<<
>>

А.И. Деникин и Добрармия

С именем Добровольческой армии и ее славных «цветных» дивизий: Корниловской, Марковской, Дроздовской и Алексеевской сегодня устойчиво ассоциируется вся романтика Белого движения.

В современном массовом сознании, видимо, как реакция на годы старательного идеологического очернения образа белогвардейца, формируется некое упрощенное восприятие белого офицерства как носителя идеала воинской чести русской императорской армии, рыцарей без страха и упрека, поднявшихся на безнадежную борьбу с целью спасения чести нации. В полном соответствии с этой красивой легендой старательно мифологизируются образы вождей Добровольческой армии, которые теперь, как правило, предстают блестящими полководцами, героями Великой войны, честно и доблестно служившими Родине, благородные цели которых оказались не достигнутыми только, так сказать, из-за «неблагородства» их противников. Победы красных часть современных писателей и историков стремится обосновать, во-первых, численным превосходством, а во-вторых, неразборчивостью в средствах коммунистической элиты, не гнушавшейся для достижения своих корыстных, антинациональных целей терроризировать русский народ, угрозой дыбы и веревки загоняя его в Красную армию. И в том, и в другом случае фактически воспроизводится точка зрения проигравшей стороны, которая мало чем отличалась от позиций всех когда-либо проигрывавших войны, очень склонных изобретать собственную мифологию событий для того, чтобы хоть немного смягчить горечь поражения.

И все же если мы хотим уяснить истинные причины и сделать правильные выводы из такого сложного военного и социального явления как гражданская война, пора взглянуть на портреты ее главных действующих лиц не через призму идеологии, а всего лишь дав возможность заговорить самим персонажам этой грандиозной исторической драмы.

Как известно, у истоков Добровольческой армии стояли бывшие главнокомандующие русской армии генералы М.В.

Алексеев, Л.Г. Корнилов и А.И. Деникин. Первые два из них окончили свой жизненный путь в самом начале Белого движения, и только А.И. Деникину (1872- 1947) пришлось вынести вместе с армией всю тяжесть борьбы и всю горечь разочарования. В годы Гражданской войны в значительной степени именно он, несмотря на формальное признание главенства Верховного Правителя адмирала А.В. Колчака, был «лицом» русской контрреволюции, представлявшим в 1919 г. самую значительную и реальную угрозу существованию советской власти. Чтобы уяснить себе ту роль, которую играл А.И. Деникин в исторических событиях, понять почему руководимая им Добровольческая армия после череды блестящих успехов стремительно деморализовалась, почему рухнул фронт и погибло Белое дело, стоит подробнее всмотреться в личность этого человека, не ограничиваясь трафаретным подсчетом его георгиевских крестов и анализом послужного списка. Особенно это необходимо потому, что даже среди соратников по белой борьбе ни одна фигура не воспринималась, пожалуй, столь неоднозначно как фигура Антона Ивановича Деникина.

Прежде всего: будущий заместитель Верховного Правителя, а после смерти адмирала Колчака и вовсе глава всей вооруженной силы антибольшевистской России, который в случае успеха вполне мог бы рассматриваться как кандидат в конституционные монархи, этот претендент на титул «царь Антон» был самого пролетарского происхождения. Его почтенный отец Иван Ефимович Деникин происходил из крепостных крестьян, лишь благодаря собственному усердию дослужившись до чина майора корпуса пограничной стражи. Только со стороны матери, происходившей из семьи обедневших польских землевладельцев, мог Антон Деникин рассчитывать получить толику «благородной» крови, ибо, как известно, какой поляк не шляхтич. Как нам представляется, именно половине польской крови обязан Деникин самолюбием, служившим при

чиной как сложных жизненных коллизий, ожидавших его в будущем, так и упорному продвижению по служебной лестнице.

«Простонародное» происхождение предопределило начало военной карьеры А.И.

Деникина. Ему повезло только в одном: отнюдь не блестящее Киевское пехотное юнкерское училище было все-таки заведением с военно-училищным курсом. Это значило, что при всей строгости и бедности режима юнкерской службы образование Антон Деникин получил по стандарту военного училища. Еще одна деталь: Киевским военным округом во время учебы Деникина (1890-1892) командовал прославленный военный педагог М.И. Драгомиров, отличавшийся помимо педагогических талантов, ярко выраженным своеобразием, остротой и независимостью суждений и позиций, часть из которых, например, отказ подавлять силой студенческие волнения, получили широкую огласку и носили выраженную либеральную окраску. Впрочем, о либерализме, ставшем впоследствии основанием его жизненной позиции, юнкер Деникин тогда не задумывался. Все его усилия употреблялись на благо службы; недаром через 7 месяцев после поступления он был произведен в унтер-офицеры. Это, очевидно, было непросто, даже если учесть имевшийся у него четырехмесячный опыт службы «вольнопером»[10] в 1-м Стрелковом полку.

Благодаря выраженной, начиная со времени учебы в реальном училище, склонности к точным наукам (аттестаты Деникина демонстрируют стойкие отличные баллы по геометрии, алгебре, механике и тригонометрии) и унтер-офицерскому званию Деникин взял вакансию в артиллерию, что для выпускника пехотного училища было большой удачей.

Всего через два года целеустремленный молодой офицер сдал экзамены и поступил в Николаевскую академию, однако после первого курса для «технаря» Деникина непреодолимой преградой стал экзамен по истории военного искусства. Причина, однако, была не только в этом. Сам Антон Иванович упоминает в своих воспоминаниях о том, что за первый год учебы в академии окончательно сформировались его политические пристрастия: «Я принял российский либерализм в его идеологической сущности, без какого-либо партийного догматизма. В широком обобщении это приятие приводило меня к трем положениям: 1) конституционная монархия, 2) радикальные реформы и 3) мирные пути обновления страны». Очевидно, что Деникина, оказавшегося после

провинциального захолустья в самой гуще столичной жизни, занимала не только учеба, но и злободневные общественно-политические вопросы. В этом смысле А.И. Деникин в определенной степени отличался от тогдашнего типа русского офицера, традиционно интересовавшегося почти исключительно служебными вопросами. Недаром его сослуживцы впоследствии вспоминали, что во 2-й артиллерийской бригаде было принято приходить в гости «на Деникина», чтобы поучаствовать в интересном разговоре. У Деникина «был и незаурядный ораторский талант. Тогда, в молодости, он выражался лишь в «застольных речах»: приветствия тем, кого чествовали, прощальные слова тем, кто уходил, а иногда и в речах на злободневные военные вопросы» [108, С. 22].

Однако академия требовала учебы с полной отдачей, до забвения себя и всех других интересов, кроме служебных. Итогом неудачи Деникина на экзамене стало его отчисление обратно в бригаду. Для самолюбивого офицера это было огромным испытанием. Им рассматривались самые разные варианты продолжения карьеры, пока предпочтение все же не было отдано годичному упорному труду в интересах второй попытки. В отличие от блестящего гвардейца Краснова, испытавшего подобный удар судьбы, для не обладавшего связями Деникину возможность продвижения по службе была связана исключительно с академией, причем не просто с ее окончанием, а с выпуском с причислением к Генеральному штабу. Именно здесь и крылись обстоятельства, оказавшие сильнейшее влияние на формирование личности Деникина и без преувеличения можно сказать сказывавшиеся на его службе и жизни долгие годы.

Отмечавшаяся нами разносторонность интересов и увлечений Деникина снова сыграла с ним злую шутку перед самым выпуском из академии в 1899 году. «В академии Антон Иванович учился плохо; - вспоминал один из его однокашников, - он окончил ее последним из числа имеющих право на производство в Генеральный штаб... По свойствам своей личности Антон Иванович не мог не урывать времени у Академии для внеакадемических интересов в ущерб занятиям» [108, С. 23]. Об этих интересах сам Деникин и знавшие его люди пишут как-то глухо. С уверенностью можно только сказать, что одним из них стало, как и у П.Н. Краснова, занятие литературой.

Летом 1898 г. на страницах «военного и литературного» журнала «Разведчик» была опубликован рассказ Ивана Ночина «Леснянская красавица», представлявший собой в общем неплохую стилизацию под Куприна, изображавший небольшой эпизод провинциальной офицерской жизни. Под именем Ивана Ночина скрывался штабс-капитан Деникин. Рассказ этот, печатавшийся в №№ 406, 407 и 410, весьма любопытен. В книге Г. Ипполитова «Деникин», второе издание которой в серии «ЖЗЛ» вышло в 2006 г., отмечается, что «...первый свой рассказ Деникин написал, еще учась в академии. Он был опубликован военным журналом «Разведчик» в 1898 году... Сюжет его был взят из бригадной жизни. Характерная деталь: артиллерийский поручик обращается к денщику на «Вы» и ведет разговоры по душам» [73, С. 67]. После этих слов автор позволяет себе предположить, что «в герое рассказа Антона Ивановича просматриваются черты характера будущего генерала». Неизвестно, какой рассказ Деникина имеет в виду Г. Ипполитов, но в единственном опубликованном в «Разведчике» в 1898 г. рассказе И. Ночина «Леснян- ская красавица» герой его, бравый артиллерийский поручик, обращается к своему вестовому (!) дважды: один раз расширительно именуя его вместе с прочими нижними чинами, промышлявшими насчет крестьянской птицы, «канальями», в другом, адресуясь уже персонально, - «идолом», гневаясь на то, что вестовой разбудил позже положенного времени. Никаких разговоров офицера с солдатом «по душам» нам обнаружить не удалось; весь рассказ посвящен исключительно описанию юмористического случая из быта офицеров. И это психологически очень верно и понятно. «Черты характера будущего генерала» действительно проявляются здесь весьма выпукло. И главная из них - стремление автора всеми силами дистанцироваться от народа (которому он принадлежал по праву рождения), чтобы уверенно почувствовать себя «своим» в благородной касте офицерского корпуса.

Как бы то ни было, но подобные отвлечения от непосредственных учебных обязанностей для Деникина не прошли даром. После пересчета баллов выпускников, произведенного по инициативе начальника академии, оказалось, что Деникину не хватает баллов для выпуска в Генеральный штаб. Эту историю его апологеты однозначно трактуют как происки академического начальства, пытавшегося протащить в Генштаб чьих то протеже. Обвинения эти по существу бездоказательны, поскольку Антон Иванович отмечал, что офицеры, которые волею судьбы передвинулись вверх по академическому «рейтингу», сами выглядели смущенными. Так не ведут себя люди, пользующиеся высоким покровительством. К тому же чрезмерно строгая оценка начальника академии ген. Н.Н. Сухотина, основанная на нелицеприятных высказываниях (трудно ожидать, что они могли бы быть иными) самого А.И. Деникина, представляется малооправданной. Знакомство с военно-историческими трудами Н.Н. Сухотина позволяет характеризовать его как вдумчивого исследователя; странно предполагать в нем исключительно оголтелое желание все ломать в период нахождения на ответственном посту начальника академии.

Симптоматично поведение штабс-капитана Деникина, занявшего крайне жесткую позицию в вопросе своего распределения, не остановившись перед жалобой на военного министра (!) лично императору. Жалобы по такому щекотливому делу как распределения и представления в русской армии вообще не пользовались особой популярностью. Тем более если учесть ранг лица, на которого подавалась жалоба. Тем не менее начальство добросовестно предпринимало попытки спустить дело Деникина «на тормозах». Однако попытки эти не увенчались успехом, прямо скажем, из-за твердолобого упрямства капитана (его даже в следующий чин произвели «за отличные успехи», чтобы хоть как-то подсластить «пилюлю»), во что бы то ни стало желавшего настоять на своем. Вполне закономерно, что государь император, рассмотрев обстоятельства дела, не нашел возможным пожертвовать ради такого случая авторитетом начальника академии и военного министра, и жалоба Деникина была оставлена «без последствий». Так что, видимо, не так уж был неправ ген. А.Н. Куропаткин, сказавший государю на приеме выпускников военных академий, что в армию капитан выпускается «за характер».

Но если бумагу еще можно было оставить без последствий, то совершенно точно нельзя этого сказать про действие этой из ряда вон выходящей истории на характер Антона Ивановича Деникина. Такая несправедливость очень сильно задела молодого офицера. Д. Лехович полагал, что «след этого чувства сохранился до конца дней» [108, С. 25]. По крайней мере через десять лет после формального признания его прав военным министром, после огня и крови Русско-японской войны, на страницах журнала «Разведчик» отголоском давних обид звучали строки И. Ночина: «Печать второсортности сопутствовала им («академикам», выпущенным в армию. - авт.) во все время прохождения строевой службы, где некоторое предубеждение, нередкие уколы самолюбию, а иногда самая обыкновенная мелочная зависть создавали атмосферу не способствующую ни спокойному состоянию духа, ни поддержанию надлежащего авторитета... Кто знаком с порядками дореформенной академии, тот знает какая масса труда и здоровья тратилась на поглощение огромных академических курсов, несоразмеренных ни со временем, ни с силами обучающихся... И если принять во внимание, что основной причиной «второсортности» для многих академиков является какая-нибудь одна десятая балла или неполная пригодность лишь к специальной службе генерального штаба, что многие из них пользуются отличной репутацией,., то станет понятным тот несомненный минус для строя, который создала постановка прохождения академического курса» [5, С. 431]. Основываясь на этих строках, можно предположить, что истинным поводом к выпуску в армию А.И. Деникина как раз и послужило неполное соответствие его подготовки какой-либо специальной службе Генерального штаба.

Совершенно очевидно, что с ощущением собственной «второсортности» молодой человек, и без того достаточно остро ощущавший недостаток «благородства» происхождения, всеми силами поэтому стремившийся быть в центре внимания гарнизонного общества, примириться не мог. С этого момента честолюбие и самолюбие Деникина переживает период бурного развития, приобретая столь свойственные либеральной русской интеллигенции черты, как порой болезненная склонность к исканию «правды». Чрезмерная любовь к правде, как правило, прикрывает у ее адептов гордость и неудовлетворенное честолюбие. Такие качества свойственны также людям молодым или не очень умным. И то, и другое в равной степени можно отнести к личности А.И. Деникина. Мы, конечно, не склонны безоговорочно разделять излишне категоричную точку зрения П. Кенеза, нашедшего возможным использовать для характеристики Деникина эпитет «туповатый», но то, что он не отличался блестящими способностями, прослеживается еще со школьной скамьи. Да и академическая «история» не имела бы места, не замыкай Антон Иванович полусотню счастливчиков, имевших право на распределение в Генеральный штаб.

Комплекс интеллигентского правдоискательства с его поклонением народной «сермяжной правде», в свое время едко и зло высмеянный И. Ильфом и Е. Петровым, в какой-то степени был свойствен и А.И. Деникину. Имела место и определенная идеализация «будущим генералом» классического носителя этой правды - русского солдата.

«За годичное командование ротой[11], - пишет его биограф Г. Ипполитов, - Деникин сумел полностью искоренить рукоприкладство. Однако военно-педагогический опыт Деникина - командира роты... оказался

неудачным. Капитан-экспериментатор угодил в силки утопии, полагаясь исключительно на методы убеждения. Он негласно отменил дисциплинарные взыскания: «Следите друг за другом, останавливайте малодушных - ведь вы хорошие люди - докажите, что можете служить без палки»... Кончилось цензовое командование: рота за год вела себя средне, училась плохо и лениво» [73, С. 75].

Как видим, попытки привить ростки либерализма на русскую почву терпели фиаско не только у многократно оплеванного, в том числе и самим либералом в погонах, А.Ф. Керенского. Как известно либералам в России элементарно не хватало прагматичности и знания основ русской жизни. Не хватало близости к солдату, которая всегда является производной от простоты и твердости начальника, базирующихся на верной оценке им достоинств и недостатков подчиненных, и А.И. Деникину. Оттого, наверное, Антон Иванович больше предпочитал службу штабную. Другой причиной, вполне естественно, выступало уже отмечавшаяся нами честолюбие, стремление несмотря ни на что доказать свою «первосортность» перед более удачливыми или лучше обеспеченными связями сослуживцами. Штабная служба открывала в этом смысле значительно более широкие перспективы, нежели прозябание в строю.

Из справки о прохождении службы А.И. Деникина, составленной Г. Ипполитовым, явствует, что из 21 должности, которые Деникин занимал после выпуска из академии до начала Великой войны, только 3 были строевыми; из них две должности Антон Иванович исполнял, командуя по цензу сначала ротой и затем полком.[12]

Справедливости ради следует признать, что военная карьера Деникина складывалась непросто, обычное дело для офицеров, не имевших связей и «гибкости», сродни красновской. После возвращения с Русско- японской войны он не получил должности начальника штаба дивизии, несмотря на то, что она была ему «обещана» представлением Ставки главнокомандующего. Деникин исполнял в Маньчжурии должности начальника штаба Забайкальской дивизии, отрядов ген. Ренненкампфа и ген. Мищенко и теоретически мог рассчитывать на такое назначение. Тем не менее, ему смогли найти должность только штаб-офицера для особых поручений при штабе 2-го кавалерийского корпуса (по собственному выбору), расквартированного, правда, ни много, ни мало, в Варшаве. Службой себя Деникин, впрочем, особо не утруждал; вся его энергия уходила на писательскую деятельность: «Я печатал в военных журналах статьи военно-исторического и военно-бытового характера и читал доклады об японской войне в собрании Варшавского Генерального штаба и в провинциальных гарнизонах. Не обошлось и без сенсации, когда появилась в «Разведчике» моя статья в щедринском духе о быте и нравах в Варшавском главном интендантстве».

Судя по всему, полковник Деникин, как он сам о себе свидетельствует, был очень непрост в служебном общении, так что его характеристика ген. Куропаткиным, очевидно, все же имела под собой определенные основания. После расформирования 2-го кавалерийского корпуса, например, он «напомнил о себе по команде Главному управлению Генерального штаба, но в форме недостаточно корректной». Можно себе представить реакцию на обращение безвестного армейского полковника в «святая святых» армии - управление кадров Генерального штаба (в современных терминах) с требованием должности! Следствием такой «некорректности» было предложение должности начальника штаба в 8-й Сибирской дивизии, на которое «ясновельможный» пан Деникин дал совсем уже дикий ответ: «Я не желаю!» Как можно понять из последовавшего за этим назначения его в штаб 57-й пехотной резервной бригады, бравого маньчжурца либо решили «загнать в бутылку», либо, нисходя до объяснения подобной невменяемости офицера последствиями возможной боевой психической травмы, постарались переместить его в более-менее спокойное место «с прекрасной стоянкой в городе Саратове, на Волге». Нет необходимости разъяснять хорошо известную каждому военному человеку истину: ценность назначения обуславливается не только должностью, но и местом.

Упрямое правдолюбство Деникина проявило себя и здесь. Вообще, описание перипетий его борьбы с несправедливостью и самодурством воинских начальников во время годичного пребывания в Казани занимает значительно больше места в его воспоминаниях, нежели рассказ о почти четырехлетием командовании полком, а о периоде цензового командования ротой он вообще предпочитает не распространяться. Это и не удивительно.

В Казани он снова много и остро пишет. Его сотрудничество с «Разведчиком» была совсем другого рода, нежели фельетонная деятельность Краснова в «Русском инвалиде». Начать с того, что «Разведчик» был органом полуофициальным, более того, скорее либерального направления, и на страницах его публиковались материалы, которые не очень-то

способствовали карьерному продвижению его корреспондентов. «Разведчик» был органом прогрессивным, пользовался, как и вообще частная военная печать, с конца девяностых годов, и в особенности после 1905 года, широкой свободой критики не только в изображении темных сторон военного быта, но и в деликатной области порядка управления, командования, правительственных распоряжений и военных реформ», - гордо писал А.И. Деникин.

«Армейские заметки» И. Ночина, надо отдать должное их автору, были весьма толковыми, содержали массу предложений, касавшихся действительного, практического усовершенствования службы с точки зрения боевого офицера. Современному исследователю публикации Деникина любопытны главным образом тем, что они представляют собой явный отпечаток его личности и обстоятельств служебной карьеры: «Возьмите обстановку, в которой приходится работать. Ниоткуда никакой поддержки, - горячился один из его персонажей, «моложавый артиллерийский полковник», в котором нетрудно узнать самого Антона Ивановича, - У них там и особый термин создался: «Вас это устраивает?» - говорят, предлагая должность. Чорт возьми, - заволновался полковник, - вы узнайте сначала, устраивает ли это назначение службу, устраивает ли то государево дело, которое вы поручаете человеку» [6, С. 616-617]. Нетрудно заметить, что в этом отрывке воспроизведены перипетии назначения Деникина в Казань.

В Казанском округе Деникин, видимо, скоро приобрел известную

репутацию. Он сам не скрывает, что его «писания... затрагивали не раз авторитет высоких лиц и учреждений». Мало того, Антон Иванович живо интересовался всеми более или менее значительными армейскими дрязгами, которые даже впрямую и не касались его обязанностей по должности. К таким случаям можно отнести скандал в Инсарском полку, офицеры которого сочли себя оскорбленными нелестным отзывом о них командующего округом ген. Сандецкого и один из них, некто штабс-капитан Вернер, такой же, очевидно, правдолюбец, как и А.И. Деникин, подал военному министру жалобу

по поводу нанесенного ему лично словами командующего оскорбления. Как пишет сам Антон Иванович: «Я горячо заинтересовался этим делом и собирался откликнуться в печати очередной «Армейской заметкой». Скандал был, однако, предотвращен... назначением Деникина приказом командующего расследовать это дело. Допуск к секретным материалам расследования, естественно, лишал его права их обнародования в открытой печати, чем искусно воспользовалось начальство.

История назначения Деникина на его первую серьезную строевую должность командира 17-го пехотного Архангелогородского полка в 1910 г. также весьма интересна. По воспоминаниям самого Антона Ивановича в конце его службы в Казанском округе он имел массу столкновений с командующим войсками. И все из-за порой откровенно злых его публикаций в «Разведчике». Причем в этом случае всесильный генерал Сандецкий, описанный Деникиным в весьма мрачных тонах, как бурбон и самодур, проявил определенное благородство, отказавшись, к удивлению самого Антона Ивановича, передать дело о подрыве авторитета командующего округом в суд. Дело ограничилось тремя взысканиями «за какие-то якобы мои упущения по службе», - так комментировал Деникин «кару» за свободу слова. Оставим на его совести оценку собственной служебной деятельности, за давностью лет и отсутствием объективных свидетельств разобраться в нем все равно не представляется возможным.

Чаша терпения начальства Деникина переполнилась, когда он развил бурную деятельность по поиску правды в деле о попытке представления к выдвижению на должность командира полка протеже командующего округом, вопреки решению бригадного аттестационного совещания. Созванные телеграммами Деникина командиры полков, несмотря на то, что «у некоторых вид был довольно растерянный», приняли постановление о недопустимости переаттестации в угоду командующему. Неожиданным и жестоким результатом такого явного фрондирования стало то, что у менее стойкого борца за справедливость - пожилого командира бригады - на нервной почве случился инсульт.

В то суровое время Казанский военный округ по случаю революционных событий находился на военном положении, и открытое противодействие власти командующего группой высокопоставленных офицеров попахивало мятежом. В результате начальство Деникина поступило так, как обычно поступают в армии с неудобными офицерами - отправили с глаз долой, к новому месту службы. Причем, памятуя о своеобразной репутации Деникина, и чтобы не выносить сора из избы, отправили формально с повышением - на должность командира одного из старейших боевых полков русской армии, основанного еще Петром Великим, старшим по номеру в пехотных войсках, расквартированных в Царстве Польском. В том, что имел место именно такой подход к назначению А.И. Деникина, красноречиво говорит факт представления на должность офицера, имевшего к тому времени не одно взыскание за «упущения по службе». Это назначение было первым серьезным служебным успехом Деникина.

Итак, перед началом Великой войны, знаменовавшей взлет военной карьеры А.И. Деникина, он предстает перед нами как обладающий боевым, преимущественно штабным опытом, волевой (иначе ни за что не добиться бы ему утверждения аттестации четырьмя командирами полков!), самостоятельно мыслящий, но упрямый, самолюбивый и амбициозный офицер, со вполне сформировавшимися либеральными взглядами и предпочтениями.

Что бы ни писал потом Антон Иванович о своей склонности к строевой службе, прямому участию в боевой работе «с ее глубокими переживаниями и захватывающими опасностями» (!), все это сильно отдает мемуарной лирикой. Причина же, побудившая его променять спокойную должность генерал-квартирмейстера 8-й армии Юго-Западного фронта на должность командира прославленной 4-й отдельной стрелковой «Железной» бригады, могла быть вполне прозаична: отдельная бригада по штатам равнялась дивизии. Это, в случае полного разворачивания бригады, сулило возможность получения генерал-лейтенантского чина.

Как известно, расчеты А.И. Деникина полностью оправдались. В 1915 г. бригада была развернута, и уже в августе этого года Деникин стал генерал-лейтенантом. Необходимо прокомментировать многократно встречающееся в современных публикациях восхищение историков перед высокими боевыми качествами 4-й стрелковой бригады, которая во все время командования ею Деникиным выступала в качестве «пожарной команды» армии. Особенно восхищает историков факт того, что бригада 14 раз сменила принадлежность к различным корпусам, не без скромного удовлетворения приведенный самим А.И. Деникиным. Если переводить эти факты на язык военного человека, то становится понятным, что 4-я бригада своей кровью делала своему «штабному» командиру блестящую карьеру. Такая легкость в расточительстве своей части в погоне за лаврами и могла быть свойственна только пришлому «пол

ководцу», не сжившемуся с солдатами и офицерами полков еще в мирное время. Слабое утешение, должно быть, представляло подчиненным

А.И. Деникина какое-то легковесное и весьма умозрительное соображение их начальника о том, что «железным стрелкам почти не приходилось принимать участия в позиционном стоянии, временами длительном и скучном (sic!)».

Продвижение А.И. Деникина по службе сделалось и вовсе фееричным после Февральской революции, которую он принял всей душой либерального интеллигента: «1) Возврат к прежнему немыслим. 2) Страна получит государственное устройство, достойное великого народа... 3) Конец немецкому насилию[13]...» [50, С. 142]. Причем прослеживается определенная закономерность в перемещении на высшие должности в военной «февралистской» иерархии генералов, начинавших войну в составе Юго-Западного фронта. В 1914 г. начальником штаба фронта был ген. М.В. Алексеев, 8-й армией командовал А.А. Брусилов, 48-й пехотной дивизией - ген. Корнилов; о боевом пути ген. Деникина в составе фронта мы уже писали. В 1917 г. после калейдоскопической смены лиц на высших постах у кормила армии стояли, сменяя друг друга, все те же генералы Алексеев, Брусилов, Корнилов и Деникин, упорно двигавший за собой ряд фигур более мелкого масштаба, таких как ген. Марков, ген. Романовский и пр.

Что объединяло этих людей? Не только то, что Юго-Западный фронт в Великую войну добился наиболее громких успехов, но и то, что ни один из них не был идейным монархистом, не отличаясь ни знатностью происхождения, ни богатством, ни связями. Они были (и сами прекрасно сознавали это) представителями формирующейся российской нации, для которой война была пробой сил, путем к вершинам власти, выпадавшей из рук дряхлеющей монархии с ее устаревшим принципом сословности офицерской касты. Безусловно, они не были заурядными карьеристами; но основания их патриотизма лежали не в непреложном следовании долгу воинской чести и верности присяге законному правительству, а в горделивом сознании исключительной ценности собственной личности, которой благодарное Отечество было обязано воздавать славой, почестями, званиями и наградами. Они не задумываясь «разменяли» монархию на Временное Правительство, не остановились и перед военным мятежом, как только поняли, что грядет сила, которая не будет нуждаться

в великолепных генералах, и все их так трудно выстраданные чины и ордена обратятся в ничто.

Программный приказ-воззвание ген. Корнилова, переданный в войска в ночь на 28 августа 1917 г. был, фактически, началом настоящей русской контрреволюции, голосом нации, почувствовавшей угрозу своей власти.

«Русские люди! Великая наша Родина умирает. Близок час ее кончины. Вынужденный выступить открыто - я, генерал Корнилов, заявляю, что Временное Правительство под давлением большевистского большинства Советов, действует в полном соответствии с планами германского генерального штаба и одновременно с предстоящей высадкой вражеских сил на рижском побережье, убивает армию и сотрясает страну внутри. Тяжелое сознание неминуемой гибели страны повелевает мне в эти грозные минуты призвать всех русских людей к спасению умирающей Родины. Все, у кого бьется в груди русское сердце, все, кто верит в Бога - в храмы, молите Господа Бога об объявлении величайшего чуда спасения родимой земли.

Я, генерал Корнилов, - сын простого казака-крестьянина, заявляю всем и каждому, что мне лично ничего не надо, кроме сохранения Великой России, и я клянусь довести народ - путем победы над врагом - до Учредительного собрания, на котором он сам решит свои судьбы и выберет новый уклад государственной жизни. Предать же Россию в руки ее исконного врага - германского племени - и сделать русский народ рабами немцев - я не в силах. И предпочитаю умереть на поле чести и брани, чтобы не видеть позора и срама русской земли. Русский народ, в твоих руках жизнь твоей Родины!» [50, С. 220].

Национальный пафос в воззвании выражен ярко и страстно. Слова «Россия», «русские» встречаются в речи 8 раз, плюс трижды упомянуто о Родине. Взывание к Богу и пассаж о пролетарском происхождении «казака-крестьянина», которое долго будет припоминаться Корнилову монархически настроенными офицерами, - всего лишь дань, с одной стороны, отжившему религиозному пафосу, господствовавшему в российской общественной речи на протяжении столетия, с другой - предвосхищение набиравших силу социально-классовых ценностей.

Собственно говоря, приказ начертал политическую программу контрреволюции, под знаком которой впоследствии будет вестись и будет проиграна белыми Гражданская война. Этой программой, несомненно, руководствовался и А.И. Деникин. Ничего кардинально нового, создавая на Дону Добровольческую армию, ни он, ни М.В. Алексеев к ней не добавили. Идеал Учредительного собрания как органа государственной власти, верность пресловутой политике «непредрешенчества», оставлявшей народу право определить форму государственного устройства страны после завоевания социального мира, сопровождали все политические декларации русской контрреволюции.

После победы большевистской Октябрьской революции, с углублением открытой вооруженной борьбы тональность военно-политической риторики контрреволюционеров начала постепенно меняться. Набирала силу государственная направленность приоритетов Добровольческой армией, впервые обнародованных в воззвании, исходившем из ее штаба, 27 декабря 1917 г.: «Армия эта должна быть той действенной силой, которая даст возможность русским гражданам осуществить дело государственного строительства Свободной России» [11, С. 54].

В политическом обращении Добровольческой армии, составленном

А.И. Деникиным 23 апреля 1918 г. после завершения Первого Кубанского похода, говорилось: «Полный развал армии, анархия и одичание в стране, предательство народных комиссаров, разоривших страну дотла и отдавших ее на растерзание врагам, привели Россию на край гибели. Добровольческая армия поставила себе целью спасение России путем беспощадной борьбы с большевиками, опираясь на все государственно мыслящие круги населения.

Будущих форм государственного строя руководители армии (генералы Корнилов, Алексеев) не предрешали, ставя их в зависимость от воли Всероссийского Учредительного Собрания, созванного по водворении в стране правового порядка.

lt;...gt;

Предстоит и в дальнейшем тяжелая борьба. Борьба за целостность разоренной, урезанной, униженной России; борьба за гибнущую русскую культуру, за гибнущие народные богатства, за право жить и дышать в стране, где народоправство должно сменить власть черни. Борьба до смерти. Таков был взгляд генерала Алексеева и старших генералов Добровольческой армии (Эрдели, Романовского, Маркова и Богаевского), таков взгляд лучшей ее части. Пусть силы наши невелики, пусть вера наша кажется мечтанием, пусть на этом пути нас ждут новые тернии и разочарования, но он - единственный для всех, кто предан Родине.

Я призываю всех, кто связан с Добровольческой армией и работает на местах, в этот грозный час напрячь все силы, чтобы немедля сорганизовать кадры будущей армии и, в единении со всеми государственно мыслящими русскими людьми, свергнуть гибельную власть народных комиссаров. [50, С. 269-270].

В этом первом самостоятельном политическом документе А.И. Деникина, ставшего после гибели Л.Г. Корнилова командующим Добрар- мией, уже прослеживается тяготение к государственным ценностям в военно-политической риторике. Так, дважды упомянуто о «государственно мыслящих» кругах населения и об установлении правового порядка как одной из целей вооруженной борьбы. Да и в политическом наказе командования армии, разосланным в начале мая 1918 г. по городам и весям, указывалось, что «I. Добровольческая армия борется за спасение России путем: 1) создания сильной, дисциплинированной и патриотически настроенной армии; 2) беспощадной борьбы с большевизмом; 3) установления в стране единства государственного и правового порядка. II. Стремясь к совместной работе со всеми русскими людьми, государственно мыслящими, Добровольческая армия не может принять партийной окраски...» [там же, С. 361-362].

Наиболее выпукло государственный пафос прозвучал в речи Деникина, произнесенной им 26 августа 1918 г. в Ставрополе: «...Добровольческая армия поставила своей задачей воссоздание Единой Великодержавной России... Добровольческая армия не может, хотя бы и временно, идти в кабалу к иноземцам и тем более набрасывать цепи на будущий вольный ход русского государственного корабля... Добровольческая армия, свершая свой крестный путь, желает опираться на все государственно мыслящие круги населения» [там же, С. 402].

Из этой политической платформы логично следовал знаменитый лозунг добровольцев «За Единую, Великую и Неделимую Россию!» Этот лозунг, как и общий переход к государственному пафосу в военнополитической риторике, представляется, в целом, оправданным. После поражения Германии в войне, когда невозможно уже было выставлять большевиков агентами германского генерального штаба, национальный пафос контрреволюционной борьбы, первоначально заявленный Л.Г. Корниловым, терял смысл. Старательное дистанцирование добровольцев от социального пафоса, ассоциировавшегося с главным оружием большевиков, также можно понять. Ведь социальный состав Добровольческой армии с преобладанием в ее рядах офицерства, юнкеров, учащейся буржуазно-помещичьей молодежи имел ярко выраженную классовую окраску. Это не могло не тревожить Деникина, который впоследствии писал, что «печать классового отбора легла на армию прочно и давала повод недоброжелателям возбуждать против нее в народной массе недоверия и опасения и противопоставлять ее цели народным интересам» [там же, С. 270]. Градация целей Добровольческой армии на основе ценностей социального пафоса была бы, вследствие точно подмеченного П.Н. Красновым несоизмеримого неравенства сил, губительна для контрреволюции.

Таким образом, выбор, сделанный руководством Добровольческой армии в пользу государственного пафоса военно-политической риторики, нельзя не признать обоснованным реалиями момента. Мало того,

А.И. Деникиным, по собственному опыту хорошо сознававшим силу печатного слова, были предприняты энергичные попытки создания под эгидой Вооруженных сил Юга России (ВСЮР)[14] особой пропагандистской организации, призванной обеспечить распространение положительного образа белогвардейского воинства в широких массах населения на территориях, занимаемых белыми формированиями. Речь идет о пресловутом ОСВАГе,[15] разросшемся до невероятных размеров к закату белой России, который, если судить по его штатам, одной агитационной литературой должен был несколько раз уничтожить Красную армию.

Что же в таком случае послужило причиной гибели белого движения на Юге России? Возможные ответы, как нам кажется, надо искать не только на путях анализа объективных военных, политических и экономических аспектов вооруженной борьбы, но и в особенностях личности

А.И. Деникина, рассказу о формировании которой мы недаром уделили столько места.

Карьерный эгоизм генерала, приложившего массу усилий, чтобы добиться признания своей «первосортности» неизменно становился камнем преткновения в отношениях Деникина с вождями антибольшевистских сил, особенно не подчиненных ему непосредственно. Многие исследователи отмечали, сколько энергии, достойной лучшего применения, было затрачено Деникиным на борьбу с атаманом Красновым. «Присоединение» Северного Кавказа обострило отношения с англичанами и региональными кавказскими лидерами. Неумение наладить диалог с лидерами Кубанской Рады вообще завершилась позорной расправой с Н.С. Рябоволом и А.И. Калабуховым. Но дороже всего обошлось белой армии нелепое противостояние с украинскими «самостийниками», потребовавшее в решающий момент «похода на Москву» отвлечения крупных сил для занятия Киева. «Войска Петлюры, официально называемые украинскими республиканскими войсками, дрались с большевиками и вышибли их из Подольской, Волынской и части Киевской губерний, а 14 августа, одновременно с добровольцами... вступили в Киев. Значит, в борьбе с большевиками у нас был союзник, который оттягивал на себя часть советских войск. Значит, нужно было вступить с ним в соглашение, чтобы бороться общими силами против главного врага - большевиков. Взамен того, что мы видим? Генералу Штакельбергу предписывается атаковать украинцев, если они не подчинятся добровольческому командованию.... Вместо союзника у нас открывается новый фронт... И когда мы, казаки, говорим: договоритесь с Грузией и с Украиной, образуйте федерацию, чтобы общими силами справиться с общим врагом - большевиками, нас вновь обвиняют в «самостийности», ибо мы предпочитаем сговор с Грузией и Украиной, а не завоевание их», - справедливо писал лидерам Рады П.М. Агеев в сентябре 1919 года [131, С. 465-466].

«Можно только подчеркнуть, - замечал по этому поводу А.К. Голицын, - насколько вредны в политике отсутствие гибкости и чрезмерная прямолинейность. Умение приспосабливаться к обстоятельствам в политике необходимо, и рубка с плеча по-военному часто приводит к фатальному концу» [35, С. 519].

Дело, однако, было не в военном подходе к делам политическим. Здесь сказывалось все то же отсутствие гибкости, что и в вопросе выпуска из академии в 1899 г., которое, как мы помним, проявил капитан Деникин, и которое существенно затруднило его первые шаги на военном поприще. Этот же недостаток стоил ему крушения взлетевшей в зенит летом 1919 г. полководческо-политической карьеры и привел к катастрофе все белое движение на Юге России.

Упрямое честолюбие Деникина раньше всех разглядел вставший в резкую оппозицию ему ген. П.Н. Врангель. «Боевое счастье улыбалось Вам, - писал он Деникину, упрекая его за то, что он предпочел движение на Москву, а не соединение с адмиралом Колчаком, - росла слава, а вместе с ней стали расти в сердце Вашем честолюбивые мечты... Вы пишете, что подчиняетесь адм. Колчаку, «отдавая жизнь горячо любимой Родине» и «ставя превыше всего ее счастье»... Не жизнь приносите Вы в жертву Родине, а только власть, и неужели подчинение другому лицу для блага Родины есть жертва для честного сына ее... Эту жертву не в силах был уже принести возвестивший ее, упоенный успехами честолюбец» [50, С. 507].

Если внимательно изучить мемуары А.И. Деникина, нельзя не заметить, что этот генерал, так упорно, по его словам, рвавшийся в строй, не приводит в своих достаточно подробных воспоминаниях ни одной речи, обращенной к солдатам и офицерам возглавляемых им войск. А ведь говорить с войсками было абсолютно необходимо, особенно если учесть признаваемую самим Деникиным важность воинского и политического воспитания мобилизуемой солдатской массы, которая вливалась в До- брармию порой прямиком из рядов ее противников. Вместо этого, Антон Иванович отделывался фразой о том, что этому мешал... «лихорадочно быстрый темп событий среди непрекращающегося пожара общей гражданской войны» [131, С. 193].

Оценка ораторских способностей вождя ВСЮР его соратниками весьма противоречива. Генерал Краснов, например, писал, что он «считался с обаятельной внешностью Деникина, с его умением чаровать людей своими прямыми солдатскими речами, которыми он подкупал толпу» [ 11, С. 557]. «Он отлично владел словом, речь его была сильна и образна, - признавал и П.Н. Врангель, но тут же добавлял: - В то же время, говоря с войсками, он не умел овладевать сердцами людей» [там же, С. 643]. Об этом же писал и английский офицер X. Уильямсон: «Деникин - сам по себе чуткий, решительный и рассудительный человек - был храбрым и честным, но он был плохим оратором и никогда не мог воздействовать на воображение войск» [181, С. 219].

Если, однако, не волновать речью сердца людей, то это значит, в сущности, попусту сотрясать воздух. В чем же дело? Почему свои довольно пространные военно-политические речи А.И. Деникин приводит в «Очерках русской смуты» практически без купюр, но на протяжении всего повествования он не находит и строчки для тех, о ком он так красиво, сильно и убедительно говорил, прославляя «страстотерпцев - русское офицерство»? Ответ прост: ген. Деникин не умел говорить со своими солдатами и офицерами «на их языке».

Еще на стадии формирования Добровольческой армии Антон Иванович сильно недоумевал, почему М.В. Алексеев, вместо того, чтобы просто приказать русскому офицерству прибыть на Дон и вступить в ряды антибольшевистских сил, тратит силы и время на составление каких-то воззваний и «проспектов», пропагандируя Белую идею. Впоследствии, уже командуя армией, Деникин «исправил» ошибку престарелого и излишне либерального Алексеева и издал совершенно драконовский приказ, «обращенный к офицерству, остававшемуся на службе у большевиков, осуждая их непротивление и заканчивая угрозой: «...Всех, кто не оставит безотлагательно ряды Красной армии, ждет проклятие народное и полевой суд Русской армии - суровый и беспощадный» [50, С. 444]. Приказ этот, по свидетельству самого автора, произвел больше вреда, чем пользы, послужив темой для красной агитации и окончательно запугав тех, кто втайне сочувствовал белогвардейцам, только силой обстоятельств находясь в рядах Красной армии.

Ошибкой была и организация комиссии по проверке лиц старшего офицерского и генеральского состава. Сам Деникин приводит данные о том, что эта комиссия по тем делам, что дошли до главнокомандующего, приговорила с сентября 1918 г. по март 1920 г. 25 генералов: 1 к казни, 4 к аресту на гауптвахте и 10 оправдал. Смертные приговоры и каторжные работы Деникин, правда, не утверждал, но в отношении младших офицеров на местах не особенно церемонились. «В кубанских походах поэтому, как явление постоянное, имели место расстрелы офицеров, служивших ранее в Красной армии...» [50, С. 445].

Самое же главное, что крестьянское население районов, находившихся под властью белых, от которого зависело пополнение таявшей в боях Добровольческой армии, совершенно не было охвачено речевым воздействием командующего: «[Крестьяне] хотели слышать от него слово, закрепляющее за ними земельный передел и прощающее все прошлые прегрешения. Но этого слова они не услышали», - так с горечью комментировал Д. Лехович эту поистине фатальную ошибку [108, С. 524].

Этот же эмигрантский биограф Деникина оставил нам абсолютно точное наблюдение о характере ораторского дарования генерала: «Врангель справедливо отметил, что речи Антона Ивановича, обращенные к войскам, отличались бледностью и сухостью. Он прекрасно, сильно и образно говорил перед интеллигентной аудиторией (выделено нами. - авт.). Речи его захватывали и волновали слушателей. Но когда дело заходило о том, чтобы сказать несколько слов войскам или толпе, этот человек, сам вышедший из народа, не умел и не хотел пользоваться приемами митинговых ораторов» [там же, С. 472].

Другого и быть не могло. Стиль Деникина оттачивался в офицерских кружках и гарнизонных гостиных, на страницах «военных и литературных» журналов, в штабах и канцеляриях. После первого фиаско в общении с солдатами роты 183-го Пултусского пехотного полка либеральный военный никогда не испытывал особого стремления к общению с «серой массой».

Это же неумение взять верный тон в общении с подчиненными способствовало, фактически, развалу сначала тыла Белой армии, а потом, под его влиянием, привело к деморализации еще сохранявших боевой дух фронтовых частей. По нашему мнению именно недостаток лидерских качеств и практическое отсутствие личного общения командующего с войсками трагически сказалось на судьбе начальника штаба армии ген. И.П. Романовского. Иван Павлович, взявший на себя всю ношу повседневного общения с войсковыми начальниками, невольно воспринимался солдатами и офицерами, особенно когда успехи Белой армии сменились чередой поражений, источником чуть ли не закулисной интриги, заслонившим от войск их командующего. В итоге жизнь его трагически оборвалась от пули озлобленного поручика сразу после окончания военной страды, в Константинополе.

Как водится испокон века недостаток авторитетного слова командующего принято компенсировать многоголосицей подчиненных, т.е. усилением пропаганды. Однако, переходя к разбору деятельности ОСВАГа, следует подчеркнуть любопытный пример действия общественной речи на массовое сознание. Успокоенное успехами армии, убаюканное солидными государственными идеями, звучавшими в общественной речи на Юге России, гражданское общество, да и значительная часть военных, позволило себе принять желаемое за действительное. В какой-то момент обществу показалось, что все вернулось к «старому порядку», на что активно (и ошибочно) работала белая пропаганда. Стремление к старому правовому порядку, однако, было неосуществимо, поскольку совершенно была лишена смысла позиция «непредрешенчества», на которой стояло руководство ВСЮР. Старое Учредительное собрание после кровопролитной гражданской войны, очевидно, теряло всякую силу и авторитет, а допускать выборы нового состава депутатов даже в случае победы белых было бы для них самоубийственно. Вооруженные силы, учит история всех революций, как один из главнейших элементов государства, сами являются источником власти, и добровольная передача ее в руки слабого и расколотого гражданского общества (именно так можно оценивать российское общество в начале XX века) ведет только к хаосу и анархии. Кромвель, например, смог прийти к этому выводу, генерал Деникин - нет.

В результате военная диктатура белых могла считаться таковой только на бумаге. Тыл начал жить привычной довоенной жизнью, в каком-то ослеплении полагая, что все устроится само собой. В полной мере это ощущение относится и к деятельности ОСВАГа - органа, который обязан был быть самым боевым орудием белой государственности. Воспоминания А. Дроздова демонстрируют нам совершенно обратное. «Невозможно сказать, - писал этот работник ОСВАГа, не понаслышке знакомый с принципами его работы, - на что уходила колоссальная рабочая энергия этого исполинского механизма... Те, кто работал... три четверти своей энергии употребляли на борьбу с этими тупыми щупальцами казенщины, чиновничьего самодовольства, невежества и узости, которыми Осваг душил творческую мысль и всякую творческую инициативу... Газеты велись в том направлении, которое можно обозначить словами: ура, во что бы то ни стало и при каких бы то ни было обстоятельствах... Конечно, эта мера не привела ни к чему и население уже не верило осважному ура, громыхавшему в те дни, когда обывателю хотелось кричать караул,., а в войсках об Осваге говорили не иначе, как приплетая его имя к имени матушки... Бюрократизм победил, интеллигенция капитулировала... Агитация хороша, когда она дерзка и напориста... У большевиков на бронепоездом идет агиопоезд[16]; у Деникина агиопоезд турухтел, жалобно и трусливо... вслед за поездом пассажирским... Военная бюрократия топила и потопила всякий патриотический пыл, всякое озарение духа, которое освещало хотя бы на миг тусклые и скучные коридоры ее бездушных канцелярий» [7, т.2, С. 50-53].

Как видим, в работе ОСВАГа задавала тон бюрократия государственных канцелярий, бывшая истинным бичом императорской России, те «столоначальники», которые привыкли топить в море бумаг всякое живое дело еще при «старом порядке». «Государственные деятели, - писал позже П.Н. Врангель, - ... не могли плодотворно работать при отсутствии прочно и правильно налаженного административного аппарата в условиях военно-походной жизни междоусобной войны; в работу они неизбежно переносили все отрицательные черты нашей старой бюрократии, не умели близко подойти к населению, вводили в живое дело неизбежный канцеляризм, служебную волокиту, условные, потерявшие значение формы» [27, С. 425]. Этот же принцип был перенесен и на организацию государственной пропаганды ВСЮР. Нетрудно заметить, что наиболь

шей популярностью в работе ОСВАГа пользовались письменные жанры военно-политической пропаганды, в то время как обстоятельства Гражданской войны часто настоятельно требовали живого, устного слова. Не казенного славословия, процветавшего на торжественных встречах буржуазной интеллигенцией своих долгожданных героев-освободителей от «большевистско-жидовского» ига, а честного и сурового слова военного оратора, призывавшего к исполнению долга.

К сожалению, именно голос долга реже всего звучал на пространстве белой России. С развитием и углублением вооруженного противостояния все реже следовали добровольцы строгим правилам, установленным при образовании бригады полковника М.Г. Дроздовского, послужившей впоследствии кадром знаменитой и наиболее стойкой белогвардейской дивизии: «Я поступаю добровольно в Национальный Корпус Русских Добровольцев, имеющий целью воссоздание порядка и организацию кадров по воссозданию Русской Армии, причем за все время пребывания в Корпусе обязуюсь: Интересы Родины ставить превыше всех других, как то: семейных, родственных, имущественных и прочих. Поэтому защищать с оружием в руках, не жалея жизни, Родину, жителей ее, без различия классов и партий, и их имущество от всякого на них посягательств. Не допускать разгрома и расхищения каких бы то ни было складов. Всюду стоять на страже порядка, действуя против нарушителей всеми способами, до применения оружия включительно. Быть внепартийным, не вносить и не допускать в свои ряды никакой партийной розни, политических страстей, агитации и т. д. Признавать единую волю поставленных надо мною начальников и всецело повиноваться их приказаниям, не подвергая их обсуждению. Всюду строго соблюдать правила дисциплины, подавая собою пример окружающим. Безропотно и честно исполнять все обязанности службы, как бы они тяжелы временами ни были. Не роптать, если бы случайно оказался недостаток обуви, одежды, пищи, или она оказалась бы не вполне доброкачественной. Также не роптать, если бы оказались неудобства в расквартировании, как то: теснота, грязь, холод и прочее. Не употреблять спиртных напитков и в карты не играть. Без разрешения своих начальников от своей части не отлучаться. В случае неповиновения, дезертирства, восстания, агитации против дисциплины подлежу наказанию по всей строгости законов военного времени» [1, С. 184-185].

Нет решительно ни одного пункта, который бы не был многократно нарушен Белой Армией в моменты ее победного марша для захвата «сердца России - Москвы». Излишне приводить здесь хрестоматийные примеры длины обозов конного корпуса Мамонтова, возвращавшегося из рейда по Центральной России, и его откровенно циничную поздравительную телеграмму с исчислением размеров захваченной добычи. Об этой язве Белого движения достаточно честно писал его вождь. В то же время и строгости применения законов военного времени командованием явлено не было, что позже с запоздалым раскаянием также признавал А.И. Деникин. «Ошибка Деникина, погубившая белое движение, заключалась в том, - писал Д.В. Лехович, - что он упустил момент вовремя ввести в своих войсках железную дисциплину, карающую всякий разбой и насилие... наказания применялись как-то неумело, спорадически. Скрытно, как бы стесняясь признаваться в том, что в рядах армии имеются негодяи» [108, С. 523]. В этой верной оценке только одно лишнее слово - «как-то». Мы видели, что на протяжении всей своей службы Деникин не умел и всячески избегал применять наказания, если и не всегда по отношению к солдатам, то по отношению к офицерам точно.

Например, в мемуарах командующего его бездействие в деле об убийстве в Киеве трех евреев семью белыми солдатами прикрывается опасением бунта их товарищей-сослуживцев. Однако выбранный Деникиным государственный пафос общественной речи властно обязывал, по самой сущности государства, как образования стоящего над любыми частными интересами, для того, чтобы слова не расходились с делами, примерного наказания виновных. Если он хотел, чтобы его государственность не сопровождалась эпитетом «белая», не приобретала губительного для нее классового оттенка, требовалось неуклонное соблюдение законности, независимо от званий, заслуг, происхождения и места, занимаемого относительно сторон баррикад.

Неспособность Деникина властной рукой подтвердить истинность исповедуемых им ценностей государственного пафоса обесценила в глазах населения и армии идеи Белого движения. В армии следствием этого было моральное одичание и деморализация, в обществе - полнейшее равнодушие, бессилие и шкурничество, «в толще народной» - «безразличное отношение к вопросу - кто победит: лишь бы скорее конец» [11, с. 149]. Это был конец Белого движения на Юге России. 

<< | >>
Источник: Зверев С. Э.. Военная риторика Новейшего времени. Гражданская война в России.. 2012

Еще по теме А.И. Деникин и Добрармия:

  1. II. Последние дни на Кубани перед ледяным походом. Генералы Корнилов и Деникин
  2. ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА
  3. ГЛАВА 14
  4. Военная деятельность моего сына
  5. 2. Ход и результаты противоборства
  6. ГЛАВА 21
  7. Накануне решающих сражений
  8. ГЛАВА 16
  9. № 61 СООБЩЕНИЕ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ОТДЕЛА ПРОДКОМИТЕТА ТУРКЕСТАНСКОГО ФРОНТА СОВНАРКОМУ И ЦК РКП(б) ОБ ОРГАНИЗАЦИИ ТРАНСПОРТНЫХ ЭКСПЕДИЦИЙ ДЛЯ ПОДВОЗКИ ДРОВ И ХЛЕБА 9 октября 1919 г
  10. ГЛАВА 20