - авт.).» [52, С. 671].
В другом разговоре с Серышевым в тот же день главком выразил сомнение в моральном состоянии войск, поскольку «из сводок не видно случаев упорного боя с нанесением крупных потерь противнику» [там же, С. 672]. Оправдываясь, Серышев приводил факт боя у с. Лончаково, закончившегося поражением красных, сопроводив его комментарием, что и сам считает «бой безобразным - были случаи паники, но это естественно - люди большей частью необстрелянные (выделено нами. - авт.)» [там же, С. 673].
В то же время Серышев постоянно подчеркивал высокие боевые качества белых войск, предположив, что «солдаты, как видно, год все время обучались (!)». Удивляться этому достаточно естественному факту можно было только в том случае, если свои войска при этом ничем подобным заняты не были. Моральный дух противника, как это ни странно было для большевистских командиров, считавших, очевидно, что им принадлежит монопольное право на величие духа, также был высок: «Пленных нет - очень ожесточены», - чуть ли не с ужасом отмечал тов. Серышев [там же].
Читая эти строки, трудно отделаться от ощущения, что 1 декабря 1921 г. весьма напоминает 22 июня 1941-го. Необученная армия, необстрелянные молодые солдаты, растерявшиеся, недооценившие противника «полководцы».
В сложившейся обстановке, не в силах остановить «церемониальный марш противника на Хабаровск» (выражение очевидца - С.М. Серышева), Блюхер был вынужден вновь призывать тех, от которых он недавно избавлялся, реформируя свою армию. Покрывая ошибки, приходилось усиленно греметь «революционной» фразой.
«Гидра реакции вновь подняла голову, - читаем в обращении Военного совета НРА № 498 от 22 декабря 1921 г. - Преступная шайка рыцарей нагайки и шомпола -торгаши Меркуловы и царские сатрапы Вержбицкий, Молчанов, Семенов, субсидируемые и поддерживаемые мировой буржуазией, снова зажгли пламя пожара Гражданской войны, угрожая целости завоеваний революции, отвлекая трудовой народ от мирного строительства.
Военный совет НРА и флота в этот грозный час призывает все трудовые элементы республики стать на защиту своих интересов и целости государственных границ республики и дружным напором опрокинуть всю эту свору интервентских наемников в море и этим самым очистить страну от гадов, отравляющих воздух и тормозящих мирное строительство Дальневосточной республики...» [14, С. 209].
Если сопоставить текст обращения с директивой № 1560/оп, становится ясным, что упорное стремление советских государственных деятелей к мирному строительству было вполне в духе оруэлловского «двоемыслия». Выражения, адресованные Блюхером противнику, при этом невольно будят воспоминания об убогих речевых штампах социальных ораторов со страниц романа И. Ильфа и Е. Петрова «12 стульев» так квалифицировавших работников буржуазной прессы: «Эти акробаты пера,... виртуозы фарса, шакалы ротационных машин...».
В этом же духе был выдержан приказ-обращение № 45 от 17 января.
«Славные бойцы Восточного фронта! Снова пошли на нас предатели революции - ослепленные каппелевцы и семеновцы, руководимые продавшимися за иностранное золото бывшими царскими холопами, кровожадными золотопогонниками и империалистами. Снова последыши царского режима грозят надеть на нашу свободную республику ярмо рабского подчинения и нашей братской кровью напоить истомленную землю Дальнего Востока. Разбитые всюду, они последними остатками своих банд стремятся на Амуре нанести возможный вред всему русскому свободному народу, передав нашу окраину в жадные лапы иностранных капиталистов.
Народоармейцы, командиры и комиссары! Мы должны выполнить славную задачу разгрома последних остатков реакции на Дальнем Востоке и дать дружный отпор этой зарвавшейся последней своре кровопускателей России, сбросив их с наших сопок в бухту, чтобы навсегда избавиться or угроз нашим свободным полям, избавиться от всего кровавого кошмара, который навис над нашей молодой республикой и угрожает Советской России.
В этой борьбе над нами реет Красное знамя освобожденного человечества, и мы должны доблестно пронести его по полям наших сражений, как символ раскрепощения всех народов Востока. И все, что встретится на нашем тяжелом пути борьбы, все лишения и невзгоды мы должны стойко выдержать во имя блага грядущих поколений...
Шайка авантюристов затеяла последнее каиново дело, спустив на нас с цепи всех засидевшихся собак Приморья, готовых за золотой кусочек подачки, брошенный желтой рукой, вырвать клочья мяса из изнуренного тела своей бывшей родины. Мы должны навсегда выбить злобные, окровавленные клыки у этой своры бывших русских людей и, освободив захваченный ими богатейший край нашего Дальнего Востока - Приморье, доказать им не на словах, а на деле мощь великого революционного народа, защищающего свое право на самостоятельное государственное бытие, то право, которое они так дешево и подло продают на всех мировых биржах и во всех заграничных кабаках.
Товарищи бойцы! В этой великой последней борьбе на нашей стороне правда, совесть и разум истории. Наши знамена, обагренные кровью мучеников за великое дело свободы, никогда не будут игрушкой в продажных руках наемников иноземного капитала. Наша борьба за угнетенных - единственная в мире борьба, достойная носить название «священной»!
Кто против нас? Насильники и хищники, которых рука истории уже выбросила за борт жизни. Ваш долг вбить последний кол в их позорную могилу.
Знайте, красные орлы Дальнего Востока, что в этой последней борьбе мы не будем одиноки: за нас трудовые массы братской России и всего мира» [14, С. 211-212].
Если в искусстве водить войска, как показывает непредвзятый разбор его военных операций, В.К. Блюхер и не очень преуспел, то в овладении коммунистическим «новоязом» к 1921 г. у него явно имелись положительные сдвиги. Можно было бы и усомниться в авторстве текста, предположив, что написать его мог какой-нибудь бойкий комиссар из ближайшего окружения Блюхера, если бы в абсолютно аналогичном по стилю воззвании, обращенном к бывшим партизанам Амурской области, не встречался призыв «сошвырнуть (sic!) в море всех последышей мировой реакции и наймитов - палачей Антанты».
Небольшие языковые ошибки, как мы помним, постоянно встречаются в военных речах Блюхера. Это, а также, главным образом, явственное звучание национального пафоса в его речах и двух письмах ген. Молчанову, про которые имеются указания, что их писал лично Василий Константинович, позволяет нам с определенной степенью уверенности предполагать авторство Блюхера во всех приведенных здесь документах.
Впрочем, с национальным пафосом в приказе причудливо сочетаются ценности социального, взывающего к освобождению человечества и народов Востока, героического, обращавшегося к красным орлам и даже религиозного пафосов, намекавшего на священный характер борьбы «за угнетенных».
Речь, безусловно, написано очень ярко. Она, что называется, «производит впечатление» в основном благодаря насыщенности метафорикой. Читая ее, понимаешь почему еще в 1920 г. Г. Уэллса и великого пролетарского писателя М. Горького так ужасала близкая перспектива торжества азиатчины на просторах России. Обилием пышных эпитетов и метафор приказ очень напоминает... средневековую персидскую военную риторику. Еще в VI в. византийцы точно подметили ее особенности и главную слабость: «Или вы не знаете этот народ, гордый и легкомысленный, треском пустозвонных слов заменяющий свою силу (выделено нами. - авт.)?» [66, С. 189].
Именно этими двумя словами ГОРДОСТЬ и ЛЕГКОМЫСЛИЕ можно было бы выразить качества всех советских полководцев, выросших на крови Гражданской войны. Да и как иначе можно характеризовать политику военного министра ДВР, затеявшего и проводившего крупномасштабные подрывные операции против сопредельного государства, в то время как его собственная армия находилась в состоянии организационного развала?
Непонятно только почему и так охаянные оратором каппелевцы и семеновцы выставлялись еще и предателями революции', ни те, ни другие никогда на стороне революции не были, следовательно, не вполне правильно было обвинять их помимо каинова еще и в иудином грехе. Пятикратное употребление слов «должны», «долг» лишний раз свидетельствует о полном перерождении партизана-Блюхера, в свое время еще стремившегося разъяснять свои требования, в Блюхера- министра, Блюхера-государственного человека, постепенно привыкающего покрикивать на безгласные массы исполнителей его державной воли.
Пропагандистский треск, однако, не мог заменить обученных и хорошо вооруженных войск. Напрасно своей «громокипящей» риторикой старался Василий Константинович «собрать вокруг себя совсем не воинственные толпы» [там же] народоармейцев. Не очень помогали и меры материального стимулирования, обещанные Блюхером в разговоре с Се- рышевым еще 18 декабря: «В целях большего придания бодрости вашим
частям мною приказано начснабу[119] немедленно выдать жалованье, начиная с декабря месяца» [52, т.4, С. 675]. Деньги эти, очевидно, были взяты из перечисленных в середине ноября из советской России по распоряжению В.И. Ленина полутора миллионов золотых рублей.
Сгоряча схватились было за испытанное средство - репрессии. Однако после сдачи Хабаровска 22 декабря в панике хватили через край: приказ № 15 от 26 декабря командующего Восточным фронтом тов. Се- рышева предавал военно-полевому суду командиров и комиссаров полков, а также каждого десятого из народоармейцев, объявленных виновными в ошибках собственного командования. Приказ этот Блюхер уговорил Серышева отменить, все-таки на дворе стоял не 1918-й год, но о карах по отношению к своим подчиненным задумывался теперь и он. В своей директиве № 4/оп от 12 января 1922 г. о ликвидации недостатков, выявленных в организации боев, в частности, полного отсутствия разведки, Блюхер писал: «Указывая на эти, хронически повторяющиеся грубые недочеты, пользуясь которыми противник с Имана до Волоча- евки бьет части Приамурского округа, приказываю: в будущем начальников всех степеней за подобные нарушения элементарных правил боя подвергать суровой каре» [52, т.4, С. 695].
Падение Хабаровска, очевидно, живо напомнило Блюхеру «пермскую катастрофу». Главком и военмин ДВР занервничал; дело опять могло закончиться обустройством тыловых укрепрайонов. Тем более, что буквально у него под боком, в Сибири командовал 5-й советской армией военачальник из первого эшелона И.П. Уборевич, к услугам которого вполне могло прибегнуть разочаровавшееся в Блюхере московское руководство.
Поэтому в решающих боях под Волочаевкой 10-13 февраля 1922 г. закономерно повторился перекопский сценарий. Войска лезли на опутанную проволокой высоту Июнь-Карань даже без всякого саперного инструмента. Героические краскомы рубили проволоку шашками, несмотря на то, что лично руководивший операцией главком и военмин распорядился своим приказом № 312/оп/пох от 5 февраля «штурмовые колонны в полной мере снабдить гранатами, ножницами, кошками и топорами». Но, видимо, проконтролировать его исполнение забыл. Хорошо еще, что выручил интернациональный китайско-корейский батальон, повисший своими трупами на проволоке и обеспечивший прорыв обороны противника.

Так что Василий Константинович Блюхер, отдавший 12 февраля своим войскам приказ «Взять Волочаевку любой ценой!», напрасно лицемерно-красноречиво убеждал ген. Молчанова не умножать число русских трупов и русских страдальческих костей, пытаясь играть на национальных чувствах белого генерала. Русские кости изобильно рассеивал по дальневосточным просторам сам будущий красный маршал. Видимо поэтому ответа от своего противника он так и не дождался.
Гекатомба под Волочаевкой не принесла Блюхеру сразу особых дивидендов. Над прославлением полководческого таланта Блюхера еще предстояло потрудиться советским историкам и пропагандистам. Как писал в свое время Р. Киплинг, «В газетах правду скрыли, но в армии-то знали, / И нас верблюдов чистить определили в тыл...». Определили Василия Константиновича в июле 1922 г. все же не верблюдов чистить, а в Петроград, но вот должность командира 1-го стрелкового корпуса приискали только через два месяца, да и очередного ордена за Волочаевку он так и не получил.
Его место на Дальнем Востоке вполне прогнозируемо занял И.П. Уборевич, под руководством которого красные войска «на Тихом океане свой закончили поход». Интересно, что заканчивать поход Блюхер, очевидно, планировал сам, поскольку в приказе № 350 от 13 февраля 1922 г., изданном по итогам волочаевских боев, он писал: «Подвигов доблестных бойцов Восточного фронта я был свидетелем. Я видел ваше геройство и ваши победы, но этот подвиг должен быть подвигом до конца. Ваша светлая победа должна быть светлой радостью для всех трудящихся, она не должна омрачиться никаким темным пятном, проявлением какого-либо насилия, грабежа, сведением личных счетов, и совершением чего-нибудь противного великой справедливости трудового народа... Я настойчиво требую, чтобы войска Восточного фронта, показавшие свою беспримерную доблесть и героизм в последних боях и еще гуще окрасившие свои красные знамена кровью погибших героев (выделено нами. - авт.) боев Волочаевки, не запятнали этих священных для революции красных знамен даже единичными случаями позора, помня, что этими знаменами будет гордиться потомство» [14, С. 217]. Главком и военмин ДВР явно был озабочен тем, чтобы надлежащим образом войти в историю, не допустив свои войска до оголтелого грабежа буржуазии «вольного города» Владивостока.
Отличиться В.К. Блюхеру удалось только в Китае, где он на благодатном человеческом материале в полную силу применил свои таланты по окрашиванию знамен кровью погибших героев при взятии крепостей Вэйчжоу и Учана. До него китайская история не знала примеров, чтобы «мясо пробивало камень», по выражению начальника штаба армии ген. Чан Кайши. За это Блюхеру на Родине в 1926 г. вполне заслуженно вручили четвертый орден Красного Знамени.
Такие образцовые советские полководцы, не боявшиеся питать кровавую мясорубку войны, нравились набиравшему силу «Главному хозяину» СССР. Блюхеру он явно благоволил, недаром вписал его имя в список первых маршалов собственноручно, вычеркнув представителей «первого эшелона» Уборевича и Якира, - всегда было о чем напомнить прославленному красному маршалу. Видимо чувствовал это и сам маршал, потому что со временем все больше налегал на коньяк и вообще, так сказать, «морально и физически разложился» [22, С. 225]. Однако, когда в июле-августе 1938 г. боях у озера Хасан преждевременно одряхлевший маршал уложил в три раза больше красноармейцев, чем нанес потерь японским милитаристам, терпение Хозяина лопнуло, и судьба В.К. Блюхера была решена. 
<< | >>
Источник: Зверев С. Э.. Военная риторика Новейшего времени. Гражданская война в России.. 2012

Еще по теме В.К. Блюхер — от партизана до министра:

  1. О СОВЕТЕ МИНИСТРОВ, МИНИСТРАХ И ГЛАВНОУПРАВЛЯЮЩИХ ОТДЕЛЬНЫМИ ЧАСТЯМИ
  2. Шкуро AT. ЗАПИСКИ БЕЛОГО ПАРТИЗАНА
  3. ПРИЛОЖЕНИЯ I Скобцев Д. ПАРТИЗАН ШКУРО И ЕГО ОТРЯД24
  4. Будущий министр
  5. § XXIX. О министрах
  6.    Баснописец-министр и министр-баснописец
  7. § XXX. Обязанности и функции министров
  8. Витте - министр
  9. § 31. Капык башлар эр (230) (дворцовыги министр)
  10. Шкуро А.Г.. Гражданская война в России: Записки белого партизана —М.: ООО «Издательство ACT»: ООО «Транзиткнига». — 540, [4] с.—(Военно-историческая библиотека)., 2004
  11. § XXVI. Верховный правитель несетответственность за поведение своих министров
  12. Глава IX МИНИСТРЫ ФИНАНСОВО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ИМПЕРИЙ. ВЫСШИЕ АДМИНИСТРАТОРЫ