<<
>>

«Черный барон» П.Н. Врангель

«Главк! Почему между всех наиболее нас отличают Местом почетным, и мясом, и полной на пиршествах чашей В крае ликийском и как на бессмертных богов на нас смотрят? Мы и участком обширным владеем по берегу Ксанфа Лучшей земли, — и с садом, и с пашней, родящей пшеницу.

Нужно поэтому нам и в передних рядах находиться,

Твердо стоять и без страха кидаться в кипящую битву,

Чтобы об нас крепкобронные так говорили ликийцы:

«Нет, не без славы страною ликийскою нашею правят Наши цари! Хоть едят они жирное мясо овечье,

Сладкие вина отборные пьют, но за то же и доблесть Их велика: в передних ликийских рядах они бьются!»

[Илиада, 12,310-321].

Эти достойные слова героя гомеровского эпоса ликийского царя Сар- педона приходят на ум, когда приходится слышать чрезвычайно умножившиеся в последнее время мнения, в том числе и в околонаучной литературе, о том, что русская революция была сделана нерусскими руками, на нерусские деньги и преследовала нерусские интересы. Не входя в подробное изучение этого вопроса, хотелось бы отметить, что никто не мешал если не русскому народу, то хотя бы русскому дворянству как элите правящего класса сплотиться вокруг своей русской национальной власти и отстоять ее своим «телом и кровию», как того и требовала от них военная присяга. Вместо этого мы видим в рядах предводителей Белой гвардии людей преимущественно незнатных; только род Колчаков получил потомственное дворянство, но и то с 1843 г., все остальные вожди, о которых речь шла выше, не имели и этого.

Их подчиненные были из того же теста. Как показал Р.М. Абинякин, цвет добровольческого офицерства, «первопоходники» почти все состояли в небольших чинах; «первые добровольцы буквально поголовно представляли обер-офицерство, то есть не кадровое, а военного времени» [1, С. 89]. Да и потом, с ростом успехов Добрармии, кадровое и гвардейское офицерство предпочитало заполнять канцелярии многочисленных тыловых «присутствий», предоставляя честь умирать за «Единую и Неделимую» мальчишкам юнкерам, гимназистам, кадетам, студентам и прапорщикам фронтового производства.

Поэтому когда речь заходит о представителе древнейшего остзейского дворянского рода, известного с XIII в., давшего миру более 30 генералов, 7 адмиралов и 7 фельдмаршалов, мы видим, каких результатов могло бы достигнуть Белое дело, если бы вся блестящая потомственная российская аристократия сохранила рыцарский дух и незыблемые понятия о чести. О высоких личных качествах барона Петра Николаевича Врангеля (1878-1928), в полной мере соответствовавших идеалу аристократа, с восхищением писали все оставшиеся в живых участники Белого движения. Быть может, именно благодаря его руководству этот эпитет, применительно к русской контрреволюции, только в период с апреля по ноябрь 1920 г. можно было употреблять, не заключая его предварительно в кавычки.

Э.Н. Гиацинтов оставил уничтожающую характеристику всех вождей белых, но только не Врангеля: «Корнилов был в полном смысле красный. Он в своих речах уже во время революции неоднократно подчеркивал свое пролетарское происхождение. Он же, надев громадный красный бант, арестовал Императрицу и детей. Этого нельзя забыть. Нужно отдать ему должное: он любил Россию и жертвовал для нее всем. Включая свою жизнь. Но абсолютно не был монархистом, так как и его последователь генерал Деникин. Генерал Деникин был яркий представитель нашей либеральной розовой интеллигенции...

Другое дело Врангель!.. Это был весьма одаренный офицер и общественный деятель. В глубине души он был, несомненно, монархистом,

но по соображениям, с моей точки зрения ошибочным, он открыто себя монархистом не признавал... Но нужно отдать ему должное: талантливый был военачальник, безусловно храбрый. Он принял Добровольческую армию, когда уже все Белое дело было проиграно его предшественниками» [30, С. 319].

От этих своих предшественников П.Н. Врангель отличался весьма выгодно. Во-первых, он получил прекрасное «гражданское» образование в Горном институте, который успешно окончил в 1901 году.

Благодаря этому, а также приличному состоянию отца, военную службу Врангель выбирал не по необходимости, надеясь, подобно Деникину, что «выйду в офицеры - будет и мундир шикарный, появятся не только коньки, но и верховая лошадь, а «сердельки» буду есть каждый день...»[32], а по благородному зову сердца. Первый офицерский чин, полученный в престижнейшем л.-гв. Конном полку, не соблазнял молодого барона перспективой «тянуть лямку» военной службы мирного времени. Однако с началом Русско-японской войны Врангель решительно предпочел скромную должность хорунжего в непритязательном 2-м Вернеудинском полку Забайкальского казачьего войска блестящей деловой и статской карьере под крылом отца, крупного финансового чиновника и общественного деятеля.

Таким образом, на войну Врангеля позвали его военное призвание и голос чести дворянина, а не надежда на чины и награды. Конечно, ему не были чуждо желание «законных отличий», как говорил один из персонажей Р.Л. Стивенсона, но эти отличия были для Врангеля только знаками благородного славолюбия, которое должно являться неотъемлемой чертой характера истинного военного, а не ступеньками карьерной лестницы. Недостаток на первых порах военного образования у молодого офицера с лихвой возмещался его воинским духом. И это можно считать правилом: никакая муштровка в казарме военного учебного заведения, никакое «знание службы», хоть бы и с самых основ солдатского труда не могут заменить в офицере благородного призвания, которое выражается ныне почти забытым понятием «военная косточка». Как показывает личный служебный опыт автора этих строк из современных лейтенантов- «двухгодичников», оставшихся в «кадрах» после окончания положенного срока, выходили, как правило, самые профессионально подготовленные, ответственные и надежные офицеры.

Во-вторых, и на Русско-японской, и в начале Первой мировой войне П.Н. Врангель воевал в небольших чинах неизменно на строевой службе.

Итогом дальневосточного «приключения» барона Врангеля стало тяжелое ранение. А в Великую войну ротмистр Врангель, сражаясь в Восточной Пруссии (против «трудных» немцев, а не против «удобных» австрийцев, приносивших полководческую славу русским генералам Юго-Западного фронта Алексееву, Корнилову и Деникину), первым из офицеров русской армии в эту войну был награжден орденом св. Георгия 4-й степени.

Обстоятельства, сопровождавшие подвиг бравого ротмистра были настолько громкими, что они нашли отголоски даже в романе А.Н. Толстого «Хождение по мукам». Только брал П.Н. Врангель в конном строю своего го эскадрона л.-гв. Конного полка 6 августа 1914 г. в бою под местечком Каушен не пулеметы, а германскую двухорудийную тяжелую батарею. Впоследствии этот подвиг вызвал немало толкований злопыхателей Врангеля, людей, в общем, достаточно далеких от военной службы.

В ответ на не вполне неуместный комментарий Б.В. Соколова, автора в целом очень интересной книги о П.Н. Врангеле, что «тактический успех под Каушеном раздули», можно было привести пример высокой оценки Наполеоном героической атаки польских улан под Сомо-Сьеррой в 1808 году. Тогда, напомним, эскадрон польской кавалерии также в конном строю провел абсолютно самоубийственную атаку на четыре батареи испанской артиллерии, потеряв только убитыми почти 40% своего состава, но удостоившись причисления к Гвардии и лестной оценки самого императора-солдата: «Вы самая храбрая кавалерия».

Для нас Каушенский бой интересен прежде всего тем, что он рисует Врангеля талантливым, решительным и храбрым строевым кавалерийским начальником. По свидетельству генерал-лейтенанта В.П. Агапее- ва, «Врангель, прошедший школу жизни в коннице, был весь из стремительного порыва, который диктовался ему не только его недюжинным умом, но и всеми его чувствами» [165, С. 87]. Не случайно, состоявшееся 13 января 1917 г. его производство в генерал-майоры, было самым «быстрым»[33] в русской армии XX века.

В-третьих, Февральскую революцию Врангель решительно не принял, лишь с силу личной дисциплинированности и движимый чувством ответственности перед родиной в тяжелых условиях военного времени оставаясь в рядах «революционной» армии.

Скорое продвижение по

службе «февралистов-разночинцев» не коснулось П.Н. Врангеля: выше командира конного корпуса он, как и его тезка П.Н. Краснов, не поднялся. К аристократам и гвардейцам Временное Правительство относилось с одинаковой настороженностью. В корниловском движении Врангель участвовал и даже пытался создать в Петрограде собственную офицерскую организацию, однако духу корниловской авантюры был чужд, видимо, не желая окончательно связывать себя с движением откровенно антимонархическим. Не исключено, что аристократу и гвардейцу просто претило таскать каштаны из огня для людей «низкого» происхождения.

В-четвертых, и это тоже немаловажно, П.Н. Врангель к началу Гражданской войны был еще достаточно молодым и энергичным человеком: ему исполнилось всего 40 лет.

В Белое движение Врангель пришел относительно поздно - только после окончания Второго Кубанского похода 25 августа 1918 года. Вряд ли стоит строго судить барона за такое промедление. Находясь на Украине по делам, связанным с управлением имениями, Врангель успел достаточно близко познакомиться с «опереткой» своего бывшего командира по л.-гв. Конному полку гетмана П.П. Скоропадского. Не было никакой гарантии, что Добровольческое движение, зарождавшееся на Дону, не окажется такой же бессильной и непродуманной «опереткой», только затеянной не родовитым дворянином, к которому Врангель не мог не испытывать хотя бы чувства сословной солидарности, а людьми, которых не без оснований можно было считать ответственными за крушение многовекового государственного устройства России. Призывы и прокламации ген. М.В. Алексеева, возглавившего в феврале 1917 г. «заговор генералов», закончившийся отречением императора, не могли на первых порах не вызывать законного скепсиса. Это, конечно, предположение, но оно, на наш взгляд, больше соответствует характеру П.Н. Врангеля, чем соображение о расчетливом выжидании по типу «чья возьмет», предложенное Б.В. Соколовым.

В Добровольческой армии, испытывавшей острый дефицит хороших кавалерийских начальников, Врангелю сразу же предложили должность начальника 1-й конной дивизии.

В этой должности прошло становление Врангеля как военачальника Гражданской войны. Не все, как показывают мемуары Ф.И. Елисеева, у него в этот период шло гладко, но на войне гладко бывает только на бумаге реляций и наградных листов. Самое главное, что Врангель очень быстро делал правильные выводы, учитывая особенности подчиненного ему воинского

контингента, состоявшего в массе своей из кубанских казаков - отличных кавалеристов, природных воинов, закаленных пограничной службой по соседству с вечно неспокойным Кавказом. Именно с этого времени аристократ Врангель начал носить черкеску, и вместе с ней начал складываться знаменитый образ «черного барона», которого, по воспоминаниям очевидцев, вполне можно было принять за кавказского джигита.

Даже этот внешне малозначительный эпизод с «переодеванием» свидетельствует о лабильности психики Врангеля, выражавшейся в очень важном умении применяться к обстоятельствам. Гибкость Врангеля, в отличие от карьеристской беспринципности Краснова и упрямого конформизма Деникина и Колчака впоследствии выразилась как в ряде прогрессивных политических реше-

нии, так и в новаторских подходах в ведении войны, благодаря комплексному применению разнородных сил: танков, авиации, кавалерии и пехоты, во многом предвосхитивших тактику Второй мировой.

Возьмем на себя смелость утверждать, что этот ход способствовал привлечению на сторону белых традиционно воинственного населения Дагестана, Осетии, Чечни и Кабарды, для которого очень мало значило положение русского начальника в официальной «табели о рангах», но которое безошибочно угадывало, насколько он был богат воинским духом. А то, что национальная горская одежда придавала Врангелю вид чрезвычайно воинственный - безусловно.

С воинами и говорить надо было военным языком. Стиль врангелевской военной риторики периода борьбы за Северный Кавказ очень хорошо передает приказ войскам Кавказской Добровольческой армии № 2, изданный 10 января 1919 г. генерал-лейтенантом П.Н. Врангелем по случаю вступления в должность командующего.

«Славные войска Кавказской Добровольческой армии!

Волею Главнокомандующего генерала Деникина я с сегодняшнего дня поставлен во главе вас.

Горжусь командовать вами, храбрецы. Полгода кровавых битв я провел среди вас, почти все вы сражались под моим начальством, - и с нами всюду была победа.

Орлы 1-й конной дивизии, где только мы не били врага. Под станицами Петропавловской, Михайловской, Курганной, Чамлыкской, Уруп- ской и Бесскорбной, под Армавиром и Ставрополем, - вы неизменно громили противника, захватывая пленных, орудия, пулеметы.

Доблестные соратники 1-го конного корпуса, ваше победоносное «ура» гремело под Михайловской, Дубовкой, Тугулуком, Константинов- ской, Благодарным, под Спицевкой и Винодельным, под Медведовским, Елизаветинским, Святым Крестом и Георгиевском, - тысячи пленных, десятки орудий и пулеметов, огромные обозы попали в наши руки.

Славные войска 10-го армейского, 1-го конного корпусов, 3-й Кубанской дивизии и пластуны 3-й бригады, рядом с доблестными войсками генерала Ляхова вы в последних боях разбили наголову врага, - 35 орудий, 53 пулемета, броневики, аэропланы, огромные обозы и тысячи пленных стали вашей добычей.

Доблестью кубанских орлов освобождена родная Кубань; враг, пытавшийся укрыться в богатой Ставропольской губернии, настигнут, разбит и бежал в голодную Астраханскую степь. Очередь за Тереком; уже поднимаются на защиту родных станиц славные терцы и каждый день стекаются в наши ряды. Услыхав клич кубанских и терских орлов, уже встают храбрые кабардинцы и осетины; встал как один горный Дагестан, джигиты седлают коней, берут оружие и спешат вместе с нами в бой...

Вперед, кавказские орлы! Расправьте могучие крылья, грудью прикройте свои гнезда и, как трусливого шакала, гоните от родных станиц и аулов презренного врага» [И, С. 640-641].

Перед нами, собственно говоря, классика героической военной словесности. Так, персонифицировано, акцентируя внимания на высоких боевых качествах каждого из слагающих войско контингентов, обращался к своим воинам еще Александр Македонский перед сражением при Иссе [64, С. 77]. Это также прекрасно согласуется с теорией военной риторики: «Следует после такого благодарения похвалить всех сообща, затем поименно особо отличившихся, и снова общую похвалу воздать воинам, и, наконец, указать, что настоящая победа является доказательством будущих подвигов», - читаем в византийском трактате VI в. «Rhetorica militaris» [66, С. 187].

Цель, которую преследует многоречивое перечисление мест победных боев, количества захваченных трофеев и пленных проста: внушить войскам непреходящую уверенность в собственных силах и старую, как мир, веру в «звезду» своего полководца. Эту уверенность, которая вполне может пошатнуться после тяжелых потерь, понесенных хоть бы и в победных сражениях (вспомним, например, о Пирре!) надо умело поддерживать. Поэтому вслед за прославлением подвигов войск в приказе идет часть, главный тезис которой можно бы было передать лозунгом с известного плаката времен Великой Отечественной войны: «Наши силы неисчислимы!»

Вот то, о чем мы писали в параграфе 1.3, когда говорили о героическом пафосе, который один только мог на равных противостоять разрушительной стихии пафоса классовой борьбы. Заметим, что в приказе ни словом не упомянуто о характере и целях борьбы, даже тема святости исполнения воинского долга словно бы отходит на второй план. В именовании противника нет абсолютно никакой идеологической окраски.

С позиций героического пафоса, в котором выдержана эта типичная вдохновляющая речь, все выглядит очень просто: «нашим» доблестным орлам противостоит свора трусливых шакалов, которые презренны не потому, что стоят на каких-то там неведомых простому солдату позициях или «платформах», но потому, что они трусы и должны служить законной добычей храброму. И это правильно. В воспоминаниях кубанского казачьего офицера Ф.И. Елисеева есть любопытный эпизод, когда он, подтрунивая над своим другом, старавшимся править деникинские воззвания так, чтобы было понятнее крестьянам, сознается: «Все мы тогда и не интересовались, и не разбирались в политике... Наше прямое дело было: чтобы войска не обижали жителей...» [59, С. 385].

Однако следующий по номеру приказ командующего Кавказской Добровольческой армией № 3 от 29 января 1919 г. иллюстрирует еще не закончившийся к тому времени поиск П.Н. Врангелем своего «голоса» в хоре добровольческого командования.

«Славные войска Кавказской Добровольческой армии! Доблестью вашей Северный Кавказ очищен от большевиков. Большевистская армия разбита, остатки ее взяты в плен. В одних только последних боях вами захвачено 8 броневых поездов, 200 орудий, 300 пулеметов, 21 тысяча пленных и иная несметная военная добыча. Еще недавно, в октябре месяце, большевистская армия насчитывала 100 000 штыков с огромным числом орудий и пулеметов, - теперь от этой армии не осталось и еле- да... Полчища врагов разбились о доблесть вашу - вас было мало, у вас подчас не хватало снарядов и патронов, но вы шли за правое дело, спасение Родины, шли смело, зная, что «не в силе Бог, а в правде...»

Кубанские орлы, вам обязана родная Кубань за избавление от ужаса крови, насилия и разорения. Изгнав врага из родных станиц, вы отбросили его в безлюдные Астраханские степи, вы протянули руку помощи родному Тереку, гибнувшему в неравной борьбе.

Славные терцы, храбрые кабардинцы, черкесы и осетины - вы долго боролись с неравным врагом, ожидая помощи. Она пришла в лице нашей армии, и вы как один стали в ее ряды.

Герои стрелки, доблестная пехота, славные артиллеристы - вы, кучка верных сынов России, свершили свой крестный путь в палящий зной, ненастье и стужу, на равнинах Кубани, в Ставропольских степях, в горах Ингушетии и Чечни... От Черного до Каспийского моря прошла наша армия, победоносно гоня врага, возвещая несчастному населению мир и благоденствие.

Как ваш командующий и как один из сынов несчастной, истерзанной и опозоренной России, земно кланяюсь вам, герои Кавказской Добровольческой армии, - и твердо верю, что доблестью вашей гибнушая Родина будет спасена» [11, С. 645-646].

Этот образец военной риторики П.Н. Врангеля, написанный им по случаю освобождения территории Северного Кавказа от власти большевиков словно замешан на жертвенных добровольческих принципах, многократно провозглашенных в воззваниях ген. Деникина и Алексеева, и ясной, бодрой, агрессивной уверенности в победе, так ярко проявившейся в предыдущем приказе Врангеля.

«От Деникина» в речи присутствуют порядочно, очевидно, набившее к тому времени всем оскомину упоминание о «крестном пути» армии (масса добровольцев отнюдь не стремилась пригвоздиться к кресту), возвещание «несчастному населению мир и благоденствие», а также непременный плач по «несчастной, истерзанной и опозоренной» и гибнущей Родине. «От Алексеева» - бессильные стариковские земные поклоны, которые бывший главнокомандующий Русской армии отвешивал часто и не всегда уместно, плюс какие-то невероятные хрестоматийные сентенции образца XIII в., типа «не в силе Бог, а в правде...». Заметна и усилившаяся в приказе «большевизация» противника. «От Врангеля» - персонифицированные обращения, перечисление трофеев и восхваление победителей. «От Врангеля» - обилие «военных» эпитетов «славный»,

«доблестный», «храбрый», вкупе со становящимся визитной карточкой военной риторики «черного барона» обращением «орлы».

Эти самые «орлы», немалую часть которых составляли типичные горские хищники, хладнокровно резавшие в ставропольском госпитале глотки раненым и больным красноармейцам, были, видимо, немало изумлены, услышав из уст своего вождя слова трогательной заботы о «несчастном населении». Равно как не могли не вызвать у них изумления и земные поклоны гордого аристократа, который даже на эмигрантских фотографиях предстает с такой подчеркнуто гвардейской осанкой, что кажется вот-вот завалится на спину.

Всю фальшь и бессмыслицу подобных словесных эскапад, уместных разве только в устах прекраснодушного либерального русского интеллигента, но откровенно смешных в речи воинского начальника, Врангель, очевидно, уловил и больше не повторял в своих приказах. По крайней мере, в речах перед «кавказской» аудиторией, по старинке склонной сражаться не для того, чтобы в один прекрасный день быть почетно убитым, но чтобы убивать и радоваться жизни, победе и военной добыче.

Вопрос о добыче, кстати, стоял в Добровольческой армии весьма остро. При отсутствии организованного тыла у Добрармии довольствоваться войскам приходилось, естественно, за счет «благодарного населения». Но если богатые станицы Дона и Кубани встречали добровольцев действительно хлебом-солью, то по мере распространения боевых действий на территорию Центральной России с ее относительно бедным сельским населением эта благодарность проявлялась все реже. Привычка же к «контрибуциям» у войск осталась и, вследствие попустительства высшего командования, оказавшегося не способным отделить заслуги «первопоходников» от общегосударственных интересов, постепенно приобретала явно злокачественные формы.

Генерал Врангель также отдал в свое время дань этому «увлечению» своих орлов. «Живя исключительно местными средствами,.. - вспоминал он, - части невольно смотрели на военную добычу как на собственное добро... Я старался лишь не допускать произвола и возможно правильнее распределить между войсками военную добычу» [11, С. 618].

То, что военная добыча служила определенным стимулом для казачьих войск отмечалось, когда речь шла о борьбе атамана Краснова. Приказ Врангеля № 1 по Кавказской армии35 от 8 мая 1919 года, нацеливав-

ший казаков и горцев на овладение Царицыным, также недвусмысленно намекал на хорошую возможность разжиться «несметными богатствами большевиков».

«Славные войска Манычского фронта... Кавказ - Родина большинства из вас, Кавказ - колыбель вашей славы... От Черного до Каспийского морей пронеслись вы, гоня перед собой врага, - палящий зной и стужа, горы Кавказа и безлюдные ставропольские степи не могли остановить вас, орлы...

Орлиным полетом перенесетесь вы и через пустынную степь калмыков к самому гнезду подлого врага, где хранит он награбленные им несметные богатства, - к Царицыну и вскоре напоите усталых коней водой широкой матушки-Волги...

[11, С. 671-672].

Прежде чем безоговорочно осуждать П.Н. Врангеля за эту его единственную попытку стимулировать войска столь «низким» предметом, как перспектива грабежа, стоит вспомнить, что речь шла о взятии сильнейшего укрепленного пункта, имевшего важное стратегическое значение. О Царицын, заслуживший славу «красного Вердена», трижды за 1918 г. обломала зубы Донская армия атамана Краснова.

Кавказская армия ген. П.Н. Врангеля, заплатив дорогую кровавую цену (по докладу в штаб Деникина было «убито и ранено пять начальников дивизий, три командира бригад, одиннадцать командиров полков»), с этой задачей справилась. Такое ее рвение, надо полагать, не в последнюю очередь было вызвано надеждами на богатую военную добычу. Ничего особенно крамольного в этом нет; еще А.В. Суворов не стеснялся использовать это средство, чтобы подогреть храбрость своих чудо-богатырей, признавая право на добычу неотъемлемым и даже законным правом воина. Вспомним его бессмертное: «Святая добычь!» Схожие мотивы звучали позже и в военной риторике героя Кавказа ген. Д.В. Пассека, и у М.Д. Скобелева в его Ахал-Текинской экспедиции.

Здесь надо только решительно отделить понятие военной добычи, т.е. имущества противника, взятого в бою или сразу после его окончания, в обозе или на позициях, от награбленного, представляющего собой имущество мирных жителей, захваченное силой или с угрозой ее применения даже в период отсутствия активных боевых действий.

Если обещание военной добычи вполне применимо в качестве средства, стимулирующего боевую активность войск, то попустительство грабительству ведет к неминуемому разложению армии и падению ее боевого духа. Примером сказанному может служить великий Наполеон, в Египетской экспедиции (1799 г.) предупреждавший солдат: «Грабеж обогащает немногих, бесчестит всех...», но не имевший ничего против того, чтобы французы обирали павших в битве при Пирамидах мамелюков. Тот же Наполеон в 1812 г. имел несчастье подстрекнуть свое разноплеменное воинство к грабежу, пообещав перед Бородинским сражением, что в Москве их ждет «изобилие». Москва была сдана без боя, а потому не могла считаться укрепленным пунктом, как, допустим, Измаил, взятый русскими «на штык» и ставший со всеми своими запасами и имуществом его жителей законной военной добычей. Следовательно, снискание французскими войсками «изобилия» в Москве априорно предполагало возможность грабежа. Этот грабеж уничтожил всякую дисциплину в формально победоносной армии и тем посеял в ней семена разложения и гибели.

Эту же ошибку повторил в Гражданскую войну ген. Деникин. Его неспособность строго спросить со старших начальников Добровольческой армии в деле наведения порядка на подконтрольной ВСЮР территории привела к разгулу произвола и беззакония в стране, управлявшейся «целым рядом мелких сатрапов, начиная от губернаторов и кончая любым войсковым начальником, комендантом и контрразведчиком» [11, С. 715].

Весьма соблазнительно посчитать, вспомнив как «срезался» поручик Деникин на экзамене по военной истории в академии, что генерала Деникина подвело недостаточное знание им военно-исторических прецедентов, но мы этого делать не будем. Ошибки генерала вполне могут быть объяснены его псевдоинтеллигентской мягкотелостью, в чем его впоследствии резко упрекал П.Н. Врангель: «Казавшийся твердым и непреклонным, генерал Деникин в отношении подчиненных ему старших начальников оказывался необъяснимо мягким. Сам настоящий солдат, строгий к себе,., смотрел сквозь пальцы на происходивший... безобразный разгул генералов Шкуро, Покровского и других» [11, С. 665].

Строки о «настоящем солдате» были, очевидно, вписаны уже в эмиграции, когда П.Н. Врангель, как известно, на восьмую часть сократил свои мемуары, избавившись от нелицеприятных характеристик ряда исторических деятелей, не желая бросать тень на Белую идею. Между тем настоящий солдат был бы обязан как зеницу ока беречь и пестовать в Добровольческой армии воинскую дисциплину, то единственное, что отличает армию от вооруженного сброда, представляющего опасность для кого угодно, но только не для противника. Вопросы «морального облика» воинства, как мы видели, имеют далеко не отвлеченное значение, а всегда были напрямую связаны с его боеспособностью.

«Армия развращалась, обращаясь в торгашей и спекулянтов. - Так характеризовал П.Н. Врангель состояние духа белых армий, исполнявших летом 1919 г. знаменитую деникинскую «московскую» директиву. - В руках всех тех, кто так или иначе соприкасался с делом «самоснабжения», - ... оказались бешеные деньги, неизбежным следствием чего явились разврат, игра и пьянство. К несчастью, пример подавали некоторые из старших начальников, гомерические кутежи и бросание бешеных денег которыми производились на глазах у всей армии... Население, встречавшее армию при ее продвижении с искренним восторгом, исстрадавшееся от большевиков и жаждавшее покоя, вскоре стало вновь испытывать на себе ужасы грабежей, насилия и произвола» [там же, С. 754].

В конечном итоге потеря боеспособности белых войск и последующий обвал фронта, закончившийся Новороссийской катастрофой, стали следствием именно их поголовного морального разложения. Печально знаменитый рейд казачьего корпуса ген. К.К. Мамонтова, смертельно перепугавший большевистских вождей, кончился с военной точки зрения, фактически, ничем. Зато, по великолепному выражению Л.Д. Троцкого из его речи в Петроградском Совете 19 октября 1919 г., «корпус Мамонтова, подобно комете с грязным хвостом из грабежей и насилий, пронесся по целому ряду губерний» [173, С. 188].

Поэтому, когда после ряда серьезных неудач белых на Московском направлении в октябре 1919 г. потребовалось заменить на посту командующего Добровольческой армии окончательно дискредитировавшего себя В.З. Май-Маевского, выбор Деникина закономерно пал на барона П.Н. Врангеля. Первый же «программный» приказ (№709 от 27 ноября 1919 г.) нового командующего поднимал острые и неприятные для многих в белых рядах вопросы.

«Славные войска Добровольческой армии! Враг напрягает все силы, стремясь вырвать победу из ваших рук. Волна красной нечисти готовится вновь залить освобожденные вами города и села. Смерть, разорение и позор грозят населению.

В этот грозный час, волею главнокомандующего, я призван стать во главе вас. Я выполню свой долг в глубоком осознании ответственности перед Родиной. Непоколебимо верю я в нашу победу и близкую гибель врага. Мы сражаемся за правое дело, а правым владеет Бог.

Наша армия борется за родную веру и счастье России. К творимому нами святому делу я не допущу грязных рук. Ограждая честь и достоинство армии, я беспощадно подавлю темные силы, - погромы, грабежи, насилие, произвол и пьянство будут безжалостно караться мною.

Я сделаю все, чтобы облегчить ваш крестный путь, ваши нужды будут моими. Ограждая права каждого, я требую исполнения каждым долга перед Родиной - перед грозной действительностью личная жизнь должна уступить место благу России.

С нами тот, кто сердцем русский, и с нами будет победа»

[11, С. 747-748].

Этот приказ знаменует собой целый новый этап в военной риторике П.Н. Врангеля. Начать с того, что он написан, фактически, в жанре политического манифеста. Почти все то, что слагало славу Врангеля- военного оратора, исчезает из речи Врангеля-политика. Стилистика приказа практически повторяет стиль рассмотренного выше приказа десятимесячной давности (№ 3 от 29 января 1919 г.). Можно сказать, что с этого времени Врангель переносит центр тяжести в своей работе на политическую деятельность.

В тексте приказа это сказывается, прежде всего, в решительном преобладании «добровольческой» великодержавной лексики над военной; даже излюбленное «черным бароном» обращение «орлы» было отставлено. Следствием ориентации на официальную великодержавность было и оживление религиозного пафоса: в речи целых 4 концепта религиозной тематики: «Бог», «вера», «святость», «крестный путь».

Вместе с тем от деникинских произведений, в которых часто сквозит пафос героической смерти, приказ Врангеля выгодно отличается пусть суровым, но оптимизмом: о «победе» упомянуто трижды, этим же словом начинается и заканчивается речь. Любопытно, что приведенный здесь приказ очень напоминает речи к войскам... Юлия Цезаря, всегда предпочитавшего в трудную минуту сгустить краски, с тем, чтобы устрашенные в должной мере войска видели в своем полководце единственную надежду на спасение. С речами римских императоров перед своими преторианцами приказ роднит и «рекламное» обещание полководца разделять с войсками их нужды. Видно, что для Петра Николаевича занятия по курсу военной истории в академии (которую он закончил с отличием) не прошли даром.

Мы не зря упомянули о том, что приказ был для Врангеля программным заявлением. Налицо явное свидетельство того, что Врангель впервые открыто начал готовить в армии почву с целью устранения от командования ген. Деникина, на которого он возлагал всю ответственность за крушение фронта. В это же время Врангель активно прощупывал настроения членов Особого совещания при главнокомандующем и изучал мнения белого генералитета, о чем говорит рассказ командующего Донской армией ген. Сидорина, о встрече с Врангелем 12 декабря на ст. Яси- новатой, переданный журналистом Г.Н. Раковским.

Все эти демарши Врангеля были, однако, замечены и верно истолкованы главнокомандующим ВСЮР. Под предлогом переформирования Добровольческую армию из-за больших потерь, понесенных ею в непрерывных боях, свели в корпус и включили в Донскую армию, а ретивого барона, решившего попробовать силы в политике, отправили 20 декабря на Кубань формировать пополнения. Однако благодаря непродуманной политике Деникина, выразившейся в репрессиях против «самостийной» Кубанской Краевой Рады, разгонять которую всего полтора месяца назад (5-7 ноября 1919 г.) пришлось П.Н. Врангелю, его личность совершенно не подходила для выполнения подобной задачи.

В этот период Петр Николаевич, очевидно, пришел к очень важным для него лично и для продолжения Белой борьбы выводам. В рапорте на имя главнокомандующего ВСЮР от 25 декабря 1919 г. он писал: «Зная хорошо настроение казаков, считаю, что в настоящее время продолжение борьбы для нас возможно, лишь опираясь на коренные русские силы (выделено нами. - авт.). рассчитывать на продолжение казаками борьбы и участие их в продвижении вторично в глубь России нельзя. Бороться под знаменем «Великая, Единая и Неделимая Россия» они больше не будут, и единственное знамя, которое, быть может, еще соберет их вокруг себя, может быть лишь борьба за «Права и вольности казачества» [26, С. 378]. Излишне говорить, что этот последний, по сути, красновский лозунг был абсолютно неприемлем для государственника Деникина.

В результате командующим Кубанской армией был назначен ген.

А.Г. Шкуро, а оставшийся не у дел энергичный Врангель перебрался в Новороссийск. После ряда безуспешных попыток добиться официального назначения на какую-либо должность, связанную с управлением войсками, 27 января 1920 г. генерал подал в отставку и выехал в Крым.

В Крыму П.Н. Врангель волею судеб оказался в центре скандальной «истории» восставшего капитана Н.И. Орлова, боровшегося за оздоровление тыла белой армии, который в распространенной им прокламации

писал: «... наш молодой вождь генерал Врангель прибыл в Крым. Это тот, с кем мы будем и должны говорить. Это тот, кому мы верим все, все, это тот, кто все отдаст на борьбу с большевиками и преступным тылом. Да здравствует генерал Врангель, наш могучий и сильный духом молодой офицер!» [там же, С. 393]. Это послание, засвидетельствовавшее помимо слегка истерического состояния его автора, немалую популярность[34] в войсках имени «черного барона», стало последней каплей, переполнившей чашу терпения Деникина; 8 февраля генерал-лейтенант Врангель был уволен в отставку.

Генеральская свара никак, однако, не сказалась на положении дел на фронте: он коллапсировал. Итогом двухлетней борьбы стала кошмарная эвакуация из Новороссийска 14 марта 1920 г. деморализованных, утративших все тяжелое вооружение остатков белых армий.

Собственно говоря, на этом страницу истории Белого движения в России можно было перелистывать, как о том открыто писали в своем «ультиматуме» на имя Деникина англичане, посоветовав главнокомандующему искать контактов с советской властью для обсуждения более-менее приемлемых условий капитуляции. Генерал Деникин был морально разбит и утратил способность принимать решения. Весьма характерно, что А.И. Деникин даже не попрощался с войсками, найдя в себе силы проститься только с его охранной ротой, состоявшей из старых добровольцев. «Человеку с истерзанной душой в такие тяжкие дни его жизни посильна ли была пытка объездов, смотров, речей...», - оправдывался он впоследствии [109, С. 57].

Наступал «звездный час» Петра Николаевича Врангеля, срочно вызванного на совещание высших командиров Белой армии. Совещание, состоявшееся 21-22 марта, зафиксировало беспрецедентный случай выборов главнокомандующего. Решение принималось очень трудно. Примечательно, что Добрармия вся стояла горой за своего испытанного вождя «старика» Деникина, видимо, хорошо отдавая отчет, ориентируясь на врангелевский приказ № 709, в том, что со сменой командования особому положению добровольчества придет конец.

Трудно согласиться с мнением, что Врангель решился возглавить армию из карьерных соображений. Во-первых, обреченность Белого движения для него к тому времени не могла не быть очевидной. На совещании генералитета прямо говорилось о том, что никаких наступательных действий командование уже не планирует, и все усилия будут сосредоточиваться на спасении войск и гражданского населения. В этом даже была дана своеобразная подписка (!) по принципу круговой поруки. Во-вторых, судьба ген. Романовского не могла не заставить задуматься о том, что ответственность главнокомандующего в условиях крушения идеалов может принять не предусмотренные никакими военными и гражданскими законами формы. Ко всему прочему, Врангель не мог не догадываться о существующей оппозиции ему в рядах наиболее авторитетной и активной части армии - «старом» добровольческом офицерстве. Да и ехал Врангель в Крым все же не на отдых, а на войну.

Тем не менее, П.Н. Врангель встал на этот свой теперь уже действительно «крестный» путь. И встал, по нашему глубокому убеждению, движимый чувством долга, которое всегда его выгодно отличало от прочих представителей родовой русской аристократии, хотя бы от того же великого князя Николая Николаевича (Младшего). Его «монархическое происхождение» уже никак не могло повредить Белой борьбе в период ее заката, но оно так и не подтолкнуло бывшего Верховного главнокомандующего Русской армии к исполнению патриотического долга, хотя бы в качестве «знамени» осколков Белой России.

Речь, произнесенная новым главнокомандующим войсками ВСЮР на первом после его «избрания» параде в Севастополе 25 марта 1920 г., в полной мере отражала трагические особенности момента.

«Три года тому назад, забыв присягу, честь и совесть, непобедимые дотоле русские войска открыли фронт германцам, и обезумевший русский народ пожаром и кровью залил Россию. Горе и страдания - вот что увидела русская земля.

Нашлись, однако, честные сыны родины, которые, как Давид на Голиафа, пошли бесстрашно умирать за счастье родной земли. Без снарядов, без патронов, босые и раздетые, в мороз и стужу, в палящий зной в степях, на высотах Кавказа, в безводных степях калмыцких, шли они на великий крестный путь. Ширилась и развивалась эта небольшая кучка верных сынов Родины, и освобождалась от красной нечисти русская земля. И чудился уже нам трезвон московских колоколов, уже белели стены Кремля.

Но Господу Богу угодно было покарать нас за наши прегрешения и победоносное движение перешло в тяжелый и крестный путь страданий, невзгод. Теперь, исстрадавшиеся, измученные, поредевшие наши ряды нашли убежище в Таврии. Грудь против груди стоим мы против наших родных братьев, обезумевших и потерявших совесть. За нами бездонное море. Исхода нет... и в этот грозный час я призван был стать во главе вас. Без трепета и колебания я сделал это. Я твердо знаю, что Россия не погибла. Мы увидим ее свободной и счастливой. Я верю, - Господь Бог даст мне ум и силы вывести армию из тяжелого, безвыходного почти положения.

Сейчас Великий пост, Великая неделя, когда русский человек очищается, чтобы без греха встретить радостное Святое Воскресение. Пусть тяжелый крестный путь будет для нас искуплением, после которого настанет Воскресение. Пройдем через горнило испытаний, и, подобно тому, как железо, проходя через горнило, переходит в сталь, будем тверды, как сталь.

Твердо верю, что русская армия явится оплотом действительно свободной и счастливой России. Воскресение Родины увидим скоро» [131, С. 631-632].

Речь эта очень напоминает речь колчаковского генерала А.Н. Пепеляева, приведенную нами в п. 1.3. Главное, что роднит оба текста это их пронизанность религиозными ценностями, причем в севастопольской речи ясно звучат уже откровенно апокалипсические мотивы. Помимо естественной религиозности Врангеля, еще развившейся, надо полагать, в критических обстоятельствах, усилению звучания религиозной тематики речь обязана времени Страстной седмицы Великого поста и предварявшей выступление барона вдохновенной проповеди присутствовавшего на параде преосвященного Вениамина (Федченкова) епископа Севастопольского. Владыка, по свидетельству современников, сыграл значительную роль в деле избрания П.Н. Врангеля главнокомандующим. Неудивительно, что на первом же торжественном мероприятии надо было особо отметить значение Церкви, которая по самому своему принципу была обязана стоять на монархических и антибольшевистских позициях. Примечательно, что Церковь наиболее активно поддерживала именно адм. Колчака и ген. Врангеля - людей, придерживавшихся пусть и не выраженной явно, но все-таки подразумеваемой монархической «ориентации». Затея ген. Деникина пристегнуть архиереев южнорусских епархий Православной Церкви в качестве своеобразного «идеологического довеска» к ОСВАГу, как известно, не вызвала у архипастырей особого энтузиазма. А с уходом Деникина ушел, кстати, и «разбитый душой, глубоко морально потрясенный» протопресвитер о. Г. Шавельский, придерживавшийся либерального образа мыслей.

Смене тематики военных речей белых вождей способствовало изменение свойств и состояния этоса. В рядах войск, замерших перед Врангелем в парадном строю, стояли уже не «кавказские» войска, а преимущественно офицеры, на 90% исповедовавшие монархические убеждения, а значит, сохранившие в «горниле» Гражданской хотя бы остатки религиозности. Кроме того, эти люди, прошедшие через все ужасы разгрома, отступления и панической одесской и новороссийской эвакуации, остро нуждались в признании величия уже принесенных ими жертв и освящении целей, во имя которых они шли на страдания и смерть.

Врангель справился с этой задачей, надо признать, блестяще. Первая часть речи представляет собой возвышенный панегирик жертвенному подвигу Белой рати, написанный в ярком эпическом стиле, обильно украшенный средствами выразительности. Как и в речи Пепеляева у Врангеля мы не найдем даже упоминания о поражениях армии от врага, но все дело талантливо сводится либо к заблуждениям народным, либо к воле Божией. Апелляция к категории справедливости, столь характерной для средневековых военных речей, оперировавших религиозным пафосом, наблюдается и здесь.

Однако, военные речи все-таки не церковная проповедь покаяния. И Врангель повторяет прием сгущения красок, уже использованный им в цитировавшемся выше приказе № 709, для того, чтобы лишний раз подчеркнуть, что спасение армии только в его руках. Завершает речь энергичное уверение, наполненное «металлургическими» сравнениями, излюбленными в период Гражданской войны, в благополучном исходе дела.

Таким образом, религиозные ценности в военных речах Врангеля крымского периода употреблялись по своему прямому предназначению: в качестве средства нравственного воспитания белого воинства, но не в качестве официально признаваемого религиозного пафоса общественной речи. Деятельность Русской Православной церкви в Крыму приобретала важное государственное значение. Православный праздник Воздвижения Честнаго и Животворящего Креста Господня (14 сентября) был объявлен государством Днем Покаяния, а два предшествовавших ему дня - «днями траура и молитвенной памяти убиенных и в смуте погибших», в течение которых воспрещались увеселения и общественные зрелища. Для сравнения полезно вспомнить, что приказ главного начальника Уральского края С.С. Постникова устанавливал в качестве неприсутственного дня (т.е. государственного праздника) в «Колчаковии» 27 февраля, «день годовщины Русской революции».

Активно привлекалось крымское духовенство для пастырского окорм- ления армии; как писал один из белых офицеров, «кажется, в первый раз за всю гражданскую войну полковые священники были на месте: напутствовали части в бой, хоронили убитых и жителям напоминали, что пришло Христолюбивое Воинство» [75, С. 472]. Восстанавливалась и преданная забвению проповедническая функция духовенства; в штатах Управления военного и морского духовенства состояло десять «проповедников армии», в числе которых были и миряне.

Врангель, как наверно никто из его предшественников, понимал, что «...белое дело не может быть выиграно, если потеряна честь и мораль» [201, С. 568]. Именно поэтому наряду с использованием жестоких куте- повских «фонарных» аргументов в деле наведения порядка он придавал такое значение напоминанию войскам и населению о нравственности, коленопреклоненно встречая в Севастополе Курскую-Коренную икону Божией Матери «Знамение».

Весьма характерно, что о добровольчестве, основательно дискредитировавшем себя при Деникине, Врангель предпочитает в речи не упоминать. «Армия, воспитанная на произволе, грабеже и насилии, ведомая начальниками, примером своим развращающим войска, - такая армия не могла создать Россию», - писал Врангель Деникину еще в феврале 1920 года [165, С. 243]. Между тем, «черный барон» был одержим идеей если и не построения новой России, то хотя бы прекращения того «кабака», которым закончилась таковая попытка ген. Деникина. Концепты национально-государственной тематики, в ряду которых стоит и «русская армия», в речи поэтому занимают второе место после религиозных по частоте употребления.

В реформированной в рекордно короткий срок, за два месяца, армии о добровольчестве также постарались не вспоминать. Врангелевская армия получила номерную корпусную структуру, и остатки знаменитых добровольческих «цветных» дивизий были сведены в 1-й армейский корпус под командованием ген. А.П. Кутепова, который «железной рукой приводил свои войска в порядок». Расстреливали, случалось, и полковников. В результате армия на удивление быстро подтянулась и с 28 апреля 1920 г. стала именоваться Русской.

Увлечение национальными ценностями, активно муссировавшимися врангелевской пропагандой и находившими широкое распространение в военной риторике, не должно вводить в заблуждение: пафос, пронизывающий общественную речь белого Крыма был национальным только по форме, по духу же - пафосом государственным, как и у Деникина. От того, что отбросили лозунг «Великой, Единой и Неделимой» и стали говорить просто о Родине или о России, ничего кардинально не изменилось. Одна губерния бороться против сорока шести, естественно не могла, и Врангель, как достаточно трезво и прагматично мыслящий государственный деятель, прекрасно это понимал. Предел его мечтаний простирался до устройства в Крыму некоего идеального государства, которое, опираясь на признание великих держав, смогло бы стать «островом свободы», служить примером для порабощенной большевиками части России в надежде на благоприятную политическую конъюнктуру в дальнейшем. Самый главный упрек Врангеля генералу Деникину заключался в провале идеи государственного собирания России: «Провозгласив великую, единую и неделимую Россию, пришли к тому, что... разделили всю Россию на целый ряд враждующих между собой образований», - говорил он, выступая перед представителями печати сразу после своего «избрания» [27, С. 460].

Интересам «собирания» русских государственно мыслящих людей была подчинена вся политика Врангеля. Изданный 29 апреля приказ барона гарантировал от репрессий и предоставлял равные права всем, согласившимся перейти на сторону белых, а также «реабилитировал» чинов армии и гражданского ведомства, осужденных правительством Деникина за сотрудничество с советской властью и возвращал им чины и награды, полученные до 1 декабря 1917 года. Приказом за № 3274 от 8 июня 1920 г. освобождались от ответственности все работники советских учреждений, за исключением сознательных или запятнавших себя преступлениями. Этот типично пропагандистский документ, распространявшийся в виде листовок среди красноармейцев, положил начало одному из жанров пропаганды разложения, многократно использовавшегося в годы Великой Отечественной войны. Ввиду особого интереса, который представляет этот первый пропагандистский опыт, приводим этот приказ полностью.

«Обновленная Русская армия вышла на путь освобождения России от анархии и террора. В этот ответственный момент, когда на армию устремлены взоры русского народа, ожидающего от нее избавления от

ужасов большевистского гнета и восстановления в стране начал права и законности и учитывая, что советская служба многих русских людей носила принудительный характер и вызывалась неблагоприятно сложившимися для них обстоятельствами и государственной разрухой ПРИКАЗЫВАЮ:

Освободить от ответственности всех граждан вновь занимаемых Вооруженными силами областей, кои во время господства там советской власти состояли на службе в различных советских государственных учреждениях и вообще принимали участие в работе советских властей, за исключением лиц, занимавших ответственные руководящие должности в советском управлении и сознательно осуществлявших или содействовавших осуществлению основных задач советской власти (первая часть ст. 1 закона 30 июля 1919 года об уголовной ответственности участников установления советской власти), а также учинивших одно из тяжких преступлений, предусмотренных последней частью (пп. 1, 6, 12) 108-й ст. (по редакции приказа Добрармии 1918 года № 390) Уголовного Уложения. В отношении офицеров и солдат красной армии с ее учреждениями руководствоваться приказом моим от 29 апреля с.г. за № 3052»[35].

Любопытно как была подана в листовке цель борьбы белых. Врангель всячески избегает персонифицировать врага; война им ведется не против кого, а против чего - против анархии и террора. Использование подчеркнуто «суконного», бюрократизированного языка с его длинными периодами (весь приказ состоит всего из четырех предложений), наполненного причастными и деепричастными оборотами, перегруженного ссылками на официальные документы и канцеляризмами {кои, учинивших), служило приданию тексту солидности и основательности государственного документа, которые, как известно, действуют чрезвычайно успокаивающе на русского человека.

Правда, красноармейца, мало знакомого (что вполне естественно) с правовыми основами государственной жизни Белого Крыма, подробные ссылки на многочисленные пункты и подпункты неведомых статей могли и напугать: мало ли что прописано в «ихних» законах, и что будет по ним полагаться за то, что я в 17-м году стащил борону при «экспроприации» барского имения. Перед распространением в стане противника приказ этот стоило бы, конечно, немного переработать. Обещать было бы лучше амнистию всем «заблудшим», ведь пропагандистские обещания, с одной стороны, стоят недорого, а с другой - амнистия не проводила бы разграничения между беспартийными красноармейцами и коммунистическим активом, т.е. рядовыми солдатами-коммунистами, которые делили с бойцами все тяготы походно-боевой жизни. Амнистия не порождала бы у объекта пропагандистского воздействия чувства измены простому фронтовому товариществу, но способствовала бы отделению интересов массы от командирско-комиссарского состава красных.

Впрочем, вышедшее также 8 июня воззвание Врангеля к «офицерам Красной армии», обещавшее «забвение прошлого» и «возможность искупить свой грех» красноречиво именовало краскомов тем же званием офицера, что и представителей собственного офицерского корпуса.

«Осажденная крепость» Крым имела, помимо малочисленности гарнизона, еще один существенный недостаток: ее продовольственные ресурсы были явно не рассчитаны на пребывание на ее территории 150 000 пришлых «едоков»[36]. Поэтому поход в Северную Таврию, удачно использовавший момент перехода в наступление 25 апреля польской армии на Польско-советском фронте, был, собственно, вызван жестокой необходимостью и представлял собой в прямом смысле слова «поход за хлебом», как в этом откровенно признавался сам Врангель. Этот поход активно поддерживался французской дипломатией, поскольку отвлечение советских сил на Врангеля оказывало помощь их традиционным сателлитам-полякам.

Жребий был брошен. Последнее наступление белых было солидно подготовлено не только военными, но и пропагандистскими средствами. На следующий день после высадки десантного отряда ген. Я.А. Слащева и перехода в наступление 1-го корпуса ген. А.П. Кутепова 25 мая 1920 г. было обнародовано обращение Врангеля под именем приказа № 3226.

«Русская армия идет освобождать от красной нечисти родную землю. Я призываю на помощь мне русский народ.

Мною подписан приказ о волостном земстве и восстанавливаются земские учреждения в занимаемых армией областях. Земля казенная и частновладельческая сельскохозяйственного пользования, распоряжением самих волостных земств, будет передаваться обрабатывающим ее хозяевам. Призываю к защите родины и мирному труду русских людей и обещаю прощение заблудшим, которые вернутся к нам.

Народу - земля и воля в устроении государства. Земле - волею народа поставленный Хозяин.

Да благословит нас Бог» [ 11, С. 871 ]

Написанная в один день с обращением политическая программа Врангеля была опубликована чуть раньше, 20 мая, перед началом боев.

«Слушайте, русские люди!

За что мы боремся?

За поруганную веру и оскорбленные святыни.

За освобождение русского народа от ига коммунистов, бродяг и каторжников, вконец разоривших Святую Русь.

За прекращение междоусобной брани.

За то, чтобы крестьянин, приобретая в собственность обрабатываемую землю, занялся бы мирным трудом.

За то, чтобы честный рабочий был обеспечен хлебом на старости лет.

За то, чтобы истинная свобода и право царили на Руси.

За то, чтобы русский народ сам выбрал бы себе хозяина.

Помогите мне, русские люди, спасти родину» [131, С. 632].

Надо сказать, что пропагандистские материалы Врангеля отличались простотой и доступностью слога и (наконец-то!) начали ориентироваться не только на «государственно-мыслящую» часть населения (мы помним о том, что часть эта в России была ничтожно мала), а на простого русского человека. Читая листовки белых генералов и адмиралов, написанные до этого, невольно создается впечатление, что писали их, в общем- то, прекрасные люди, но писали, что называется, для себя. В воззваниях Деникина, например, не было недостатка в благородных мыслях, переживаниях и чувствах, но они ничего не говорили о самом главном, за что шла борьба в Гражданской войне, - о земле. Обращения Врангеля впервые ориентировались на самые насущные потребности массы трудового населения, а не только на высокие национально-патриотические чувства офицерства и интеллигенции.

Похвальное внимание «черный барон» уделял и нуждам собственного войска. Приказ главнокомандующего Русской армией № 3580 от 26 августа 1920 г. устанавливал размеры продовольственного и вещевого содержания воинских чинов, а также устанавливал ряд разумных мероприятий (вроде указания замещать должности тыловых служащих из состава членов офицерских семейств), долженствовавших облегчить материально-бытовые условия существования армии.

Врангель не пренебрегал информированием войск и населения не только о своих мероприятиях, военных успехах, но и о поражениях. Так, после объективно неизбежной неудачи операции в Северной Таврии командованием было опубликовано официальное сообщение № 661 от 21 октября 1920 г., объяснявшее причины поражения и обрисовывавшее общее положение дел.

«Заключив мир с Польшей и освободив тем свои войска, большевики сосредоточили против нас пять армий, расположив их в трех группах... К началу наступления общая численность их достигла свыше ста тысяч бойцов, из коих четверть состава - кавалерия. Сковывая нашу армию с севера и северо-востока, красное командование решило главными силами обрушиться на наш левый фланг и бросить со стороны Каховки массу конницы,., чтобы отрезать Русскую армию от перешейков, прижав ее к Азовскому морю и открыв себе свободный доступ в Крым.

Учтя создавшуюся обстановку, Русская армия произвела соответствующую перегруппировку... Заслонившись с севера частью сил, мы сосредоточили ударную группу и, обрушившись на прорвавшуюся конницу красных, прижали ее к Сивашу. При этом славными частями генерала Кутепова уничтожены полностью два полка латышской дивизии, захвачено 216 орудий и масса пулеметов, а донцами взято в плен четыре полка и захвачено 15 орудий, много оружия и пулеметов. Однако подавляющее превосходство сил, в особенности конницы,., в течение пяти дней атаковавшей армию с трех сторон, заставили главнокомандующего принять решение отвести армию на заблаговременно укрепленную Сиваш-Перекопскую позицию, дающую все выгоды обороны. Непрерывные удары, наносимые нашей армией в истекших боях, сопровождавшиеся уничтожением значительной части прорвавшейся в наш тыл конницы Буденного, дали армии возможность почти без потерь отойти на укрепленную позицию» [11, С. 976].

В сообщении был совершенно правильно использован пропагандистский прием «забалтывания» негативной информации, известный в русской армии еще с петровской «реляции» о сражении при Головчине (1708 г.). Учтены и основные принципы информирования методом повествования, заключающиеся в поддержании атмосферы ожидания на протяжении всего текста и применения массы уточняющих деталей (подробнее см. «Военная риторика Нового времени», п. 3.2)

Отражение красной конницы С.М. Буденного, о котором идет речь в сообщении, действительно было крупным успехом врангелевских войск; это позволило белой армии почти беспрепятственно и организованно в течение 17-18 октября отойти из Северной Таврии обратно в Крым. Даже их противник М.В. Фрунзе воздал должное стойкости белых, сохранивших в критических обстоятельствах присутствие духа.

Наступал последний акт трагедии Белого движения. Нельзя не отметить, что созданная титаническими усилиями П.Н. Врангеля государственная машина Белого Крыма практически бесперебойно работала до самого конца. Информационная политика белых была внятна и честна настолько, насколько это позволяли обстоятельства. Врангель сумел организовать дело так, что эвакуация войск и гражданского населения прошла абсолютно организованно и без жертв. После прорыва 29 октября красными Юшуньской оборонительной позиции, последней надежды белых, правителем Юга России и главнокомандующим Русской армией незамедлительно был отдан приказ, предупреждавший население о неизбежности оставления армией территории Крыма.

«Русские люди, оставшаяся одна в борьбе с насильниками, Русская армия ведет непрерывный бой, защищая последний клочок русской земли, где существуют право и правда. В сознании лежащей на мне ответственности я обязан заблаговременно предвидеть все случайности. По моему приказанию уже приступлено к эвакуации и посадке на суда в портах Крыма всех, кто разделял с армией ее крестный путь, семей военнослужащих, чинов гражданского ведомства с их семьями и отдельных лиц, которым могла бы грозить опасность в случае прихода врага.

Армия прикроет посадку, памятуя, что необходимые для ее эвакуации суда также стоят в полной готовности в портах, согласно установленному расписанию. Для выполнения долга перед армией и населением сделано все, что в пределах сил человеческих. Дальнейшие наши пути полны неизвестности. Другой земли, кроме Крыма, у нас нет. Нет и государственной казны. Откровенно, как всегда, предупреждаю всех о том, что их ожидает. Да ниспошлет нам Господь всем силы и разума одолеть и пережить русское лихолетье» [11,0.982-983].

Очень сдержанный, честный и спокойный тон приказа, по свидетельству самого Врангеля, вместе с твердыми и разумными распоряжениями власти немало способствовал пресечению возможного распространения деморализующих и панических слухов. Благодаря стойкости, проявленной Русской армией в предшествовавших оборонительных боях, противник особенно не усердствовал в преследовании.

Утром 1 ноября 1920 г. генерал-лейтенант барон П.Н. Врангель принял последний парад на родной земле. «Обходя фронт, генерал остановился перед атаманцами[37] и... обратился к ним с краткой речью: «Орлы! Оставив последними Новочеркасск, последними оставляете и русскую землю. Произошла катастрофа, в которой всегда ищут виновного. Но не я и тем более не вы не виновники этой катастрофы; виноваты в ней только они, наши союзники... Если бы они вовремя оказали требуемую от них помощь, мы уже освободили бы русскую землю от красной нечисти. Если они не сделали этого теперь, что стоило бы им не очень больших усилий, то в будущем, может быть, все усилия мира не спасут ее от красного ига. Мы же сделали все, что было в наших силах, в кровавой борьбе за судьбу нашей родины... Теперь с Богом. Прощай, русская земля» [131, С. 440].

В этой короткой военной речи словно воскрес прежний лихой кавалерийский начальник, водивший Кавказскую армию на штурм царицынских бастионов. «Убеждая же побежденных, сначала скажем, что не из- за малодушия они побеждены врагами, но или из-за множества врагов, или из-за случайности судьбы...», - рекомендовала в подобных случаях «Rhetorica militaris» [66, С. 187]. Перефразируя византийского ритора, можно сказать, что здесь барон Врангель «и нечто более неожиданное нашел», обвинив во всем прагматичных союзников.

Русская армия выступала в свой последний поход, вернуться из которого на родную землю ей не было суждено. Отдавая дань доброй памяти ее вождю, «черному барону» П.Н. Врангелю, скажем о нем словами близкого ему по духу В.В. Шульгина: « ...так как люди забыли как «выводить породу властителей», то потому они и встречаются так редко» [201, С. 740]. 

<< | >>
Источник: Зверев С. Э.. Военная риторика Новейшего времени. Гражданская война в России.. 2012

Еще по теме «Черный барон» П.Н. Врангель:

  1. 9.3. Черная металлургия мира
  2. 11.2.6. География черной металлургии
  3. ' ' Черная металлургия
  4. РАЗДЕЛ ПЯТЫЙ УЧЕНИЕ ОБ АФФЕКТАХ ЧЕРНОЕ ЗЛО АФФЕКТОВ: БУДДИЙСКИЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О ПРИЧИНАХ СТРАДАНИЯ
  5.    Виктор Михайлович Чернов
  6. Глава 5. «Черное двухлетие» и победа Народного фронта (1933–1936 годы)
  7. В ПОИСКАХ «ВОСПОМИНАНИЙ» БАРОНА ВРАНГЕЛЯ
  8. КОММЕНТАРИИ
  9. КРЕСТНЫЙ ПУТЬ КАЗАКА АНДРЕЯ ШКУРО
  10. КОММЕНТАРИИ 1.
  11. 6. Либо нас сомнут…
  12. И. Э. Грабарь (1871-1960)
  13. В поддержку Белого движения
  14. Война Февраля с Октябрем
  15. «Черный барон» П.Н. Врангель
  16. Риторика воинов ислама