<<
>>

2. 3. М.В. Фрунзе — «интеллигентный» большевик

  В отличие от Л.Д. Троцкого, чуть ли не треть жизни проведшего за границей, виднейший советский военный деятель, которому советская историческая мифология прочила лавры «красного Суворова», Михаил Васильевич Фрунзе (1885-1925) всю жизнь провел в России, с молодости находясь в самой гуще революционной борьбы.
С Л.Д. Троцким их роднило, пожалуй, только одно: и тот, и другой были «первыми учениками». Золотая медаль М.В. Фрунзе за окончание в г. Верном в 1904 г. гимназии «весила» очень немало. Достаточно сказать, что билет выпускного гимназического экзамена по всеобщей истории охватывал широкий круг вопросов древней, средней, новой и русской истории и вполне мог бы быть сегодня использован для контроля знаний студентов гуманитарных и исторических факультетов российских вузов.
Время взросления и становления личности Фрунзе пришлось на бурные годы первой русской революции. В начале его самостоятельного жизненного пути ничто, впрочем, не указывало на его великую революционную будущность; Михаила Фрунзе по окончании гимназии больше беспокоили вопросы продолжения учебы, нежели социальные потрясения. В письме другу 16 марта 1904 г. он так комментировал происходящее в стране: «Жаль только, что у нас в России среди студенчества опять происходят беспорядки» [192, С. 11]. Беспорядки, однако, не помешали ему благополучно поступить на первый курс экономического факультета Политехнического института.
Всего через полгода взгляды студента Фрунзе претерпели некоторую эволюцию. Сказывалось все же, что столичные вузы в то время представляли собой котел, в котором варились идеи самого радикального свойства. Тем не менее, увлечение Фрунзе некоторыми из этих идей воспринимаются скорее как дань моде и традиционной интеллигентской оппозиции официальной идеологии. Не увлекаться социализмом в то время для развитого, мыслящего человека было попросту неприличным. Как писал Фрунзе 15 ноября, «первенствующая сейчас партия социал-демократов вся основана на социализме. Я хотя кое в чем и не
согласен с программой этой партии, за неимением какой-либо другой прогрессивной партии (выделено нами. - авт.) принужден следовать за ней. Потом, может быть, обоснуем партию особую, «национал- прогрессистов», а теперь сделать это невозможно, ибо я считаю пока себя неподготовленным к тому, чтобы составлять партию» [там же, С. 13-14]. Помимо забавного юношеского максимализма, это письмо свидетельствует о том, что взгляды молодого Фрунзе не выходили, в сущности, за рамки обычного идейного багажа среднего российского интеллигента.
История любит играть случайностями. «Его величество случай» вмешался в жизнь М.В. Фрунзе печально известным днем 9 января 1905 г., когда он во время участия в рабочей манифестации получил легкое ранение в руку, которое на военном сленге, судя по всему, вполне могло бы именоваться просто «царапиной». Царапина, однако, нанесла впечатлительному юноше глубокую душевную рану. «События, совершающиеся сейчас, настолько поражают своей грандиозностью, - взволнованно писал Фрунзе другу 10 февраля 1905 г., - и в то же время сопровождаются такими ужасами, что, право, не хочется и писать о них...
В военное[101] поступать не советую, испортишь всю жизнь. У меня прямо сжалось сердце, когда я в бытность в Москве увидел наших земляков. Боже, что из них делает военщина: ничего не знают, ничего не слышат (выделено нами. - авт.)» [192, С. 14-15].
Но и здесь ни о каком активном социальном протесте речи еще не идет; письмо скорее продиктовано сильными, яркими впечатлениями от пережитого, не более. Выделенные места являются только очень любопытной иллюстрацией того, что взгляды будущего наркомвоенмора и председателя РВС республики в то время совершенно не отличались от обычного «интеллигентского» отношения к армии и военной службе. Известное письмо Фрунзе к матери, в котором сильно и страстно говорилось, что «жребий брошен, рубикон перейден...», после чего, по версии советских историков, Фрунзе всего себя «отдавал революции», было навеяно, надо понимать, теми же впечатлениями. По крайней мере, в цитировавшемся выше письме от 10 февраля нет ни слова о сознательном выборе в пользу дальнейшей революционной борьбы, напротив, оно было наполнено планами на продолжение учебы в институте. Любопытно, что вынужденный перерыв в занятиях из-за закрытия высших
учебных заведений, который Фрунзе хоть и использовал для активной революционной работы среди иваново-вознесенских рабочих, отнюдь не означал еще превращения его в профессионального революционера; удостоверение, выданное ему 19 сентября 1906 г. подтверждало, что он является студентом второго курса института.
Риторический стиль М.В. Фрунзе в этот период отличался школярской основательностью и вместе с тем какой-то наивностью, явным стремлением подделаться под «понимание рабочего». Прокламации образца 1905 г. к иваново-вознесенским рабочим хоть и следовали курсом социал-демократических партийных установок, были проникнуты духом авторской импровизации, как, например, листовка, выпущенная в июле 1906 г. Иваново-Вознесенским комитетом РСДРП по поводу царского манифеста о роспуске Государственной Думы.
«...И вот царь в своем манифесте то грозит, то просит, то обещает. Царь грозит: «Не допустим крамолы!», «Раздавим!», «Подчиним своей царской воле!».
«Осторожнее, - скажем, - царь. Посмотри, огромное большинство народа против тебя. Армия «бунтует». Крамола проникает даже в Петергоф и Царское Село. Каждая победа твоя над народом превращается в твое поражение. Только кучка насильников еще с тобою. Осторожнее!».
Царь просит: «Дети мои, объединитесь со мной для блага Родины!»; «Русские люди, объединитесь - раздавите крамолу!» Жалкий, он не понимает, что сам над собой смеется. Царь, кто объединится с тобой? Или ты призываешь всех хулиганов и громил для учинения всероссийского погрома? У народа спадает пелена с глаз. Жалкий ты!
Царь обещает: «Устрою русскую жизнь»; «Пахарю русскому увеличу крестьянское землевладение» Царь, кто тебе поверит?.. Довольно лжи и обмана. Страшись, царь!» [192, С. 29-30].
Заметно, что, автор, оправданно используя для доказательства главного тезиса о недопустимости верить власти эффективный в данном случае способ контраргументации, оперировал достаточно легковесными аргументами, рассчитанными скорее на чувства рабочих, нежели на их разум. В целом, несмотря на то, что, работая среди текстильщиков, Фрунзе познакомился с оружием и даже участвовал в налете шуйских и иваново-вознесенских боевиков на типографию, вся его революционность даже тогда отдавала задорной юношеской фрондой, продолжением игры в «сыщики и воры», игры от избытка силы и чувства. В ней еще
мало чувствовалась «сознательность», направляемая суровой партийной дисциплиной.
На формирование характера Михаила Васильевича по-настоящему повлияли долгие годы тюрьмы, каторги и ссылки, воспоследовавшие за участие в темной истории с покушением на убийство полицейского урядника, за что Фрунзе, как известно, дважды приговаривался к смертной казни. Тюремное заключение сильно сказалось на мироощущении Фрунзе. Если первые его письма из тюрьмы так и брызжут неистребимой молодой жизнерадостностью («опять охватывает ощущение полноты и восторга»[102]), то к 1914 г. тон его писем постепенно меняется: «Я страшно рад, что к моменту освобождения не превратился в развалину»[103]. Сразу после освобождения, находясь на поселении в сибирском с. Ман- зурке, он пишет матери: «Чувствуется как-то странно и дико; знаете, словно ребенок, который учится ходить. 8 лет заключения совершенно почти отучили действовать самостоятельно»[104]. А в тюремных стихах М.В. Фрунзе встречаются и такие печальные строчки:
«Много лет я провел в объятьях тюрьмы,
Много лет непрерывных терзаний,
Без света и солнца, в царствии тьмы,
Средь звона цепей и рыданий.
От гнева и скорби душа огрубела.
Сердце покрылось корой ледяной,
Память ослабла и мысль отупела (выделено нами. - авт.),
А жизнь мне казалась бесцельной порой» [192, С. 54].
Самыми главными недостатками большинства профессиональных российских революционеров, принимавших на себя карающие удары власти, было отсутствие правильного систематического образования, которое далеко не всегда могло быть компенсировано самообразованием, и изменения в личности, неизбежно происходившие под влиянием долгих лет тюремной изоляции. Причем последнее, на наш взгляд, было неизмеримо страшнее первого, поскольку неизбежно порождало у людей
привычку к монологу во внутренней речи (которая на «воле» логично перерастала в склонность к монологу и в речи внешней), в ущерб способности воспринимать другое мнение, способности осмысления и принятия факта многополярности мира идей. Следовавшее из этого стремление к поиску при анализе сложнейших общественно-политических явлений одного, правильного взгляда, послужило впоследствии основанием для утверждения и непоколебимого следования в советской общественной речи т.н. генеральной линии во всех мыслимых и немыслимых вопросах.
Конфликт, поставивший в середине 1920-х гг. по разные стороны баррикад, большевиков «эмигрантов», воспитанных в атмосфере свободы диалектической речи в словесных баталиях на многочисленных партийных съездах и конференциях, и «борцов-подполыциков»[105], вынужденно питавшихся преимущественно чужими идеями, но зато привыкших дисциплинировано, благодаря закаленной годами лишений воле, «претворять в жизнь» раз принятые решения, был обусловлен объективно.
Точно так же объективно был обусловлен и вал репрессий, обрушившийся в 1930-х гг. на всевозможных «уклонистов» от сталинской позиции, которая мало-помалу становилась генеральной линией партии. Победившим твердокаменным «борцам» была попросту подозрительна радостная (и мы убеждены искренняя) готовность их бывших оппонентов немедленно слиться с вожделенной генеральной линией. Людьми, привыкшими за собственные убеждения расплачиваться страданиями, кровью, а порой и жизнью, это стремление воспринималось как приспособленчество, выглядевшее в их глазах едва ли не хуже прямой измены. Доверять таким членам партии они, конечно, больше не могли.
Возвращаясь к М.В. Фрунзе, заметим, что все эти недостатки к моменту окончания срока заключения начинали проявляться и у него. Например, статьи, посвященные анализу мировой войны, публиковавшиеся им в 1915-1916 гг. в «Забайкальском обозрении», при всей своей глубине выдают помимо прекрасного владения автором статистическими данными его увлечение исключительно материальными факторами войны, ресурсной стратегией. Нельзя не признать, что взгляды Фрунзе грешили тогда уже некоторой односторонностью. И все же Михаил Васильевич совершенно не походил на узколобого партийного начетчика; он безусловно был умен и талантлив, и приходится только сожалеть, что в его лице Россия возможно потеряла выдающегося ученого-экономиста, приобретя взамен пролетарского полководца.
Первое «боевое крещение» М.В. Фрунзе получил во время октябрьских боев в Москве, куда он прибыл с «разведывательной миссией», от шуйских рабочих организаций. О своем участии в «боях» Фрунзе потом писал с нескрываемым юмором умного и честного человека: «Вдруг где-то очень близко раздается выстрел. Весь наш отряд испуганно шарахается в сторону,., до меня доносится злобная ругань. Раздается еще несколько выстрелов... Вдруг вблизи себя слышу шипящий от злобы голос нашего начальника: «Прекратите пальбу, идиоты»... Оказывается тревога поднялась из-за выстрела, нечаянно сделанного одним из наших красногвардейцев» [192, С. 142]. Вернувшись в Шую Фрунзе организовал и выслал на помощь московским большевикам отряд из 900 красногвардейцев, которым, правда, тоже не удалось отличиться, поскольку к 2 ноября 1917 г. бои в городе практически закончились.
В дальнейшем, после кровавого подавления Ярославского мятежа, М.В. Фрунзе был назначен комиссаром Ярославского военного округа, должность которого была связана, в основном, с формированием и обучением войск. Из документов, характеризующих деятельность Фрунзе на этом посту, заслуживают внимания его приказы №№ 521 и 522 от 13 декабря 1918 г. об организации в каждой губернии округа военноагитаторских курсов и приказ № 523, предписывавший «агитационнопросветительным отделам губернских и уездных военных комиссариатов озаботиться учреждением школ грамотности в войсковых частях Красной Армии» [191, т.1, С. 115].
Программа обучения красноармейских агитаторов, рассчитанная на 144 часа учебных занятий, в качестве главных предметов содержала изучение военного дела, рабочего законодательства и «агитаторского искусства» (соответственно 35, 12, 12 часов); под последним, очевидно, следует понимать некоторый риторический ликбез. Качество подготовки не могло быть высоким, поскольку практические занятия были предусмотрены программой только для занятий по военному делу; к тому же за 12 часов можно было получить только общее представление о риторике. Но агитаторские курсы позволяли выпускать ежемесячно до 100 человек на губернию, что было в условиях военного времени совсем неплохо.
Любопытно, что в обязанность дежурного по курсам входило особо следить, чтобы будущие красноармейские агитаторы не допускали между собой ругани; очевидно, М.В. Фрунзе отдавал себе отчет в том, что человек, говорящий языком рыночной площади, не может вызывать доверия и уважения у своих слушателей.
Немалое место отводилось в приказе № 523 развитию у солдат способности к речи. Помимо умения читать, писать и ориентироваться в четырех действиях арифметики преподаватели в школах грамотности стремились выработать у своих учеников «умение излагать свои мысли». Для этого рекомендовалось чаще практиковать беседы, целью которых должно было быть «не сообщение возможно большего количества фактов, а ознакомление красноармейца с причинной связью явлений и пробуждения тем самым сознания красноармейца к проявлению умственной активности» [191, т.1, С. 117].
Первое назначение на уже настоящую строевую должность командующего 4-й армией Восточного фронта Фрунзе получил в 26 декабря 1918 г., приняв ее с удивительной скромностью, по принципу «раз больше некого, тогда ладно». Таким образом, только начиная с первого приказа о вступлении в должность командующего войсками 4-й армии № 409 от 31 января 1919 г., можно с полным правом говорить о феномене военной риторики М.В. Фрунзе.
«...Товарищи, глаза тыла, глаза рабочих и крестьян всей России прикованы к вам, - говорилось в этом приказе. - С замиранием сердца, с трепетом в душе следит страна за вашими успехами. Не для захватов чужих земель, не для ограблений иноземных народов послала вас, своих детей, трудовая Русь под ружье.
Здесь, на фронте решается самая судьба рабоче-крестьянской России; решается окончательно спор между трудом и капиталом. Разбитые внутри страны помещики и капиталисты еще держатся на окраинах, опираясь на помощь иностранных разбойников. Обманом и насилием, продажей родины иностранцам, предательством всех интересов родного народа они все еще мечтают задушить Советскую Россию и вернуть господство помещичьего кнута. Они надеются на силу голода, который выпал на долю центральных губерний вследствие отторжения от России богатых хлебом окраин. Напрасные упования!..
Еще одно, два усилия и враг будет разбит окончательно. Под сень красных знамен социалистической Советской России вернутся все ее окраины, и работники города и деревни возьмутся за мирный, спокойный труд. Страна жаждет исцеления от мук голода и холода, она жаждет хлеба и мира от своей армии...
Я надеюсь, что совокупные усилия всех членов армии не дадут месту в рядах ее проявлениям трусости, малодушия, лености, корысти или измены. В случае же проявления таковых суровая рука власти беспощадно опустится на головы тех, кто в этот последний решительный бой труда с капиталом явится предателем интересов рабоче-крестьянского дела.
Еще раз приветствую вас, своих новых боевых товарищей, и зову всех к дружной неустанной работе во имя интересов трудовой России» [114, С. 50-51].
Перефразируя известное изречение, что вся русская литература вышла из гоголевской «Шинели», можно сказать, что практически вся пролетарская военная риторика вышла из-под шинели тов. Троцкого. Реминисценции из приказов тогдашнего наркомвоенмора в этом образце риторики Фрунзе очевидны. В области композиции речи они касаются, прежде всего, наличия части, посвященной разъяснению «международного положения», упоминания, порой в прямом цитировании, слов «Интернационала» о «последнем и решительном бое»[106], а также предупреждения о тяжести карающей руки советской власти, всегда готовой опуститься на головы предателей «интересов рабоче-крестьянского дела».
«Обязательная программа» могла, напомним, разбавляться, как это и сделано в приведенном здесь приказе Фрунзе, изображением картин мирной жизни в грядущем «социалистическом раю».
Лексика и фразеология военной риторики Фрунзе также представляет собой смесь из широко распространенных в советское время штампов социального пафоса, вроде пресловутых «помещиков и капиталистов», и выражений, характерных для самого Михаила Васильевича. К таковым можно отнести переходящее из приказа в приказ упоминание о бое, тяжбе или счетах «труда и капитала», выражения «трудовая Русь», «Россия труда», «сермяжная Русь» и пр.
Можно заметить, что речь Фрунзе более метафорична, чем речь Троцкого, в ней чаще используются средства выразительности. В то же время в речи Фрунзе неизмеримо меньше инвектив. Враги квалифицируются им, в основном, только как «разбойники» и «паразиты», а относительно своих подчиненных командующий вовсе не допускал и мысли

о              том, что в их рядах могут обнаружиться негодяи, трусы, предатели, шкурники и изменники, предпочитая упоминать, и то в сослагательном наклонении, о вероятности проявления «трусости, малодушия, лености, корысти или измены». Нечего говорить о том, что такой подход для командира более предпочтителен: нельзя затрагивать честь войск, которые идут под его началом в бой даже подозрением на слабость их духа.
Таким образом, общий тон приказа, как и в целом военной риторики Фрунзе, значительно мягче стиля Троцкого. Объяснялось это, возможно, тем, что на дворе стоял уже не грозный 1918 год, да и на фронте 4-й армии наблюдалось в то время затишье. И все нам хочется считать эту мягкость своеобразной визитной карточкой риторического стиля Фрунзе первого периода его военной деятельности.
Как иначе объяснить необъяснимую мягкость обращения его с почти что мятежным комбригом И.М. Плясунковым, когда командующий, выступая перед разнузданной толпой партизанских командиров, рисковал собственной жизнью, убеждая их подчиниться требованиям воинской дисциплины. В этом же тоне был выдержан приказ Фрунзе № 92/39 от 3 марта 1919 г., в котором это вопиющее происшествие явно нашло отражение.
«За время своего всего лишь месячного командования армией я натолкнулся на целый ряд фактов, составляющих крупные, подчас, нарушения порядка службы и дисциплины; случаи эти тем менее извинительны, что нарушителями дисциплины являются иногда лица высшего строевого командного состава и отчасти даже военные комиссары.
Так, был случай, когда один из командиров бригады[107], получив от меня за несколько недозволенных поступков словесный выговор, апеллировал к своим подчиненным, и в результате командный состав этой бригады, во главе с бригадным военным комиссаром, потребовал меня для объяснений.
Затем был случай, когда один из командиров бригад требовал смены своих частей и увода их в резерв, угрожая самовольным уходом...
Разбираясь в каждом из этих случаев в отдельности, я почти всегда приходил к заключению, что все они базировались не на злостном умысле, не на желании проявить неповиновение и нарушить дисциплину, а попросту на непонимании основ службы, взаимоотношений между
начальником и подчиненными и совершенно превратном, подчас, толковании требований дисциплины... Приказываю помнить, что современная дисциплина тем и отличается от дисциплины прежней армии, что, основываясь не на одном лишь чувстве страха перед ответственностью и сопряженными с ней карами, дисциплина Красной Армии зиждется главным образом на высоком чувстве сознания революционного долга.... В этом отношении все лица командного состава всех степеней и все военные комиссары должны подавать пример...» [114, С. 64-65].
Приказ этот был не единственным средством воспитания частей армии. Сам Фрунзе в нем упоминает, что все его требования неоднократно разъяснялись войскам в устном общении. Приказ служил, фактически, только последним предупреждением, перед решительным применением командующим суровых дисциплинарных мер. Таким образом, М.В. Фрунзе был наверно, первым советским военачальником, отдававшим предпочтение в воспитании войск методу убеждения. Видимо за это он и был так любим возглавляемыми им войсками, больше привыкшими к сочетанию мер «агитации, организации, революционного примера и репрессии» явно склонявшихся в то суровое время, по крайней мере, в низовом командном звене, в сторону последнего члена формулы.
Конечно, мягкость Фрунзе никогда не обращалась в мягкотелость, особенно по отношению к классовым врагам. Донесение Фрунзе Троцкому от 18 марта 1919 г. по поводу подавления восстания в Самарском, Сызранском, Сенгилеевском, Ставропольском и Мелекесском уездах (8-16 марта 1919 г.), бодро сообщало, что «при подавлении восстания было убито, по неполным сведениям, не менее 1 000 чел., расстреляно свыше 600 главарей и кулаков». Село Усинское, в котором восставшими был истреблен целиком красноармейский отряд в 170 чел., было «сожжено совершенно» [114, С. 77].
Такие меры уже не воспринимались закаленным бойцом революции как жестокость; они всего лишь закономерно вытекали из диалектики классовой борьбы. В речи, произнесенной 19 сентября 1919 г. на митинге в Оренбурге, Фрунзе со всей определенностью говорил: «Мы не размазня, вроде Керенского... Мы знаем, если победят нас,., с нами не будут разговаривать, нас будут только вешать...» [192, С. 175].
Помимо приказов военная риторика М.В. Фрунзе оперировала жанром обращения к войскам, под которым очень часто скрывался жанр благодарственного приказа, именовавшегося так, наверное, только по неистребимой «гражданской» привычке бывшего иваново-вознесенского агитатора. Возможно так Фрунзе, которому как командующему сначала армией, потом группой армий, а затем фронтом приходилось разрабатывать и подписывать множество приказов по оперативной части управления войсками, стремился как-то выделить документы, призванные поднимать дух красноармейцев. Такого рода обращения, как, например, к войскам 4-й армии от 19 марта 1919 г. были обычно достаточно краткими по форме.
«Войска 4-й армии овладели районами Лбищенска и Сломихинской; ближайшая поставленная им задача, таким образом, выполнена... Поздравляю все части геройской 4-й армии с победой. Отмечаю высокодоблестное поведение при тяжелой обстановке всего состава войск, начиная от рядовых и кончая командирами; особо должен оттенить деятельность частей 1-й бригады 25-й дивизии, потерявших за время многодневных боев значительную часть командного состава и тем не менее геройски бивших и гнавших врага вплоть до Лбищенска.
Именем Рабоче-Крестьянской Советской России приношу благодарность всему составу войск Уральской и Александро-Гайской групп. Россия труда может быть гордой своими товарищами» [192, С. 80].
Обращения могли выпускаться и перед началом активной фазы боевых действий: при переходе в наступление или резком обострении обстановки. Так, перед началом контрнаступления против левого крыла колчаковских войск Фрунзе счел необходимым наряду с постановкой задач оперативным приказом № 021 от 10 апреля 1919 г., который помимо прочего требовал «проникнуться осознанием необходимости положить предел дальнейшему развитию успехов противника», поднять дух Южной группы армий особым обращением.
«Солдаты Красной Армии!
Внимание трудовой России вновь приковано к вам... Красное знамя вновь развевается над всей великой российской равниной вплоть до берегов Азовского и Черного морей. Казалось, что отныне народ наш, истомленный непрерывной тяжелой борьбой, сможет свободно вздохнуть и приступить к мирному труду... Чуя близость позорного конца, видя рост революции на Западе, где одна страна за другой поднимают знамя восстания[108], колчаковцы делают последние усилия. Собрав и выучив на японские и американские деньги армию, заставив ее слушаться приказов царских генералов путем расстрелов и казней, Колчак мечтает стать новым державным венценосцем.
Этому не бывать! Армии Восточного фронта, опираясь на мощную поддержку всей трудовой России, не допустит торжества паразитов. Слишком велики жертвы, принесенные рабочим классом и крестьянством. Слишком много крови пролито ими, чтобы теперь, накануне своей полной победы, позволить врагу вновь сесть на плечи трудового народа.
Дело идет о его настоящем и будущем... Помощь идет. Вперед же, товарищи, на последний решительный бой с наемником капитала - Колчаком! Вперед за счастливое и светлое будущее трудового народа!» [192, С. 97-98].
Стиль обращений, особенно второго, вял и тяжеловат, этот недостаток характерен, в принципе, для всей военной риторики Фрунзе первой половины 1919 г., грешившей чрезмерной обстоятельностью. Это касается и напрасного удлинения фраз текста, которые содержали до 45 слов, и не всегда удачного выбора выражений. Так, обращение от 19 марта почему то оттеняет безликую деятельность «высокодоблестных» красных войск, вместо того, чтобы отмечать, скажем, их славные подвиги. В обращении от 10 апреля встречается безобразная сентенция о Колчаке, заставившем своих солдат «слушаться» путем расстрелов и казней. Заметно и заимствование из приказа Троцкого № 87 от 26 марта по войскам 2-й армии, в котором Колчак именовался новым самодержцем. Фрунзе только именовал его пышнее - державным венценосцем.
Обращает на себя внимание и то, что для Фрунзе показателем боевой доблести войск выступали потери в командном составе. Это было печальным свидетельством того, что, во-первых, последствия «ставки на Число» в советской стратегии начинали давать свои плоды, а во-вторых, что красные военачальники продолжали следовать устоявшейся порочной русской традиции подсчета своих жертв, а не потерь противника.
Конечно, трудно упрекать бывшего экономиста за то, что он за три месяца командования не обрел ни верного стиля в своей военной речи, ни правильного понимания основ стратегии. Когда и где Фрунзе учился «военному делу настоящим образом» по сей день остается загадкой. Пособиями ему, очевидно, могли служить труды признанного партией военного специалиста Ф. Энгельса, которого Фрунзе очень любил цитировать при обсуждении разнообразных вопросов военного строительства. Беда была только в том, что из статей «великого» военного теоретика, известного в немецкой социал-демократии под кличкой «Генерал», ничего нельзя было почерпнуть о том, как практически поддерживать боевой дух у тех, кто стоит в рядах победоносных батальонов.
На войне, однако, люди учатся быстро. Учился и М.В. Фрунзе. Его обращение от 28 апреля, выпущенное перед началом контрнаступления Южной группы, было написано очень энергичным языком.
«Враг трудового народа, Колчак, наступает на Волгу. Окрыленные его успехами помещики, капиталисты, царские генералы, жандармы и охранники готовят новую петлю на шею народа. Этому не бывать! Рабоче-крестьянская Русь встрепенулась. Она с твердой верой смотрит на нас и шлет свою помощь. Колчаковские банды зарвались. Им подготовлен страшный удар. Мною отдан приказ армиям группы перейти в решительное наступление и уничтожить врага. Каждый из вас должен выполнить свой долг. Победа обеспечена. Рабочие и крестьяне России рабами больше не будут никогда.
Смело вперед, на последний бой труда с капиталом! Вперед! За землю и волю, за свободный труд в свободной социалистической стране! Вперед, за утверждение господства трудящихся!» [71, т.2, С. 170].
О том, что победа обеспечена, напомним, очень любил писать Л.Д. Троцкий. Влияние его стиля в приведенном обращении несомненно. Изображению картин свободного труда в социалистической стране была посвящена его статья, опубликованная в номере газеты «В пути» от 14 апреля. Рубленые фразы также являются принадлежностью стиля наркомвоенмора. Но немало и чисто «фрунзевских» выражений: рабоче-крестьянская Русь, бой труда с капиталом. Оговорка с «народовольческим» лозунгом за землю и волю выдает старого, образованного марксиста.
Обращение к войскам Туркестанской армии от 23 мая 1919 г. перед началом Уфимской операции также иллюстрирует положительные сдвиги, происходившие в военной риторике Фрунзе.
«...Высшее военное командование возложило на нас задачу окончательного разгрома белогвардейских банд, прикрывающих путь за Урал, и ликвидации этим всей колчаковщины.
У меня нет и тени сомнения в том, что закаленные в битвах славные бойцы 24-й, 25-й, 31-й и 3-й кавалерийской дивизий с указанной задачей справятся в кратчайший срок. Порукой в этом являются блистательные страницы их прежней боевой работы, завершившейся недавно разгромом ряда корпусов противника на полях Бузулука, Бугуруслана, Бугульмы и Белебея. Уверен, что и молодые войска 2-й дивизии, впервые получающие боевое крещение, пойдут по стопам своих славных товарищей и учителей.
России труда пора кончать борьбу с упорным врагом. Пора одним грозным ударом убить все надежды прислужников мира капитала и угнетения на возможность возврата старых порядков. Начало, и начало хорошее вами уже сделано. Колчаковский фронт затрещал по всем швам. Остается довести дело до конца. Бросая вас нынче вновь в наступление, я хочу напомнить вам, что вы им решаете окончательно спор труда с капиталом, черной кости с костью белой, мира равенства и справедливости с миром угнетения и эксплоатации. В этой великой, святой борьбе рабоче-крестьянская Россия вправе требовать от каждого из своих детей полного исполнения своего долга. И этот долг мы исполним!
Наш первый этап - Уфа; последний - Сибирь, освобожденная от Колчака. Смело вперед!» [71, т.2, 165].
В качестве положительного момента можно отметить сокращение длины фраз: самое длинное предложение содержит в полтора раза меньше слов, нежели обращение от 19 марта, - их «всего» 33. Другим плюсом является подробное перечисление соединений, к которым обращался полководец, а не огульное именование их солдатами Красной Армии, как в обращении от 10 апреля.
Слуху военного человека вообще приятно звучание номеров и, особенно, полных названий соединений и частей, в которых он служил или служит. Это наполняет солдата и офицера гордостью за принадлежность к конкретной войсковой семье. «Войсковой» патриотизм значит для воспитания воинского духа, доблести, стойкости, верности боевому знамени ничуть не меньше, чем патриотизм национальный или государственный. Мало того, с воспитания именно «войскового» патриотизма может начинаться государственно-патриотическое воспитание воинов армии и флота. В традициях воспитания русской армии, по крайней мере, в XVIII
в.              Петром Великим и Суворовым был заложен именно такой подход.
Удачно использованы в речи и «военные» эпитеты: «закаленные», «славные». Заключительный лозунг-призыв, определявший войскам рубежи наступления, вообще выше всяких похвал.
После успешного завершения Уфимской операции, длившейся с 25 мая по 19 июня 1919 г., можно было считать, что с ударной силой Колчака было покончено раз и навсегда. На повестку дня в связи с активизацией контрреволюции на Юге России перед советской властью ставился вопрос о недопущении соединения сил ген. Деникина с уральским и оренбургским казачеством и, в перспективе, с все еще представлявшими угрозу войсками адм. Колчака. Ликвидация т.н. «оренбургской пробки», восстановление железнодорожного сообщения Туркестана с центральными районами России имела первостепенное значение и для существования советской власти в Туркестане.
Эту задачу призваны была решать войска образованного 11 августа 1919 г. Туркестанского фронта, в состав которого вошли 1-я и 4-я армии; командование фронтом было возложено на М.В. Фрунзе. Восстановление связи советской России с Туркестанской республикой было осуществлено совместными усилиями 1-й армии и войск советского Туркестана в ходе Орско-Актюбинской операции, длившейся с 13 августа по 13 сентября, которая, как водится, «стала яркой страницей истории Советских Вооруженных Сил» [115, С. 109].
Оставляя в стороне оценку стратегического искусства М.В. Фрунзе, проявленного в ходе борьбы за Туркестан, ограничимся только констатацией факта, что его военная риторика в этот период обрела еще более зрелые формы. Об этом, в частности, свидетельствует приказ по войскам Туркестанского фронта № 03587/оп от 7 октября 1919 года.
«Вы, доблестные войска 1-й армии, многомесячными усилиями в бездорожном районе, через горы, леса, по песчаным степям очищали путь в Красный Туркестан, где ваши братья вели упорную борьбу за свою свободу, где был приготовлен для окруженной кольцом врагов Советской России столь нужный ей хлопок, чтобы одеть нашу пролетарскую семью... Ваш могучий дух воинов-революционеров, воинов великой Рабоче-Крестьянской Красной Армии дал вам славные победы. Вы захватили за последний месяц свыше 55 тысяч пленных, много орудий, около 150 пулеметов, большое количество военной добычи....
Свершилось! Путь в Туркестан свободен! Совет Обороны РСФСР, высоко ценя услуги, оказанные Советской Республике вашей доблестной боевой работой, славные войска 1-й армии, постановил: объявить вам в лице красноармейского и командного состава благодарность отечества; выдать всему составу 1-й армии, участвовавшему в победоносном наступлении на соединение с Туркестаном, месячный оклад жалованья.
Еще раз сердечно поздравляю вас с блестящим боевым успехом; твердо уверен, что вы навсегда закрепите свои победы там, в Красном Туркестане...» [114, С. 210-211].
Агитаторское многословие Фрунзе, его склонность к длинным периодам, особенно во вступлении, были все-таки неистребимы. В прочем - удвоении обращения (в начале и середине речи), подробном перечислении трофеев, выражении уверенности в будущих подвигах поощряемых войск - заметен определенный прогресс.
В «Красном Туркестане» Фрунзе пробыл довольно долго, до сентября 1920 года. Стиль его военной риторики этого периода ничем принципиально не отличался от рассмотренного нами выше. Заслуживает внимания, пожалуй, только новогодний приказ войскам фронта от 1 января 1920 г., явление необычное в практике советского красноречия, больше ориентировавшейся на «революционные» даты.
«Единственная в мире Советская Республика встречает сегодня третий новый год, - говорилось в поздравлении. - Красные войска Республики могут гордиться блестящими результатами своих усилий. На всех фронтах красные полки Республики стремительно идут вперед, сокрушая врага и подготовляя близкое торжество социалистической революции. Поздравляя войска фронта с новым годом, выражаю твердую уверенность, что этот год явится последним годом страданий народов России и приведет к полному торжеству нашего оружия. Красноармейцам, командирам, комиссарам, ура!» [114, С. 264].
Надо заметить, что в то время М.В. Фрунзе искренне любил свои войска, а не рассматривал их только как инструмент утверждения и торжества Идеи. Душевная теплота его по отношению хотя бы к собратьям по классу прослеживается во многих приказах и обращениях, как, например, в цитировавшемся выше обращении от 23 мая, именовавшем воинов РККА детьми рабоче-крестьянской России, или в приказе № 03587, упоминавшем о пролетарской семье, ради которой армия приносит жертвы на поле брани. Близость Фрунзе к солдату демонстрирует и сам факт издания новогоднего приказа, как повод лишний раз похвалить и подбодрить «серую скотинку», условия службы которой в годы Гражданской войны действительно нельзя было характеризовать иначе, кроме как ужасающие. Многократные упоминания в военной риторике Фрунзе о муках, жертвах и страданиях народа, вкупе с часто встречающимися эпитетами «истомленный», «исстрадавшийся», «измученный» и т.п. выдают его явное сострадание, чего, например,
совершенно напрасно искать у Троцкого или, тем более, у Ленина, которого А.И. Куприн, например, характеризовал, как «помесь Калигулы и Аракчеева». В поле зрения партийных вождей, поглощенных борьбой за Идею, такие «мелочи» не попадали; к ним могли еще иногда апеллировать в пропагандистских целях, но искренности при этом ни у того, ни у другого совершенно не ощущается.
Чего нельзя сказать о Фрунзе. Его искренность подкупала. Например, Г.К. Жуков так вспоминал о своей встрече с Фрунзе при посещении им 25-й стрелковой дивизии: «Он остановился в поле и заговорил с бойцами нашего полка, интересуясь их настроением, питанием, вооружением, спрашивал, что пишут родные из деревень, какие пожелания имеются у бойцов. Его простота, обаяние и приятная внешность покорили сердца бойцов» [61, т. 1, С. 53].
Из новых для Фрунзе, чисто риторических приемов, использованных в поздравлении, можно выделить молодецкое провозглашение армейцам, командирам и комиссарам,1,5«ура»
Этот же прием был повторен в телеграмме командующего фронтом № 025/оп от 5 января 1920 г. реввоенсовету 4-й армии, взятием г. Гурьева закончившей борьбу на Уральском фронте и захватившей на каспийских нефтепромыслах огромные запасы нефти, столь необходимой советской России, испытывавшей острый энергетический голод.
«Сердечно поздравляю геройские войска й армии и их доблестное командование. Ни недочеты снабжения, ни ужасающие условия борьбы в пустынных и безводных местностях, ни страшное действие тифа, уносившего из наших рядов сотни и тысячи честных борцов, не удержали их стремительного удара. Гурьев взят, и красное знамя смотрится в волны Каспийского моря. Полкам, первым вступившим в Гурьев, полкам и командованию славной 25-й дивизии, всем частям и полкам 4-й армии и их доблестному командованию - ура!» [114, С. 248].
Форма обращения, часто встречающаяся в речах Л.Д. Троцкого.

Почти ровно год отделяет время составления этой телеграмму от времени издания первого приказа М.В. Фрунзе по войскам 4-й армии. Разница между этими документами, что и говорить, громадная. Можно считать, что за этот год сложился стиль действительно военной речи пролетарского полководца.
С точки зрения риторической разработки речи в телеграмме нет ничего лишнего. Вся она проникнута истинно военным духом бодрости, энергии, стремительности. При описании тягот и лишений, преодоленных войсками, хорошо использовано многосоюзие, нагнетающее воздействие речи. Оттого венчающая период фраза «Гурьев взят...», снабженная великолепной метафорой, воспринимается, как катарсис. Точно такой же прием, напомним, применил М.И. Кутузов в извещении об оставлении Москвы наполеоновскими войсками (см. «Военная риторика Нового времени»).
По этому же принципу выстроена и венчающая телеграмму фраза. В целом, по нашему мнению, это произведение, принадлежащее перу М.В. Фрунзе, может считаться лучшим образцом не только его риторики, но и жанра поздравительной телеграммы в военной риторике в целом.
Венцом полководческой карьеры М.В. Фрунзе традиционно считается операция возглавляемого им Южного фронта против войск ген. Врангеля в Северной Таврии и на Крымском полуострове.
Положение советской власти перед началом операции было более чем угрожающим. Разгромленные поляками войска Западного фронта частью были пленены, частью интернированы и, казалось, утратили боеспособность. Резервных закаленных и сколоченных т.н. «перволинейных» формирований у советской России практически не оставалось. Польская армия показала свою силу и вполне могла рвануть по старой памяти на первопрестольную, прикрыть которую было нечем. На Украине оперировали многочисленные вооруженные отряды, стоявшие отнюдь не на платформе советской власти. Представляли угрозу никем не исчисленные «зеленые» армии дезертиров. Наконец, страна была настолько разорена трехлетней гражданской войной, что население вполне могло попросту плюнуть на защиту интересов соввласти, к которой оно не испытывало еще той склонности, о которой писали позднее мифотворцы официальной истории. В последнем смысле Врангель представлял для Советов особенную угрозу, поскольку его наступление грозило хлебородному Югу и Донецкому угольному бассейну, служившему основной энергетической базой России. Третья голодная и холодная зима могла стать для действительно измученного населения последней каплей. Даже сторонний наблюдатель Г. Уэллс отмечал в то время: «Еще один год гражданской войны - и окончательный уход России из семьи цивилизованных народов станет неизбежным» [185, С.79].
Поэтому когда в беседе с Фрунзе 20 сентября 1920 г, В.И. Ленин информировал его о положении в стране и на фронтах, он особенно подчеркивал, «что главная задача Южного фронта заключается в том, чтобы не допустить зимней кампании» [115, С. 128]. Так что военные победы на самом деле были необходимы нашей Красной армии, как воздух.
В соответствии с указаниями вождя, приказ Фрунзе по войскам Южного фронта от 27 сентября 1920г. прежде всего ориентировал красноармейцев во всей сложности обстановки.
«...Товарищи! Вся рабоче-крестьянская Россия, затаив дыхание следит сейчас за ходом борьбы здесь, на врангелевском фронте. Наша измученная, исстрадавшаяся и изголодавшаяся, но по-прежнему крепкая духом сермяжная Русь жаждет мира, чтобы скорее взяться за лечение нанесенных войной ран, скорее дать возможность народу забыть о муках и лишениях ныне переживаемого периода борьбы. И на пути к этому миру она встречает сильнейшее препятствие в лице крымского разбойника - барона Врангеля.
Это - тот самый барон Врангель, который, несмотря на крушение контрреволюционных затей своих черносотенных предшественников - адмирала Колчака, генералов Корнилова, Юденича, Деникина и др., все еще продолжает пробивать себе дорогу к царскому трону через горы рабочих и крестьянских трупов.
Это - тот Врангель, который запродал всю Россию - все железные дороги, рудники и другие богатства - французским ростовщикам и тем купил их подлую, кровавую помощь против родной страны.
Это - тот Врангель, который в последние дни глубоко вонзил свой разбойничий нож в спину России, сорвав победный марш армий Западного фронта и наш мир с Польшей. В тот момент, когда наши красные полки стояли под Варшавой, когда белая Польша готова была подписать с нами мир, когда требовалась хотя небольшая поддержка с нашей стороны, дабы славно закончить борьбу, - крымский разбойник наносит удар с юга, отвлекая все силы и средства страны. Лишает нас возможности поддержать Западный фронт в решающий момент и тем вновь приводит к затяжке борьбы.
Борьба с Врангелем приковывает внимание не только России, но и всего мира. Здесь завязался новый узел интриг и козней, при помощи которого капиталисты всех стран надеются подкрепить свое шатающееся положение. Успехи Врангеля окрылили их надеждами и поддерживают бодрость в борьбе с надвинувшейся вплотную волной пролетарского движения в их собственных странах.
На нас, на наши армии падает задача разрубить мощным ударом этот узел и развеять прахом все расчеты и козни врагов трудового народа. Этот удар должен быть стремительным и молниеносным. Он должен избавить страну от тягот зимней кампании, должен теперь же, в ближайшее время раз навсегда закончить последние счеты труда с капиталом. Командованием фронта все меры, обеспечивающие его успех, приняты; очередь за вами, товарищи.
Мне известно, что эту задачу нам придется разрешать в тяжелой обстановке разного рода недочетов и нехваток. Это известно и всей России, напрягающей последние усилия, чтобы помочь фронтовикам. И тем не менее мы ее должны разрешить: Врангель должен быть разгромлен, и это сделают армии Южного фронта.
Товарищи красноармейцы, командиры и комиссары! Именем республики обращаюсь к вам с горячим призывом дружно, как один, взяться за работу по устранению всех существующих в частях недочетов и по превращению их в грозную, несокрушимую для врага силу. Обращаюсь ко всем тем, в ком бьется честное сердце пролетария и крестьянина: пусть каждый из вас, стоя на своем посту, выявит всю волю, всю энергию, на которую только способен. Шкурников, трусов, мародеров, всех изменников рабоче-крестьянскому делу - долой из наших рядов! Долой всякое уныние, робость и малодушие!
Победа армии труда, несмотря на все старания врагов, неизбежна. За работу, и смело вперед!» [105, С. 81-83].
Если бы не подпись под документом, можно было бы подумать, что приказ был написан Л.Д. Троцким - настолько чувствуется влияние его стиля.
Самый сильный пассаж про разбойничий нож в спину России, например, явно списан с воззвания Троцкого «Смерть польской буржуазии» от 29 апреля 1920 г., начинавшегося словами «еще один предательский нож занесен над вами» [173, т.2, ч.2, С. 91].
Уверенная постановка задачи с использованием фигуры пролепси- са («Врангель должен быть разгромлен, и это сделают армии Южного
фронта») фактически повторяет выражение Троцкого из приказа на уничтожение ахтарского десанта противника «десант Врангеля необходимо раздавить, - и вы это сделаете» (см. п. 2.2). Оттуда же заимствовано и упоминание об исчерпывающих мерах для обеспечения успеха, принятых командованием, и о том, что дело, таким образом, остается за войсками.
Шкурников, трусов, мародеров и изменников Фрунзе совсем по- троцкистски решительно приказывает вымести вон, а не только предупреждает о недопустимости проявления шкурничества, трусости, мародерства и т.п. Судя по всему, таковые явления действительно были широко распространены в деморализованных поражениями, отступающих войсках. Фрунзе в докладе В.И. Ленину осторожно сообщал, что «настроение частей несколько надломленное. Переход в общее наступление зависит от времени подхода 1 Конной» [52, т.4, С. 395], а сам Ленин требовал ускорить движение армии Буденного всеми мерами, «не останавливаясь перед героическими».
Но и в 1-й Конной армии дела обстояли не блестящим образом. Даже советские историки глухо признавали, что «вырвавшаяся из окружения[109] без основного обоза 1-я Конная армия оказалась разбавленной случайными элементами местных пополнений» [115, С. 131], и что поэтому в боях на советско-польском фронте и в ходе передислокации армии на Южный фронт в полосе ее движения имели место погромы и насилия над местным населением.
Красу и гордость пролетарской армии следовало срочно приводить в порядок, прежде чем бросить в решительные бои с Врангелем. Начало, по воспоминаниям С.М. Буденного, было положено показательным расформированием трех полков (!) 6-й кавдивизии, отличившейся, помимо прочего, убийством собственного комиссара, и осуждением выездной сессией армейского ревтрибунала ее командования. Над перевоспитанием массы конармейцев, безбожно льстя ей, трудились больше речами. В то время, когда войска Южного фронта буквально истекали кровью, с 12 по 21 октября в частях 1-й Конной армии работал агитационноинструкторский поезд «Октябрьская революция» во главе с председателем ВЦИКМ.И. Калининым. Будущий «всесоюзный староста» не уставал превозносить вчерашних разбойников и грабителей: «Можно смело сказать, что нет в мире лучших, более сознательных войск, чем вы. Мо
жет быть, у вас есть много и неграмотных людей, но смело могу сказать, что нет в мире армии, которая была бы так сознательна, которая бы так хорошо знала, за что она воюет, которая бы так ненавидела людей, с которыми она воюет, которая бы так доверяла комиссарам (выделено нами. - авт.)...» [19, т.З, С. 51].
Забегая вперед, укажем, что ничего хорошего такая речевая тактика не принесла. Первая Конная в боях в Северной Таврии «отличилась» только тем, что именно через ее боевые порядки прорвались в Крым отступавшие врангелевские войска. Ну а «фронда» и самомнение ее славного командования в лице С.М. Буденного и К.Е. Ворошилова вообще не поддаются описанию.
Агитация в красных войсках в этот период проводилась с широким размахом. В немалой степени агитационным можно было назвать и анализируемый нами приказ М.В. Фрунзе. Например, «демонизации» Врангеля в приказе было уделено беспрецедентно много места; это самая эмоциональная, самая насыщенная средствами выразительности часть документа. Эту же цель преследовало и прекрасно оформленное издание РВС республики «Памятка красноармейца Южного фронта» (прил. 2.5), клеймившее Врангеля теми же обвинениями в монархизме, продаже родины зарубежным капиталистам и прочих смертных грехах. Самое же главное, что памятка, как и приказ, чуть ли не в форме присяги требовала от красноармейцев не допустить затягивания боев до зимней кампании.
Решить эту задачу советское командование планировало испытанным способом - навалиться Числом. Председатель РВС республики тов. Троцкий вдохновлял войска телеграммой следующего содержания: «От исхода борьбы зависит не только вопрос о зимней капании и мире с Польшей, но и о мире с Англией. Советской республике необходим успех во что бы то ни стало. На нашей стороне огромный перевес сил (выделено нами. - авт.) и все преимущества стратегического расположения» [156, С. 4].
Мобилизации коммунистов позволили добиться того, что «численность партийных организаций в войсках фронта... была значительно увеличена. В 713 партийных ячейках состоял 16 771 коммунист, или почти 12 процентов от всей численности бойцов» [115, С. 136]. Это был очень важный показатель боеспособности Красной армии. Исследованию оптимального соотношения в частях коммунистов/прочих бойцов после войны была даже посвящена интересная статья С.И. Гусева, явно базировавшаяся на опыте кампании против Врангеля. «Минимальный процент коммунистов в воинской части, ниже которого часть становилась совершенно небоеспособной, - резюмировал свои наблюдения Гусев, - это - 6%. Части, имевшие от 6 до 12% коммунистов, были только более или менее стойкими, и лишь части, в которых число коммунистов было выше 12% (кое-где доходило и до 50%) были вполне стойкими и боеспособными» [44, С. 162]. Видимо, поэтому в сентябре-октябре 1920
г.              только с Западного фронта на Южный было переброшено около тысячи политработников, а также усилена интернациональная «прослойка» латышских стрелков и венгерских коммунистов во главе с Б. Куном.
Пока 1-я Конная армия избавлялась от «случайных элементов» в своих рядах, готовясь окончательно решить последнюю тяжбу труда с капиталом, подавляющего превосходства красных не ощущалось, и агитационные усилия М.В. Фрунзе в первой половине октября достигают пика. Как всегда в минуты смятения в ход шло буквально все. Приказ войскам 13 армии № 152 от 2 октября, с одной стороны, требовал словами Троцкого: «Крепче держите винтовку в руках!», а с другой, - ободрял войска логоэпистемоидом: «Пусть не смущаются ваши сердца[110] постигшими вас отдельными неудачами» [105, С. 87].
Людей при неудачах, конечно, не считали. Телеграмма Фрунзе командарму 2-й конной армии № 087/с, 303/оп от 11 октября 1920 г. жестко требовала: «2-я Конная армия должна выполнить свою задачу до конца, хотя бы ценой самопожертвования (выделено нами. - авт.)» [114, С. 375]. За массовое самопожертвование начали хвалить особым жанром приветствия, как, например, войска 9-й стрелковой дивизии, грудью прикрывавшей Донецкий бассейн.
«...Полки дивизии, выдержав ряд ожесточенных боев с бешено рвавшимся вперед противником, и, невзирая на крупные потери, свою задачу доблестно выполнили. Рабоче-крестьянская Россия может гордиться такими своими защитниками; пока в рядах Красной Армии будут такие геройские полки, как 77-й, легший костьми на поле брани (выделено нами. - авт.), но ни пяди не уступивший врагу, - она будет непобедима.
Именем Социалистического отечества объявляю благодарность всем красноармейцам, командирам и комиссарам. Слава 9-й стрелковой дивизии, вечная память павшим, вечная слава живым!» [там же, С. 357].
После переправы врангелевских войск 8 октября на левый берег Днепра положение красных стало критическим. Телеграмма Фрунзе реввоенсоветам 6, 13, и 2-й конной армий панически требовала от руководящего состава уже «проявления сверхчеловеческой энергии (выделено нами. - авт.) по скорейшей подготовке армий к наступлению» [там же, С. 363].
Не были забыты и рядовые красноармейцы. Вышедшее на следующий день обращение к войскам Южфронта рекомендовало: «...Пусть же каждый красноармеец, каждый командир и каждый комиссар поставит своим долгом сделать все, что только возможно, для обеспечения нашей победы. Пусть каждый день, каждый час он задает себе вопрос: «А все ли им сделано для обеспечения успеха?» Социалистическое отечество оценит потом все нами сделанное и каждому воздаст по заслугам.
Вперед же, товарищи, на последний и решительный бой! Вперед на завоевание нами мира и обеспечение интересов труда! Смело вперед! Пусть нашим девизом будут слова: «Смерть или победа!» [12, С. 368].
Как воздавало социалистическое отечество своим бойцам, мы увидим из рассмотрения судьбы Н.И. Махно и его Партизанской армии, сражавшейся против Врангеля плечо к плечу с красноармейцами. Для нас в текстах приведенных выше телеграммы и обращения представляет интерес только возвращение Фрунзе в заключительных фразах к древнейшему, типично русскому пафосу героической смерти.
Уже из приведенных образцов военной риторики М.В. Фрунзе видно, как изменился и он сам, и его риторический стиль. Не только дореволюционная интеллигентность, но и вся «мягкость» и человечность, характерная для его приказов 1919 года исчезли без следа. И в этом мы видим глубочайшую трагедию человеческой личности Михаила Васильевича Фрунзе, постепенно, но неуклонно поглощаемой партийным функционером, ставящим торжество социальной идеи превыше людских страданий и самодовлеющей ценности жизни.
В Северной Таврии и Крыму красные полководцы в лице М.В. Фрунзе получали хороший пример достижения победы любой ценой, опираясь не столько на военное искусство, заключающееся в планировании и всесторонней подготовке сражения, сколько в следовании ядовито сформулированному позже тов. Троцким лозунгу «При вперед!»

Даже В.И. Ленин раздраженно напоминал телеграммой своему ко- мандюжу[111] о необходимости заблаговременной подготовки инженерноартиллерийской атаки укреплений Турецкого вала. Но Михаил Васильевич, уповая на окружение и уничтожение сил Врангеля в Северной Таврии, сослался на «объективные» трудности переброски тяжелой артиллерии и совершенно не озаботился этим. В результате, исход операции, несмотря на подавляющее численное превосходство Красной Армии, как известно, повис на волоске.
Одно время решение вопроса удастся ли красным пробиться через перешейки на Крымский полуостров зависело от колебания уровня воды в Сиваше. Когда же подъем воды, грозивший отрезать части советских 15-й и 52-й дивизии, начался, Фрунзе, конечно, немедленно принял «самые решительные меры, - иначе все дело могло погибнуть (!). Такими мерами явились следующие мои распоряжения - 1) подтверждение немедленной атаки в лоб частями 51-й дивизии Перекопского вала под угрозой самых суровых репрессий (выделено нами. - авт.)» [191, С. 114]. Член РВС Южфронта С.И. Гусев впоследствии вспоминал: «Тов. Фрунзе приказал 51-й дивизии, несмотря на настояния начальника дивизии, отказывавшегося броситься в ночную атаку (выделено нами. - авт.), повести наступление...» [71, т.З, С. 440].
В результате, как Фрунзе хладнокровно докладывал Ленину 12 ноября 1920 г., «части шли по узким проходам под убийственным огнем на проволоку противника. Наши потери чрезвычайно тяжелы. Некоторые дивизии потеряли три четверти своего состава (выделено нами. - авт.). Общая убыль убитыми и ранеными при штурме перешейков не менее 10 тыс. человек» [197, С. 348-349]. Первый полк 30-й дивизии, прорывавшейся в Крым по трехкилометровой дамбе с Чонгарского полуострова, потерял 85% своего состава [71, т.З, С. 440]!
Самое удивительное, что об этом своем «успехе» М.В. Фрунзе не стеснялся вспоминать и говорить позже, после окончания Гражданской войны, уверенно начиная создавать легенду об особом «революционном» военном искусстве. Особое мнение о полководческом таланте Фрунзе, скорее всего, имелось у В.К. Блюхера, командира 51-й дивизии, которой выпала «честь» пожертвовать теми самыми тремя четвертями своего состава. По свидетельству жены Блюхера, «Василий Константинович очень раздражался, когда читал в газетах, слышал по радио чрезмерное
прославление Фрунзе,., других военачальников, якобы проявивших исключительный талант и замечательные организаторские способности при разгроме Врангеля» [22, С. 117].
Преувеличенное представление о полководческом таланте Фрунзе, постепенное превращение его в «икону» советского военного искусства объяснялось на наш взгляд, достаточно просто: операция по разгрому Врангеля проводилась от начала до конца видным коммунистом. Об этом «проговорился» в свое время еще один партийный «военный специалист» тов. С.И. Гусев: «...это была операция в ударном стиле, которая нам чрезвычайно удалась... Самое замечательное во всей этой операции — это то, что она направлялась... без участия военспецов (выделено нами. - авт.). Тов. Фрунзе, который проводил эту операцию, не военспец, а простой коммунист. И вот, несмотря на то, что в штабе не было ни одного военспеца, операция была проведена в самом лучшем военном стиле» [71, т.З, С. 440-441]. Примечательна беспомощность тов. Гусева в употреблении военных терминов. Что он понимал под военным стилем остается загадкой по сей день.
Чудес на войне не бывает, и недостатки скверно спланированной и организованной неопытными, хоть бы и партийными, военачальниками операции всегда приходится искупать кровью и подвигами войск. Старательное акцентирование внимания вождя на потерях преследовало, помимо свидетельства о доблести войск, еще одну, главную цель. Фрунзе необходимо было всеми силами реабилитироваться перед весьма, кстати, скептически оценивавшим его успехи
В.И. Лениным в свете понемногу становившейся очевидной невозможности воспрепятствовать эвакуации армии Врангеля. А ведь всего пять дней назад командюж вместе с реввоенсоветом 1-й Конной поздравлял вождя с третьей годовщиной Октября хвастливой телеграммой № 027/пш.
«Сегодня, в день годовщины рабоче-крестьянской революции, от имени армий Южного фронта, изготовившихся к последнему удару на логовище смертельно раненого зверя, от имени славных орлов 1-й Конной армии - привет (!). Железная пехота, лихая конница, непобедимая артиллерия, зоркая стремительная авиация дружными усилиями освободят последний участок Советской земли от всех врагов.
В день великого праздника приветствуем рабочий класс России, взявший уже власть в свои руки, и выражаем уверенность, что его примеру в скором времени последуют рабочие всего мира» [114, С. 429]
Согласно воспоминаниям Буденного, этот выспренний бред сочиняли сообща. На самом деле, судя по разухабистому тону телеграммы, исполненному грубого бахвальства и шапкозакидательства, чувствуется стиль «первого красного офицера» К.Е. Ворошилова. К тому же самый яркий пассаж о железной пехоте, лихой коннице и пр. был сворован у М.Н. Тухачевского (приказ войскам Западного фронта № 1423 от 2 июля 1920 г.).
Телеграмма эта очень важна - она свидетельствует о явном стремлении Фрунзе найти свое место в раскладе внутрипартийных сил после близящегося окончания войны. К тому были серьезные основания. Уход основных сил врангелевцев в относительном порядке за перешейки означал прямое невыполнение указаний вождя партии. Да и в целом операция, проводившаяся при двойном численном перевесе Красной армии и не увенчавшаяся громким успехом, не сулила суворовских лавров. Следовало заблаговременно озаботиться поиском союзников. Тем более, что союзники, как мы помним, также не особенно отличались в последних классовых битвах Мифологизированное впоследствии советскими историками трио героев Гражданской войны Фрунзе - Буденный - Ворошилов, при маячившей на заднем плане фигуре И.В. Сталина, стало складываться, на наш взгляд, именно в ночь на 7 ноября 1920 года.
«Ильич» на телеграмму, естественно, никак не отреагировал. Трудно было бы написать что-нибудь менее отвечающее установкам этого холодного прагматика, всецело ориентировавшегося только на результат.
И вот тут мы подходим к самому неприглядному эпизоду полководческой деятельности М.В. Фрунзе. Реабилитироваться ему, повторимся, оставалось только одним - захватом армии Врангеля в Крыму, коль скоро не удалось это сделать в Северной Таврии. Директива командующего Южным фронтом № 0032/пш от 10 ноября требовала от обеих конных армий «иметь в виду самое энергичное преследование противника, ни в каком случае не допуская его посадки на суда (выделено нами. - авт.)» [52, т.4, С. 492]. Однако упорное сопротивление белогвардейцев, судя по всему, несколько охладило пыл бравых конармейцев, отнюдь не торопившихся преследовать загнанных в угол людей, к тому же с перспективой оказаться под огнем орудий кораблей белого и союзных ему флотов.
Еще раз сказалась недостаточность подготовки к операции. Самое главное оружие красных - их агитация - не смогло «выстрелить»: листовки не были заранее отпечатаны. Предложение врангелевским войскам сдаваться в плен смогло быть передано только по радио, но дальновидный «черный барон» приказал заблаговременно опечатать корабельные радиорубки своего флота.

Таким образом, «благородные» пропагандистские усилия Фрунзе, стремившегося сохранить жизнь своим классовым врагам и с этой целью даже призывавшего красноармейцев в своем приказе № 0066/ пш от 11 ноября быть старорежимными рыцарями по отношению к побежденным, пропали даром.
Оставались средства менее благородные, и «красный Суворов», видимо, памятуя о крылатых словах своего великого предшественника о недорублен- ном лесе, который рано или поздно вырастает, не замедлил прибегнуть к ним. Директива Фрунзе № 0361 /с, 1132/оп от 13 ноября требовала, от на- чвоздухофлота[112] Южфронта «после занятия нами ст. Джанкой, срочно организовать в районе последней передовую авиабазу, откуда организовать ежедневные налеты на порты Евпатория, Севастополь, Ялта, Феодосия и другие с задачей бомбометания, не давая противнику производить планомерную эвакуацию (выделено нами. - авт.)» [114,
С.              446], а приказ командующему морскими силами Южфронта № 0089/ пш от 15 ноября гласил: «Радио определенно указывает о затруднительном положении судов противника, вышедших в море и оказавшихся без запаса угля и прессой воды и сильно перегруженными. При таких условиях транспорты противника не смогут далеко оторваться от берега, и для наших подводных лодок открываются самые широкие возможности. Приказываю развить самую энергичную работу подводных лодок и ликвидировать попытки противника ускользнуть морем (выделено нами. - авт.) из-под ударов наших армий» [114, С. 448].
Михаилу Васильевичу полезно было бы помнить, что из тех 145 693 чел., вывезенных Врангелем с Крымского полуострова, не менее двух третей составляло гражданское население, к тому же это были его соотечественники. Приказы бомбардировать и торпедировать переполненные ранеными, стариками, женщинами и детьми суда слишком напоминают (и предвосхищают) фашистскую практику грядущей Второй мировой.
Но уж если чего не удалось с белогвардейцами, то расправиться с бывшими союзниками у М.В. Фрунзе вполне получилось. Серия его приказов на уничтожение махновской Партизанской армии поражает кровожадной жестокостью, которая воспринимается нами как продолжение попытки оправдаться за крымское фиаско. Махновцами занялись сразу же после Врангеля, наверно, чтоб не давать передышки ни своим, ни чужим. Приказ от 24 ноября 1920 г. № 00155/пш сурово и лихо
предупреждал и одновременно требовал: «...красные полки фронта, покончившие с Врангелем, заговорят с махновскими молодцами другим языком. Товарищи красноармейцы, командиры и комиссары, будьте наготове в любой момент раздавить (выделено нами. - авт.) семя подготовляющейся кулацко-анархистской авантюры. С махновщиной надо покончить в три счета. Всем частям действовать смело, решительно и беспощадно» [там же, С. 455]. В последующих приказах и директивах это полюбившееся Фрунзе «решительно и беспощадно» повторялось рефреном.
Приказ командарму 4 № 321 / ш от 27 ноября: «Приказываю действовать со всей решительностью и беспощадностью...» [там же, С. 456]. Директива армиям Южфронта № 322/ш от 27 ноября: «Борьбу вести со всей решительностью и беспощадностью, ставя задачей полное истребление банд и уничтожение очагов бандитизма. При занятии районов расположения махновских отрядов провести беспощадное разоружение всего населения. В случае выхода каких-либо частей противника из-под наших ударов вести конными частями безостановочное преследование, не стесняясь никакими границами и имея в виду полное уничтожение всех остатков шаек» [114, С. 457].
Приказ № 0448/ с от 5 декабря предписывал расстреливать каждого у кого будет обнаружено оружие, а директива № 00449/с от 5 декабря требовала начать наступление 11 декабря «для самого беспощадного истребления махновщины».
Беспощадности у Фрунзе теперь вполне доставало и на собственных солдат. Приказ № 0450/с, 1509/оп от 6 декабря требовал от всех командармов, окрвоенкомов[113] и начукрепрайонов[114] «внушить сознание серьезности и важности поставленной задачи всему командному и красноармейскому составу вверенных вам частей. Всякое проявление нераспорядительности, расхлябанности и проч. карать беспощадно» [там же, С. 460].
Можно заметить, что военная риторика Фрунзе в 1920-м заканчивала тем, с чего начинала военная риторика Троцкого в 1918-м году. Прежде всего это касалось лексики; даже любимое словечко наркомвоенмо- ра раздавить не было забыто. Изменился и тон приказов и обращений Фрунзе. Он стал значительно грубее, категоричнее, требовательнее, и, в тоже время, он как-то меньше стал свидетельствовать об уме и образованности его автора. Так, телеграмма по поводу победы над Врангелем от 15 ноября 1920 г. № 0093 пш, разосланная им, помимо тов. Ленина, в ЦК и в редакции центральных советских газет, а также «всем, всем, всем» глуповато-напыщенно поздравляла «с победой рабочих и крестьян России и всего мира и всех вождей международной революции». Смотрелось такое обращение к темам «эпохи красногвардейской атаки на капитал» явным анахронизмом, тем более, что сами вожди в это время предпочитали даже для достижения пропагандистских целей оперировать героико-патриотическим пафосом.
Однако экстраординарные «усмирительные» усилия Фрунзе по большей части пропали даром. Победителю Врангеля, полководцу, поставившему точку в Гражданской войне, не предложили немедленно повышения, ну хотя бы в виде поста зампредреввоенсовета республики, а предпочли оставить командующим вооруженными силами на Украине. Это косвенно, на наш взгляд, свидетельствует о том, что тогдашнее главное военное и политическое руководство страны оценивало способности Фрунзе не слишком высоко. Поэтому кандидатура Михаила Васильевича оказалась незаменимой, только тогда, когда под режиссурой Сталина начал сколачиваться внутрипартийный, направленный против интеллектуала Троцкого блок высокопоставленных советских военных- «выходцев из народа». Столкнуться им предстояло всего через два года на XI съезде РКП(б). 
<< | >>
Источник: Зверев С. Э.. Военная риторика Новейшего времени. Гражданская война в России.. 2012

Еще по теме 2. 3. М.В. Фрунзе — «интеллигентный» большевик:

  1. 3. Путь большевиков к власти
  2. Большевики
  3. Большевики приходят к власти
  4. 2.2. Кризис доверия большевикам
  5. 7.3. Еврей как «всемирный большевик»
  6. 1. КУРС ПАРТИИ БОЛЬШЕВИКОВ НА ВООРУЖЕННОЕ ВОССТАНИЕ
  7. 7.3. Еврей как «всемирный большевик»
  8. Вопрос 55. Октябрьское вооруженное восстание 1917 г. Правительство большевиков
  9. 2. Нарастание общеполитического кризиса. Приход к власти большевиков.
  10. Б. ЭРЕНФЕЛЬД. Тяжелый фронт: Из истории борьбы большевиков с царской тайной полицией, 1983
  11. ТЕЛЕГРАММА М. В. ФРУНЗЕ О РАЗОРУЖЕНИИ ОТРЯДА АХУНДЖАНА Андижан 25 мая 1920 г.
  12. Врангель Н.Е.. Воспоминания: От крепостного права до большевиков / Вступ, статья, коммент. и подгот. текста Аллы Зейде. М.: Новое литературное обозрение. — 512 с., 2003
  13. ДОКЛАД КОМАНДУЮЩЕГО ТУРКФРОНТОМ М. В. ФРУНЗЕ ГЛАВКОМУ О ПОЛОЖЕНИИ НА УРАЛЬСКОМ НАПРАВЛЕНИИ 11 октября 1919 г.