<<
>>

Комуч, «Учредилка» и А.В. Колчак


Можно без преувеличения сказать, что Брестский мир, устранивший самую близкую опасность для советской власти от наиболее грозного внешнего врага, стал решающим фактором в деле сплочения сил врага внутреннего, и образования новых, может быть, не менее опасных для республики Советов фронтов.
«Грандиозность гражданской войны в России - не плод реакции, а последствие непризнания Брестского договора, который расколол страну на два не только непримиримых внутренне, но и разнородных по внешней ориентации лагеря», - к такому выводу приходил бывший министр Омского правительства Г.К. Гинс [31, С. 45]. Возмущение «предательским» миром было наиболее сильно выражено на востоке страны - в Поволжье, на Урале и на необъятных просторах Сибири. Объяснений этому факту, нашедшему убедительное отражение в военной риторике антибольшевистских сил, оперировавших в этих регионах, может быть несколько.
Во-первых, в районах Поволжья, Урала и Сибири группировалась значительная часть крупной буржуазии - промышленников и купечества, в среде которых традиционно были сильны национально-патриотические чувства и убеждения. Февральская революция «делалась» именно в интересах этой социальной группы, и захват власти большевиками, в рядах которых было так много «инородцев», вызвал агрессивное неприятие Октября «лучшими людьми» российской нации.
Во-вторых, тяготы войны, благодаря удаленности от театров военных действий, в наименьшей степени коснулись богатых хуторских хозяйств казачьих войск: Оренбургского, Семиреченского, Уральского, Сибирского, Забайкальского, Амурского, Уссурийского, казаки которых, в основном, привлекались к охране пограничных территорий.
В-третьих, на восточных окраинах империи проживали многочисленные народы, не относившиеся к титульной нации, воспринимавшие революции, сотрясавшие европейскую часть России, как внутреннее дело русских, в то время как борьба с внешним врагом была все-таки более популярна и доступна пониманию масс.

И, наконец, в-четвертых, восточные регионы на первых порах просто не успели испытать на себе всех последствий развала центральной власти, сопряженного с ужасами стихийной демобилизации армии, с ее известного рода «эксцессами», широким распространением «революционного» произвола и ростом социального ожесточения.
Однако вооруженная борьба из-за одного только недовольства властью начаться не может. Тем более, если учесть относительно низкую плотность населения, особенно в Сибири, прогрессирующую по мере удаления от центральных районов России. Своеобразное «сибирское рассеяние» существенно затрудняло информационный обмен и препятствовало сплочению и самоорганизации недовольных советской властью. Требовался толчок внешней контрреволюционной силы, под прикрытием которой это недовольство могло бы обрести некие организационные формы.
Таким толчком стало восстание чехословацкого корпуса, растянувшегося своими эшелонами по всей длине Транссибирской магистрали. Это позволило зажечь пожар контрреволюции сразу на значительной территории, что, безусловно, способствовало подъему духа антибольшевистски настроенных сил.
Эти силы, в отличие от диктаторского принципа, изначально заложенного в политические организации Дона и Добрармии, первоначально базировались исключительно на демократических «февралистских» принципах народовластия. Объяснялось это, с одной стороны, тем, что среди преимущественно земледельческого населения Поволжья и Сибири всегда были очень популярна программа партии эсеров[17], с ее явной направленностью на радикальное разрешение крестьянского вопроса. Целенаправленно выдавливаемые большевиками из власти эсеры представляли собой взрывоопасную смесь: закаленные царскими репрессиями они имели богатый опыт подпольной, в том числе и террористической борьбы.
С другой стороны, антибольшевистские силы на Востоке испытывали сильное давление со стороны военных контингентов и дипломатических представительств западных государств, которые ревниво, но, впрочем, достаточно близоруко следили за политической ориентацией своих сателлитов. В годы Гражданской войны именно на Востоке сложилась практика определять политическое лицо того или иного деятеля русской контрреволюции по его «ориентации» на тех или иных союзников. Нельзя сбрасывать со счетов и то, что «гвардия» восточной контрреволюции - чехословаки, твердо стояли на позициях буржуазной демократии.

Одним из наиболее интересных эпизодов Гражданской войны на востоке России является, наш взгляд, недолгая четырехмесячная история Самарского Комуча[18], действующие лица которой и после его падения активно участвовали в контрреволюционной борьбе под самыми разными знаменами и оставили значительный след в Белом движении.
Самара была взята Пензенским отрядом чехов под командой поручика С. Чечека 8 июня 1918 года. С это дня в городе начало действовать Самарское правительство (Комуч) в составе пяти членов бывшего Учредительного собрания от партии эсеров: В.К. Вольского, П.Д. Климушкина, И.М. Брушвита, И.П. Нестерова и Б.К. Фортунатова. Однако, поскольку чехословаки не собирались заниматься восстановлением «законной» власти в России, а преследовали собственные интересы, заключавшиеся в организации беспрепятственной эвакуации на родину через Владивосток, новообразованное правительство сразу же вынуждено было предпринимать шаги по созданию собственной вооруженной силы.
В строительстве Народной армии Комуча, основу которой составила подпольная офицерская организация подполковника Н.А. Галкина, причудливо переплетались как политические эсеровские партийные установки, так и реальные настроения офицеров, составлявших ее костяк, которые можно было сформулировать так: «Мы за Учредилку умирать не будем!». Сослуживец впоследствии знаменитого В.О. Каппеля ген. П.П. Петров вспоминал: «Члены Комитета будто не задумывались над такими противоречиями: власть эсеровская, партийная, непримиримая даже с кадетами, а воинская сила в большинстве из правых элементов, враждебных эсерам» [87, С. 39].
Задумываться об этом, чтобы как-то выйти из сложного двусмысленного положения вынуждены были сами военные, хотя бы для того, чтобы обеспечить приток добровольцев в формирующуюся армию. Поэтому в прокламации начальника штаба Народной армии полк. Н.А. Галкина, призывавшей население записываться в ее ряды, мы видим интересную попытку сочетания ценностей национального и социального пафоса.
«Граждане! Почему большевики посылают красную армию против своих же братьев русских, а открывают фронт немецким войскам, которые захватывают наши земли, вопреки Брестскому мирному договору, продвигаются каждый день вперед, идут вглубь России?

Почему Ленин и Троцкий разбрасывают деньги латышам, китайцам, немецким и австрийским пленным, - всем, кого соблазняет богатое жалованье, лишь бы они нападали на верных, любящих свою Родину русских людей, и на доблестных наших союзников чехословаков, не пуская их на фронт драться против немецкого империализма, против господ- ствования немецкого насилия над свободой народа? Потому что измена родному народу гнездится в Петрограде и Москве, где всем управляет немецкий посол барон Мирбах, а его приказания послушно исполняются большевистскими заправилами, насилующими свободную волю русского народа. Ленин в своих печатных брошюрах и в своих речах заявляет, что у него нет Отечества, нет Родины, а Россия может погибнуть, лишь бы торжествовал принцип большевизма, т.е. красный террор насилия большевиков над мирным населением.
Товарищи, наступает, наконец, рассвет. Заволжье и Сибирь объединяются, чтобы дать возможность воскреснуть великому русскому народу, восстановить все гражданские свободы, демократическое самоуправление земское и городское и организовать законную всенародную власть через Учредительное собрание, созванное из представителей всех русских партий на основе всеобщего равного и тайного голосования. Доблестные чехословаки помогли нам освободиться от большевистского насилия. Идут казаки к нам и им на подмогу. Но русский народ должен сам организовать свою защиту, сам должен создать народную армию для спасения родной земли.
Товарищи, не медлите! Вступайте в Народную армию ради Родины, ради вашего спасения, ради великого будущего России!» [87, С. 158].
Любопытно, как воспринимали монархически настроенные офицеры, такие как В.О. Каппель, обращение «товарищ»? Впрочем, они знали на что шли: в комучевской армии офицерам даже не положено было носить погон, а вместо кокарды носили почему-то ленточку георгиевских цветов (тех же самых, что и на кокарде Императорской армии). Вид, как писал К.В. Сахаров, у воинов Народной армии был «полутоварищеский». Это же определение можно отнести и к официальной риторике Комуча. Заметно, что в воззвании участие как чехов, так и Народной армии в непопулярной в народе Гражданской войне всячески затушевывается громкой фразой о стремлении сражаться с немцами за национальные интересы России. Здесь, конечно, налицо явное передергивание фактов. Однако нельзя не отметить, как пригодился самарским контрреволюционерам факт заключения Брестского

мира: с упоминания о таком неслыханном «национал-предательстве» начинается текст прокламации.
Затем наступает очередь официоза. Гражданские свободы и местное самоуправление, равно как и малосущественные детали, вроде «всеобщего, равного и тайного» представляют собой ценности уже социального пафоса, выступая как своего рода дань лояльности политической власти. К тому же нельзя забывать, что в подпольную организацию Галкина входили и боевые эсеровские дружины. Надо было что-то дать союзникам по борьбе.
Эта часть прокламации эмоционально значительно беднее первой, где факт предательства большевиками национальных интересов подан с активным применением средств выразительности: риторических вопросов, повторов и градации. Заключительная часть, содержащая обнадеживающее сообщение о грядущей помощи и особенно лозунги-призывы, очень неплохи.
Однако одной только военно-политической риторикой трудно двигать войска в бой. Первым из поволжских контрреволюционеров понял это Владимир Оскарович Каппель (1883—1920). В этом молодом 35-летнем офицере била ключом та огромная, истинно солдатская энергия, которой так не хватало белым генералам Деникину и Краснову, приближавшимся к почтенному для военных пятидесятилетнему возрасту. В аттестации поручика Каппеля за 1908 г., подписанной командиром 17-го уланского Новомиргородского полка, встречаются такие строчки: «... Имеет большую способность вселять в людях дух энергии и охоту к службе» [87, С. 223].
Движения небольшого каппелевского отряда всегда были исполнены величайшей энергии. Первый успешный бой по захвату Сызрани был проведен им уже 11 июня 1918 г., всего через три дня после образования армии Комуча.
22 июля, после совершения за 4 перехода 140-верстного марша, каппелевски- ми войсками был взят Симбирск (родина Ильича). Приказ № 20 по войскам Народной армии так комментировал это событие:
«Эта победа одержана, этот суворовский
„              „              Рис. 3. В.О. Каппель
марш совершен благодаря внутренней
спайке частей, дисциплине, вере в себя, вере в своего начальника, вере в правое дело...» [там же, С. 54].
Суворовские качества подполковника Каппеля ярко проявились в боях по захвату Казани, которая была взята дерзким речным десантом чехословаков и народоармейцев 7 августа 1918 года. «Отдельные белые роты, состоявшие сплошь из офицеров, - писал позднее Л.Д. Троцкий об этом периоде борьбы, - совершали чудеса» [174, т.2, С. 125].
От Казани, где был захвачен золотой запас России[19], хорошо послуживший впоследствии борьбе адмирала Колчака, было всего 300 верст до Москвы, и В.О. Каппель категорически требовал броска на столицу. Однако силы Народной армии были все же несоизмеримы с силами начинавшей формироваться Красной армии. Народная армия в силу нехватки резервов должна была перейти к обороне, что было вдвойне губительно при таком неравенстве сил. С этого времени стрелковая бригада Каппеля вынуждена была играть роль «пожарной команды» Поволжского фронта.
Ожесточенные бои 14-17 августа под Симбирском с 1-й красной армией М.Н. Тухачевского закончились отражением большевиков от города. По этому случаю В.О. Каппелем был издан приказ.[20]
«Пятидневные упорные бои на нашем фронте с численно превосходящими нас советскими войсками закончились полным поражением противника. Не выдержав молодецкого удара доблестных войск фронта, разбитый противник бежал, бросая на пути раненых, пулеметы, обозы, грабя мирных жителей, угоняя их скот. Полное сознание Вами святого долга - умереть или победить за правое дело - дало блестящую победу и возможность продолжать создание боевой мощи Народной армии для спасения Родины.
Вы, участники этих боев, вписали новую светлую страницу в историю освобождения нашей измученной Родины от германо-большевистского ига!.. Поздравляю с победой доблестные войска Народной армии Симбирского фронта и геройские части наших братьев чехословаков, самоотверженно и мужественно борющихся с нами для достижения общей цели. Горжусь, что стою во главе войск, каждый шаг которых ведет к новому торжеству правого дела!» [87, С. 62].
Официальный комучевский социальный пафос словно бы испарился из текста приказа. Весь он выдержан в бодром и энергичном героикопатриотическом тоне. Характерное для героического пафоса взывание к доблести и воинской чести вкупе с трехкратным упоминанием о победе вселяет в слушателей уверенность в собственных силах. Тем более, что противник очерчен уничижительно: как сборище деморализованных трусов и мародеров. И, наконец, из уст белого военачальника прозвучало великое слово «долг», которого, напомним, так не хватало в речах старших генералов Добровольческой армии.
Но для того, чтобы взывать к исполнению долга надо и самому безукоризненно исполнять его; в противном случае это святое слово будет только, «яко кимвал звенящий», вызывать глухое раздражение слушателей. Это слово не может звучать из штабного вагона или Ставки, расположенной в глубоком безопасном тылу, оно должно исходить от командира, делящего со своими солдатами все тяготы боя и походной жизни: укрывающегося под одной шинелью на отдыхе и находящегося рядом под огнем в стрелковой цепи. Именно таким командиром, глубоко понимающим не только психологию солдата, но, что важнее, психологию солдата гражданской войны, был В.О. Каппель.
«Когда серые шинели толпились у костра, - писали о Каппеле газеты, - кто мог сказать, что вот этот человек, мешающий палкой в котелке, полководец, а этот, лежащий на траве с папиросой во рту, его солдат. Его знали только его солдаты. В нем каждый солдат прежде всего видел такого же солдата. Полководец и солдат, стирающие рядом свои рубашки в Волге, спаяны крепче, чем медью» [87, С. 46].
Вот чего более всего не хватало белым генералам и, по нашему мнению, было тем средством, которое смогло бы переломить могучую красную стихию социального пафоса гражданского противостояния. Раз поиски решения какой быть России - белой или красной - переместились на поля сражений, белые лидеры обязаны были понять, что в бою люди меньше всего думают о политической платформе, на которой стоит их командир. Командира в бою окружает ореол почти нечеловеческой силы и могущества; того в чьей власти находится жизнь человека, люди склонны обожествлять, наделять качествами, которыми сам человек может быть и не обладает, но непременно хочет видеть в лице ведущего его на подвиг или смерть. В этом инстинктивно создаваемом солдатом и сознательно культивируемом умными военачальниками превосходстве образа командира заключается для простого солдата
надежда не только на победу, но главным образом и на сохранение собственной жизни. И это чувство почти мистического превосходства не пропадает сразу после окончания боя, оно сопровождает начальника, проявляясь в особом, некритическом восприятии массой его дел и поступков, порождает связь, простирающуюся порой до полного забвения подчиненными себя и собственных интересов, заглушающую в них даже инстинкт самосохранения.
Такими качествами обладали в Белой армии очень немногие военачальники. «В Корнилове, - писал, например, Р. Гуль, - было что-то «героическое». Это чувствовали все и потому шли за ним слепо, с восторгом, в огонь и в воду» [42, С. 37]. Было это и у В.О. Каппеля. И это «героическое» ярко проявлялось в его военной риторике.
Все же под Симбирском войскам Народной армии пришлось почувствовать крепнущую мощь Красной армии. В тяжелые времена, наступавшие для государственности Комуча, как никогда было важным слово фронтовых командиров. После неудавшейся операции по захвату Сви- яжска 27-28 августа 1918 г., ставшей поворотным пунктом всей борьбы на Восточном фронте, Каппелем был отдан приказ по войскам сводного Самарского отряда.
«Доблестные бойцы! Последние бои на правом берегу Волги протекали при неимоверно трудных условиях и заставили вас напрячь все свои силы. Кровью своей поливая подступы к Казани, вы наносили советским наемникам удар за ударом и заставили их оттянуть от Казани значительную часть лучших войск и тем облегчили положение ее защитников... При дружной поддержке подходящих новых подкреплений противник должен быть опрокинут, и побежит перед вами, как он побежал в Сызрани, Ставрополе[21], Симбирске и под Казанью.
Возвращающаяся к новой, свободной и независимой жизни ВЕЛИКАЯ РОССИЯ не забудет подвигов ее лучших сынов, здесь, на полях битв своею кровью создающих основу ее будущего величия. Обращаюсь отдельно к вам, добровольцы Народной армии; вы первые сознательно, из одного чувства долга пошедшие на великое дело освобождения Родины, составляете основу и душу Народной армии. Вокруг вас должны собраться в ее ряды призываемые новобранцы. В них вы должны влить свойственный вам дух отваги, воинской дисциплины и патриотизма...

Солдаты, напрягите все свои силы. Союзные войска уже идут нам на помощь. С поддержкой их и уже давно сражающихся с нами наших братьев чехов - спасение Родины в наших руках. В эти великие часы имена ваши навеки вписываются в страницы русской истории» [87, С. 141].
Нетрудно заметить, что приказы Каппеля, выполненные в жанре классической вдохновляющей речи, издавались им после окончания боев или в промежутке между ними и адресовались войскам, находящимся на отдыхе и формировании. Таким образом, военная риторика Владимира Оскаровича выполняла по форме преимущественно функцию оценки трудов армии (см. «Военная риторика Нового времени»). Это было вполне оправдано особенностями момента с его мгновенными, порой неожиданными перебросками войск с одного участка фронта на другой при возникновении критической ситуации.
Как диктуют законы этого жанра военной риторики, приказы выдержаны в высоком, патетическом стиле, изобилуют яркими, запоминающимися выражениями, живописующими труды и подвиги войск. На похвалы здесь скупиться ни в коем случае нельзя. Благородному, жертвенному подвигу своих солдат антитезой выступает подлое наемничество красных, унижающее их цели войны. Напоминание о прошлых победах призвано было хоть немного сгладить остроту восприятия последней неудачи.
Собственно говоря, о неудаче под Свияжском в приказе не было упомянуто ни словом. Только пассаж о близкой помощи союзников, также воспроизводящий законы жанра, выдает всю тяжесть реального положения, в котором оказались войска Народной армии. Действительное содержание приказа, в сущности, посвящено мобилизации войск на грядущие подвиги и победы. Это позволяет отнести приказы В.О. Каппеля к лучшим образцам военной риторики, посвященным поддержанию духа войск после понесенного ими поражения.
Риторически разработанные приказы издавались командованием Народной армии и перед началом боев. Силой и искренностью дышит, например, приказ-воззвание начальника обороны Казанского участка полк. Степанова, выпущенный им 7 сентября 1918 г. перед началом решительной борьбы за город.
«ВОЙСКА НАРОДНОЙ АРМИИ! Горя желанием скорее снять с России большевицкое ярмо, я на свой страх с малыми силами взял Казань, ибо я верю в великий русский народ, и вера эта во мне не умрет! Пусть враг напирает отовсюду, но мы Казань на расправу не отдадим. Прочь малодушие и трусость!

Если вы согнетесь, то под ударами большевицких палачей, прольется кровь невинных казанцев. Этой крови нам не смыть тогда во всю жизнь! Я требую, чтобы вы вступили в новую Великую Россию героями- освободителями. Сомкните же ряды и строго следите за подлым врагом. Трудные дни скоро кончатся! По воде и по рельсам спешит к нам помощь.
Крепитесь! На нас смотрит с надеждой вся Россия. Умрем или победим!»[22]
Приказ также проникнут героическим пафосом. Замечательно ярко подчеркнута ответственность армии за судьбу защищаемого ей гражданского населения, мотив, часто встречавшийся в военной риторике белых. Не все в приказе удачно, особенно требование (!) проявить героизм и последовательность слов в заключительном призыве. Начинать надо было все-таки с «победим», даже если принимать во внимание действительно критическую для Народной армии обстановку, сложившуюся в тот момент на фронте. Однако несомненным достоинством приказа можно считать то, что в тексте заявлено личное отношение автора к делу, реализующее очень важную функцию раскрытия образа военного руководителя (см. «Военная риторика Нового времени»).
В тяжелые для Самарского правительства и Народной армии дни августа-сентября 1918 г. профессиональными агитаторами-эсерами предпринимались и попытки разложения противостоящих красных войск. В типичной для пропагандистских материалов такого рода манере эсеры пытались бить врага его же оружием.
«Войска советской власти! Вы обмануты вашей беззаконной, разбойничьей властью, вашими комиссарами, которые повели вас против народа, против Учредительного собрания. Они говорил вам, что против советской власти сражается буржуазия - белая гвардия. Они лгут! Против советской власти встал весь народ. Вас комиссары заставляют сражаться против Народной армии, против призванных в ее ряды ваших братьев и крестьян, против Учредительного собрания, против наших братьев чехословаков, борющихся с германским империализмом.
Все социалистические партии, все крестьяне и рабочие, весь народ, кроме большевиков и левых эсеров, стоят за Учредительное собрание. Ваши комиссары продали Россию германцам, а вас заставляют сражаться против своих же братьев... Под властью Комитета членов Учредительного собрания находится огромная часть нашей Родины. Вместе
с войсками Народной армии идут все чехословацкие войска, все Оренбургское и Уральское казачье войско. Вы сами видели, как дерутся эти войска. Оставьте гибельное для вас сопротивление.
Поймите, что вас обманывают ваши комиссары и заставляют идти против народа.
Истребляйте ваших комиссаров и переходите на сторону Учредительного собрания, и вам будут прощены ваши ошибки и ваши заблуждения. Те же из вас, которые будут продолжать действовать против нас, будут истреблены без всякого милосердия» [87, С. 149-150].
Командующий войсками Народной армии подполковник Каппель эту листовку подписал вместе с членами Учредительного собрания Б.К. Фортунатовым и В.И. Лебедевым, приставленными Комучем к внушающему некоторые опасения «старорежимными» взглядами офицерству в качестве своеобразных комиссаров. Судя по преобладанию в прокламации социального пафоса, составлялась она именно эсеровскими чрезвычайными уполномоченными.
Риторическая разработка текста листовки проведена, впрочем, довольно-таки бездарно. Прежде всего, прокламация сочетает два вида пропагандистского воздействия: она ориентирована одновременно и на разложение, и на устрашение противника. Оттого аргументация речи выглядит крайне сумбурно. Не успевают авторы сердечно убедить «братьев-красноармейцев» в том, что комиссары их обманывают, как тон меняется, в нем начинает звучать скрытая угроза, когда речь заходит о высоких боевых качествах войск Народной армии и ее союзников, с тем, чтобы опять вернуться к медоточивому призыву не сражаться против народа. К концовке речи, кажется, приложил нетерпеливую руку неопытный в пропагандистских уловках энергичный вояка Владимир Каппель, видимо пожелавший тут же расставить все точки над i.
В результате получилось, как говорится, «ни то, ни се». После тонкого яда пропаганды разложения попытки устрашить, подавить волю к сопротивлению действуют как холодный душ, сразу напоминая, что по другую сторону фронта стоит ярый враг, а не доброхот-человеколюбец, радеющий за обманутых братьев.
Более талантливыми по содержанию и стилистически выдержанными являются пропагандистские материалы, относящиеся ко времени правления Директории (Временного всероссийского правительства), выбранной на заседавшем в Уфе 16-23 сентября 1918 г. Государственном совещании.
Широкий спектр политических антибольшевистских сил, представленный на Совещании, имел выраженную социал-демократическую окраску.
«Мы, крестьяне возрожденной России, решили послать вам весточку, братья крестьяне, ограбленные, скованные и задушенные проклятыми большевиками и немцами.
Посмотрите вокруг себя и вы увидите, что вас обманывают и продают на каждом шагу, что вы не можете ступить свободно ни шагу, сказать слово, чтобы вас не схватили, не арестовали и не расстреляли, а где ваша землица, которую вы так добивались вместе с нами? Мыто имеем ее вдоволь, а теперь будет еще больше, так как земли всех продавшихся большевикам и немцам отберут и отдадут нам и нашим детям, сражающимся за освобождение России (выделено нами. - авт.). Мы вздохнули, так как никто тебе не мешает свободно работать, растить на нашей кормилице хлеб, собирать его и быть хозяином ее. Как сработаешь, так и соберешь, едешь свободно на базар. И продаешь хлеб, и никто тебя не остановит, не отберет и не обидит, как это бывало при большевиках. А у вас где теперь хлеб, где скотинка, небось, все на записи у комиссаров - все не твое и тебя кнутом гонят в Красную армию. Все говорили, что плохо было без свободы, а вспомни - ни хлеба у тебя не отбирали, скотины не продавали. Самого не гнали драться, а подумай только с кем ты дерешься - да с нами же крестьянами, а за что? За то, что мы сами сбросили большевистское иго и хотим помочь вам» [38, С. 154].
Эта листовка, выпущенная в октябре 1918 г. и подписанная «крестьяне», сразу начинает речь с самого больного вопроса периода «военного коммунизма» - провозглашения советским государством хлебной монополии и отмены свободной продажи хлеба. Тезис об обмане крестьян большевиками теперь аргументируется не голословным утверждением, что за Учредительное собрание (которое при общей политической безграмотности населения не воспринималось крестьянами как нечто, за что стоит отдавать жизнь) стоит весь народ. Речь теперь идет о самом насущном крестьянском праве - праве распоряжаться плодами своей земли. Блестяще «разрешен» в листовке вопрос о праве на землю, который оказался бессильным удовлетворительно разрешить Комуч, хоть и признавший формально право крестьян на передел помещичьей земельной собственности, но не нашедший силы последовательно отстаивать это право перед офицерами-землевладельцами, сражавшимися в рядах Народной армии.
Земля должна принадлежать тем, кто за нее сражается - вот что утверждают авторы листовки. Нетрудно заметить, что такая постановка вопроса снимала остроту классового подхода в вопросе землевладения. Тем более что «белые» сражались формально против приспешников внешнего врага, в красные выступали в роли коллаборационистов, в отношении которых исторические прецеденты были весьма суровы. Еще со времен Московской Руси, как известно, существовала практика от- писания поместий «воров» и изменников на великого государя (см. ст. 5 гл. II Соборного Уложения 1649 г.: «...а поместья и вотчины и животы изменничьи взяти на государя»). Аналогичный, только безнадежно запоздавший способ решения земельного вопроса был предложен в 1920 г. ген. Врангелю, когда территория белых была ограничена пределами одного Крымского полуострова. Нов 1918 году, когда советская власть держалась только в Центральной России, такой подход выглядел, на наш взгляд, вполне реалистичным.
Справедливости ради стоит все же отметить, что «златые горы», которые сулила листовка красноармейцам, были пропагандистским миражом. Отмена свободной торговли хлебом на территории Комуча произошла еще 1 августа 1918 г. на состоявшемся в Самаре областном продовольственном съезде. Причина - демократическая власть, так же как и большевистская, не могла накормить город, несмотря на хороший урожай зерновых. В.В. Кондрашин отмечает, что попытка правительства Комуча регулировать процесс закупки хлеба привела фактически к восстановлению продразверстки. В результате на состоявшемся 15-23 сентября Самарском губернском крестьянском съезде в поддержку Комуча голосовало сначала менее половины из 229 делегатов. После выступлений лидера партии эсеров В.М. Чернова, чешского представителя доктора Влассака и французского консула Жанно и переголосования набралось 129 «за», 33 «против» при 67 воздержавшихся по вопросу о поддержке политики Комуча, которая была так необходима в связи с обострением положения на фронтах [95, С. 123].
Тему обмана крестьян-красноармейцев продолжало и обращение, подписанное Всероссийским национальным союзом[23] (?), выпущенное в ноябре 1918 года.
«...Вам обещали не только землю и волю, но прямо молочные реки в кисельных берегах, если вы уничтожите «буржуя».
Ну-ка! Какие у вас молочные реки в кисельных берегах? Не только молока и киселя, хлеба насущного нет у вас в Советской республике. Семьи ваши не знают, чем жить и питаться. А у нас «буржуя» не обижают и у всего народа хлеба довольно, пропитание дешево и всяк спокоен за завтрашний день.
Вас научили сражаться будто бы за Революцию, которая вам дала землю, и за землю, которую мы хотим у вас отнять. Но вас опять обманули. Разве вам принадлежит теперь земля? Есть у вас на нее права и документы? Уж если хлеб у крестьянина отбирают силой реквизиционные отряды, то почем вы знаете, что завтра не придут отбирать силой землю? Ведь у вас нет порядка, не может быть и земельного порядка. У нас же все верные сыны Отечества, все проливающие кровь за свою Родину, а не за Революцию, получат землю в собственность, на вечность, по закону для себя и детей своих» [38, С. 155-156].
Нельзя не восхититься простой, ясной и безупречной логикой этого образца пропаганды социал-демократического правительства. Тремя риторическими вопросами пропагандист, прямо следуя методу Сократа, приводит слушателя к необходимости разделить свою точку зрения. Простейшее доказательство «по аналогии», очевидно, производило действие разорвавшейся пропагандистской бомбы. Самое удивительное что то, о чем предупреждали крестьян эсеры, на самом деле впоследствии и произошло. В государстве, в «законодательном» порядке (да простится нам такая тавтологичность) поправшем нормы права, действительно не могло быть никакой уверенности в завтрашнем дне. Насильственная коллективизация была лишь одним проявлением отсутствия «порядка».
И опять в прокламации повторялась излюбленная эсерами идея о распределении земли в воздаяние за подвиги на поле брани. Вернемся к тексту октябрьской листовки. «Земляки! - вещали далее «идеологи» Директории, - Вот вам наш сказ, все едино - большевикам крышка, они продались немцам и продали всю Русь-матушку, все ее церкви закрыты, службы в них нет и не слышно звона колокольного, не можете вы в церкви святой отдохнуть и помолить Господа за вашу тяжкую судьбину. Вся мануфактура увезена к немцам, ваше богатство распродано, города и фабрики, куда вы шли на заработок в голодные года, - разграблены. У кого все это - да у комиссаров, у них полны карманы денег за проданные товары, а товары в Германии. Вы думаете, что вы стали богаче, чем мы, что вам за хлеб платят много, жалованье вашим детям в Красной армии большое, а хлеба-то много ли у вас в закутках? Ведь небось с мешками ездите в даль далекую. Эх, горе горемычное...
Бросайте, крестьяне, ваши дела, берите дубины в руки и идите освобождать ваших детей в Красной армии и вместе идите к нам. Наше правительство вас возьмет и простит, знамо дело по глупости вашей и непониманию. Продали вас и натравили против нас. У нас англичане, французы пришли нам помогать и вместе отвоюем родину, защитим свои семьи, скарб, хлебушек.
Э,              да вам всего не втолкуешь, сами увидите, как мы здесь живем. Мы все вам сказали, поверите нам, крестьянам, будет вам хорошо, нет - все едино, плакать будет каждый из вас. Наша армия полосой пройдет и истребит всех большевиков, пощады не будет никому. Немец кончит войну, все пойдут против вас, а потому сбрасывайте скорее большевиков и очищайте путь нашим войскам и дорожку в Москву Всероссийскому правительству» [38, С. 155].
Любопытный пассаж про колокольный звон позволяет нам предположить автора текста. В воспоминаниях Г.К. Гинса мелькает эпизод о том, что красноармейцы, заслышав колокольный звон, первым делом открывали стрельбу по куполам храмов. Это на первый взгляд малозначительная деталь. Однако вот что любопытно: мемуары Гинса по своеобразной отстраненности от эмоционального восприятия изображаемых событий несут явный отпечаток эпического повествования. Та же отстраненность свойственна и тексту прокламации, где противник предстает скорее достойным жалости, нежели ненависти. Это очень редкое качество для пропагандистских материалов; в большинстве случаев нет-нет, да и прорвется «скрежетом зубовным» истинное отношение пропагандиста к противнику, подобно тому, как это произошло в августовской листовке Комуча (см. выше). Эпический характер повествования особенно ярко проявляется в употреблении инверсий (звон колокольный, церковь святая), которыми насыщена часть текста, повествующая о бедствиях народных.
Лексически прокламация представляет собой талантливейшую стилизацию под народную речь с ее обилием уменьшительных именований (кормилица, землица, хлебушек, скотинка, дорожка), фразеологизмов (молочные реки в кисельных берегах), разговорно-просторечных выражений (крышка, знамо дело, втолковать, судьбина, хлеб насущный, горе-горемычное, даль-далекая), междометий (небось, ну-ка, э). В том, что мы имеем дело именно со стилизацией, убеждают соседствующие рядом с указанными языковыми средствами элементы книжной
лексики {иго, сыны Отечества, возрожденная Россия), входящие в лексикон только образованного человека.
Замечательно тонко, приемом непрямой коммуникации с употреблением фигуры умолчания {э, да вам всего не втолкуешь...) подведен итог аргументации речи. Так же тонко, под сурдинку, осуществлена и угроза истребления... большевиков, с которыми автор листовки явно не стремится отождествить крестьян-красноармейцев, но... «пощады не будет никому». Намек достаточно прозрачный, но не оскорбляющий явной угрозой и не звучащий диссонансом прежнему задушевному тону прокламации.
Даже формально политически неблагоприятное для социал- демократической пропаганды событие - выход Германии из войны - было истолковано в интересах пропаганды, как могущее послужить высвобождению сил союзников для помощи антибольшевистской коалиции.
Между тем, неизбежное, ощущавшееся с октября 1918 г. всеми, поражение Германии в Первой мировой войне отозвалось в России полной перекройкой политической карты контрреволюционного движения. Чтобы убедиться в этом, достаточно сопоставить две даты: 11 ноября между силами Антанты и Германией было заключено перемирие, а уже 18 ноября в Омске произошел военный переворот, приведший к власти адм. А.В. Колчака. Причем дело, как представляется, не исчерпывалось слабостью социал-демократического правительства. Нельзя однозначно согласиться с Г.К. Гинсом, считавшим, что «Директория с первых же дней не владела событиями» [31, С. 249]. Все же под знаменем российской социал-демократии борьба с большевиками с переменным успехом шла целых пять месяцев. Вряд ли стоит также пытаться объяснить произошедшее рецидивом застарелой борьбой партии конституционных демократов с эсерами, как полагает Н.А. Кузнецов [ 101, С. 24]. Реальной властью, опиравшейся на солдатские штыки, кадеты не обладали. Наоборот, «...фронт просто удивился в первые дни перевороту. Даже ярые противники эсеров говорили: «Нашли время!» [87, С. 69].
Одна из главных причин своеобразного «сменовеховства» русской контрреволюции видится нам прежде всего в утрате силы лозунга борьбы с большевизмом как явлением германского коллаборационизма, в связи с окончанием Первой мировой войны. До тех пор пока не прекратились боевые действия на союзническо-германском фронте, российские социал-демократы, с Февраля последовательно выступавшие с национально-патриотических позиций в вопросе продолжения «империалистической» войны, были востребованы в деле организации контрреволюционных сил. Поражение Германии делало неактуальным самый главный лозунг, под которым шло сплочение контрреволюционеров самых разных цветов политической палитры, - непризнание позорного Брестского мира. В новых условиях требовалось сплотить чрезвычайно разнородные силы, противостоящие большевизму на востоке страны под общим злободневным политическим лозунгом. Этим лозунгом стало, ставящееся Г.К. Гинсом главной заслугой Колчаку объединение сил контрреволюции под единым «трехцветным стягом», стремление придать борьбе национальный характер.
Другой причиной, на наш взгляд, стало стремление союзников, руководствовавшихся, надо полагать, историческими параллелями времен Великой французской революции иметь во главе контрреволюционных сил некую сильную личность, которая бы сыграла роль «могильщика революции» по подобию Наполеона Бонапарта. Об этом говорит свидетельство полк. Пишона - агента французского генерального штаба в России в годы Гражданской войны, - приведенное Ф.Г. Поповым: «Почти во всех странах Европы существуют государственные деятели высшей квалификации, стоящие над партиями и пользующиеся уважением всех политических группировок... С самого начала революции мы ждали появления такого человека, не раз даже пророчили его появление в лице того или иного деятеля, однако такого человека не оказалось ни среди политических деятелей, ни среди военных» [137, С. 31]. Это признание, сделанное задним числом, очень важно, поскольку объясняет мгновенное «подавление» союзниками антиколчаковской фронды, проявившейся в лагере восточной контрреволюции сразу после военного переворота.
Впрочем, союзники в этом вопросе не были одиноки. Еще на состоявшемся 13-20 июля 1918 г. в Омске Сибирском торгово-промышленном съезде было заявлено о возникшей в «государственно-ответственных» слоях общества «глубокой тоске по твердому и властному государственному управлению»... которая привела их к мысли о «необходимости диктатуры как временного управления, не связанного никакими тормозами общественного контроля» (выделено нами. - авт.) и потому «единственно способного к установлению прочного порядка в стране» [там же, С. 180].
Всероссийский торгово-промышленный съезд (съезд промышленников Поволжья, Урала и Сибири), проходивший вУфе буквально накануне заседания Государственного совещания 7-9 сентября устами его председателя князя А.А. Крапоткина провозгласил: «Для того, чтобы сохранить Россию нужна сильная власть с каменным сердцем и твердым разумом (выделено нами. - авт.)... Должна быть единая власть - военная» [137, С. 182].
В-третьих, государственные деятели российской контрреволюции, очевидно, не могли не сделать определенных выводов из фактического краха попытки формирования массовой Народной армии Комуча. Все наблюдатели того времени отмечали крайнюю политическую индифферентность массы крестьянского населения Поволжья. Даже лозунг борьбы за непризнание Брестского мира встречал понимание только в среде образованных классов. Например, в отчетах о ходе мобилизации уполномоченных Комуча читаем: «Еманкаевская волость. Мобилизация почти не прошла. Большое неудовольствие вызывает то, что теперь нельзя стало свободно говорить, в деревне развивается шпионаж, доносы и аресты по доносам. Троцкая волость. Мобилизация не прошла. Крестьяне не хотят вести партийную войну.... «Как смотрят наши крестьяне на Брестский мир с немцами?» Докладчик. — У нас о нем не знают (!). Мы знаем только то, что у нас производятся беспощадные аресты, арестуют за одно слово (выделено нами. - авт.)». [131, С. 240]. Заметно, что даже социал-демократическая власть вынуждена была прибегать к репрессиям, чтобы пополнять ряды своих сторонников. Заметно также и как высоко расценивалась населением свобода слова.
Комментируя итоги мобилизации в Народную армию, В.В. Кондра- шин пишет: «Это надо констатировать откровенно: ненавидя большевиков, оно вместе с тем еще больше ненавидело гражданскую войну и в этой войне участвовало без всякого энтузиазма... Деревня не хотела больше гражданской войны и жаждала покоя (выделено нами. - авт.)» [95, С. 124]. Однако «усталость», сказавшаяся в 1918 г. в наборе всего 2 000 крестьянских добровольцев в Народную армию, не помешала выставить губерниям Поволжья 454 300 чел. в Красную Армию летом 1919 года. Разница, следовательно, только в размахе государственного террора.
Опыт Самарского Комуча доказывает, на наш взгляд, не «политическую недееспособность, закономерность краха «демократической альтернативы» [95, С. 125], а только относительную мягкость политики демократического правительства Комуча, связанного партийной установкой борьбы «за народное счастье, не позволявшей окончательно развязать руки для достижения своих целей. Факты крестьянского недовольства мобилизацией можно объяснить по-троцкистски: отсутствием «государственного инстинкта» у крестьянской массы, слишком разобщенной и привязанной к своим сиюминутным интересам, традиционным отсутствием политической перспективы у их вожаков.
И все же провозглашение «конституционной диктатуры» адм. А.В. Колчака принесло, пожалуй, больше вреда, чем пользы. Во-первых, низложение демократического правительства Директории сразу же лишило антибольшевистский лагерь активной поддержки со стороны чехов, твердо стоявших на социал-демократических позициях. Как нам кажется, последующая «измена» чехов, выдавших красным Верховного правителя, во многом была обусловлена не шкурничеством, а именно неприятием переворота 18 ноября, который в их глазах, нарушая слабые начала законности во взбаламученной социальными потрясениями России, «противоречил идеалам свободы и народоправства» [87, С. 256]. Недаром в мемуарах ген. М. Жанен писал о том, что «чехи чувствовали глубокое отвращение и омерзение к диктатору и режиму, установленному им в Сибири [92, С. 143].
Чехи были самыми стойкими и «реальными» союзниками «белогвардейцев» на Восточном фронте. Даже после падения Казани, 18 сентября 1918 г. они красноречиво убеждали своих русских братьев до конца бороться с большевизмом.
«Граждане. Братья русские... Не забывайте, что несут вам на штыках своих подходящие советско-германские войска. Горе русским рабочим и горе русским крестьянам. Горе русской независимости, над чем пусть задумаются те, кто в последнее время приняли германскую ориентацию. Такая перемена взглядов означает совершенное падение духа, недостойное великого русского народа...
Мы далеко не встретили той поддержки и того понимания, на которое мы вправе были рассчитывать, когда решили протянуть русскому народу бескорыстно свою братскую руку. Неужели мы должны сомневаться - желает ли русский народ действительно у себя порядка, народовластия, свободы и союза с остальными демократическими и культурными народами, или он является отделом Берлинского правительства, с которым он заключил позорный союз...
Мы с вами, братья, мы свою судьбу связали с вашей, мы честно с открытыми картами выступили на защиту Учредительного Собрания и действовали до сих пор и будем впредь действовать только в согласии с вашими избранниками (выделено нами. - авт.)... Помогайте нам в великом деле возрождения вашей великой Родины, которая на время тяжко заболела. Это святая обязанность всех вас, граждане, считающих себя честными и свою Родину любящими людьми. Мы свою горячую любовь и преданность русскому народу на деле показали, пусть наш солдат увидит такую же любовь и преданность у самих же сынов измученного русского народа... Союзники, которые нам уже несут подкрепления, пусть найдут нас сплоченными. Казань, Симбирск это последние усилия врага, который уже близок к падению, уж недалек час, когда на европейском горизонте появятся тучи счастливого мира (курсив наш. - авт.).
Больше мужества, граждане, больше спокойствия, братья, больше преданности и любви к родине» [131, С. 234-236].
За исключением смешной оговорки, вызванной недостаточным знанием русской фразеологии, прокламация производит впечатление искренности и силы заявленных в ней чувств. Идеи славянского братства были очень сильны в чехах, видевших в России залог существования чешской государственности, это, кстати, проявляется в наиболее распространенной в прокламации форме обращения к русским людям. Г.К. Гинс видит причины нарастания, начиная с ноября 1918 г., чешской пассивности в исчезновении германской угрозы, но в равной степени эти причины могут крыться и в разочаровании чешских солдат, в массе своей происходивших из рабочих, в политических принципах их русских союзников. Тем более, как видно из текста прокламации, чехам уже в течение лета пришлось убедиться в недостаточной поддержке народом их жертвенной борьбы с большевиками.
Во-вторых, и это, на наш взгляд, послужило одним из основных причин падения диктаторского режима в «Колчаковии», ликвидация пусть и ограниченного, пусть и урезанного и сомнительно легитимного принципа «народоправства» привела к возникновению опаснейшего внутреннего фронта подпольной борьбы, которую не замедлили начать опытные в конспирации эсеры.
Итак, истосковавшаяся по хозяйской руке российская буржуазия призвала диктатора. Однако беда антибольшевистских сил, и самого «диктатора поневоле», ясно сознававшего и постоянно подчеркивавшего тяжесть уготованного ему «крестного пути» была в том, что сам факт перехода к военной диктатуре был актом отчаяния. Тонкий и ироничный наблюдатель барон А.П. Будберг оставил достаточно нелицеприятную
зарисовку нравов общества, выразителем идей которого выступал А.В. Колчак. «В громком названии под родиной, - отмечал Будберг, говоря о мировоззрении «власть имущих» в белом лагере, - надо понимать потерянные и угрожаемые капиталы, предприятия и привилегии; Учредительное собрание пристегнуто для демократичности и в качестве фигового листа: большинство этих господ желает его как черт ладана» [43, С. 175]. Национальными и даже просто гражданскими чувствами, как видно в среде элиты антибольшевистской коалиции и не пахло. Опереться на эту публику диктатор, очевидно, не мог. Оставалось рассчитывать на ту незыблемую основу любой власти, которая менее всего склонна «рассуждать» и наиболее способна действовать. Мы имеем в виду армию.
Прежде всего армию надо было вывести из политики, оторвать ее от эсеров, под лозунгами которых она до этого воевала. Поэтому через три дня после переворота появился приказ Верховного Правителя № 44 от 21 ноября 1918 г.: «Я требую, чтобы с начавшейся тяжелой боевой и созидательной работой на фронте и в тылу офицеры и солдаты изъяли из своей среды всякую политику и взаимную партийную борьбу, подрывающую устои русского государства и разлагающего нашу молодую армию...»[24].
Просто объявить, что армия не должна заниматься политикой недостаточно. Особенно в обстановке гражданской войны, которая и ведется- то во имя решения исключительно политических целей. Приказ адмирала в армии, как мы увидим далее, был понят своеобразно: как отказ от какого бы то ни было политического воспитания солдат и офицеров.
Рассчитывать на политическую нейтральность армии можно, только если армия в избытке обеспечена всеми видами довольствия и «жизненный уровень» ее офицеров и солдат стоит значительно выше, нежели таковой показатель остального населения. История римских гражданских войн, по крайней мере, убеждает нас именно в этом. Это, кстати, забегая вперед, хорошо понимали большевики. Но какой жизненный уровень мог обеспечить своим войскам Верховный Правитель России, если в своем первом «манифесте» от 23 ноября 1918 г. он открыто признавал нерешенность даже элементарных проблем снабжения армии.
«Офицеры и солдаты русской армии. В настоящий день решаются судьбы мира и с ними судьба нашей родины.
Великая война закончилась великой победой, но мы не участники на мировом торжестве; второй год мы, отказавшиеся от борьбы с
историческим нашим врагом, немецкими бандами, ведем внутреннюю борьбу с немецким большевизмом, обратившим великое государство наше в разоренную, залитую кровью и покрытую развалинами страну. И вот теперь или, может быть, никогда решается вопрос о бытии независимой, свободной России или окончательной ее гибели.
Государство создает, развивает свою мощь и погибает вместе с армией; без армии нет независимости, нет свободы, нет самого государства... От вас, офицеры и солдаты, зависит теперь судьба нашей родины. Я знаю тяжесть жизни и работы: наша армия плохо одета, плохо обута, с трудом прокармливается, ограничена в оружии и средствах борьбы (выделено нами. - авт.). Но Родина повелительно требует от вас всех великих жертв, великих страданий и, кто откажется от них теперь, тот не сын родине.
В час колебаний государственной власти и угрозы новой анархии, я на свою совесть принял страшную тяжесть верховной власти... Я призываю вас сплотиться около меня, как первого офицера и солдата, сковать свои ряды воинской дисциплиной, отбросить мелкие личные счеты, интриги и вражду, уже приведшие нас однажды к гибели, и выполнить честно свой долг перед родиной, с оружием в руках смыть тяжкий позор, ...очистить ее от предателей и врагов и создать в ней условия для мирной и покойной жизни...
Да поможет нам Господь Бог Всемогущий, которого многие из нас в годы великих испытаний забыли, выполнить свои обязательства и долг перед родиной и принести труд наш к ее возрождению, счастью и свободе» [131, С. 299-300].
«Манифест» еще клеймит большевиков наймитами германизма; эта беспроигрышная карта никогда не переставала разыгрываться контрреволюционными кругами. Однако заметно, что центр тяжести в правительственной пропаганде постепенно смещался в сторону ценностей государственно-патриотического пафоса; сами понятия «страна», «родина», «власть», «государство» многократно встречаются в тексте. Нет никаких упоминаний о политических оттенках государства, за которое
призывают бороться армию. Однако заключительный призыв говорит сам за себя. Упоминание имени Божия, да еще с явным упреком народу в богоотступничестве, воскрешает в памяти традиционные для монархической России подходы в военной риторике, когда авторитет религии призван был освящать государственные деяния власти. Политические пристрастия адмирала после такого заявления становились вполне очевидными.
Надо сказать, что адм. Колчак очень верно оценил значение армии в государственном организме. И все бы шло хорошо, если бы Колчак, как истинный представитель генерации военных деятелей времен императорской России, не переоценил значения чисто военного фактора в гражданской войне в ущерб фактору политическому.
Возрастание важности политической пропаганды в армиях гражданской войны обуславливалась пропорционально возраставшими трудностями в воинском воспитании солдат и офицеров. Трудности эти были объективно связаны, с одной стороны, с общей усталостью населения от войны, а с другой - со «случайным» принципом комплектования соединений и частей, когда под знамена сводились и бросались в бой люди, не успевавшие основательно «перевариться» в котле совместной служебной деятельности.
Твердости политике адмирала, которой по мысли его «электората» так не хватало демократическим лидерам Самарского Комуча и Директории, было не занимать. Грозные приказы и не менее грозные расправы не только с большевистскими агитаторами, но и с недавними союзниками «учредиловцами»-эсерами впечатляют. Однако политической «платформе» Колчака явно не хватало гибкости и умения ответить, как сейчас принято говорить, на вызовы времени. Аграрное законодательство Колчака еще предоставляло право крестьянам, засеявшим поля в 1918 г., собрать урожай, но от рассмотрения земельного вопроса фактически уклонялось. Расплывчатое обещание передать земли из нетрудового использования трудовому населению на деле, судя по всему, вполне могло обернуться требованием выкупа земли крестьянами.
Произошло, в сущности, обратное тому, что погубило другого белого государственника - ген. Деникина. Верховный главнокомандующий в лице адм. Колчака поглотил, по выражению Гинса, Верховного Правителя. Внимание, оказываемое властью фронту, переросло в засилье военщины в делах гражданского самоуправления и пагубно сказалось на состоянии духа гражданского общества, который, в силу хронического недостатка в Сибири интеллигенции, как носительницы национальных идеалов, и так был не слишком высок. Уже к апрелю 1919 г. усилилось недовольство населения политикой адмирала. Безрассудная деятельность многочисленных военных держиморд, выступавших в вопросах внутренней политики с грацией слона в посудной лавке, привела к нивелировке значения духа общества, составлявшего тыл армии, и уничтожению слабых ростков общественной самодеятельности. Г.К. Гинс с горечью писал: «Жертвы приносятся легко только тогда, когда есть воодушевление, а так как самодеятельность населения была в значительной степени подавлена, то и воодушевление иссякло» [31, С. 354].
К сожалению, государственность «Колчаковии» была подвержена тем же порокам, что и государственность Юга России. Относительная стабильность тыла, обеспечиваемая военной властью в период успеха на фронтах, мгновенно ознаменовывалась торжеством застоя, бюрократии, мечтавшей «о подготовке учреждений всероссийских», и казенщины в общественной жизни. Пагубное воздействие это оказывало и на армию, поскольку в гражданской войне фронт и тыл связываются особенно крепкими узами. Любопытную зарисовку состояния общественной речи в этот период мы находим в дневнике начальника штаба дивизии колчаковской армии капитана Колесникова, захваченного и зарубленного красным разъездом после челябинской катастрофы: «Литература и пресса убоги и совершенно не соответствуют ни духу солдата, ни его пониманию, ни его укладу жизни. Сразу видно, что пишет барин. Нет умения заинтересовать, поднять дух, развеселить и непреложно доказать. Во главе прессы стоят люди, не только абсолютно невоенные и далекие от солдат, но даже просто безграмотные в военной психологии, истории, не знакомые с душой солдата и его укладом жизни» [97, С. 132-133].
Подобно деникинскому ОСВАГу его колчаковские пропагандистские собратья «осведомительные» организации под совершенно уже дикими названиями Осведверх[25] (прил. 1.1), Осведфронт[26] (прил. 1.2), Осве- дарм[27] (прил. 1.3), Осведстепь[28] (прил. 1.4), Осведказак[29] (прил. 1.5) были безнадежно забюрократизированы и превращены в кладбище идей

и живой мысли. Штаты их были безобразно раздуты. Ген. П.П. Петров вспоминал, например, о размерах Осведарма Сибирской армии, что «к концу лета (1919 г. — авт.) один поезд уже не вмещал всего Осведа - столько там было людей» [25, С. 43]. Такое положение дел было особенно нетерпимо именно в Сибири с ее огромными расстояниями, где своевременно и талантливо поданная правительственная информация могла оказать решающее воздействие на состояние умов.
В результате, нехватку «воодушевления» с лихвой возмещали испытанным всеми сторонами в Гражданской войне средством - репрессиями. Только на фронте встречались еще действительно яркие личности, подобные В.О.
Каппелю и А.Н. Пепеляеву. Последнему - молодому 27-летнему генералу Анатолию Николаевичу Пепеляеву - обязана была Сибирская армия, пожалуй, самым значительным своим успехом - взятию Перми морозным днем 24 декабря 1918 года. Во многом успех возглавляемых им войск основывался на том же «героическом», что жило в его душе, на той же суворовской простоте, близости к войскам и способности разделять с ними труды и лишения, что роднило Пепеляева со старшим товарищем по борьбе Каппелем. Г.К. Гинс пишет о Пепеляеве в восторженных тонах: «Каждый день генерал объезжал все свои полки, разговаривал, пел песни с солдатами (выделено нами. - авт.), и они его обожали» [31, С. 327].
Очень характерным образцом военной риторики этого белого военачальника является его приказ-обращение к мобилизованным «старым солдатам старой русской армии» № 114 от 22 марта 1919 г. по возглавляемому им 1-му Среднесибирскому армейскому корпусу.
«К вам, старые солдаты старой Русской армии, обращаю я свое братское слово. Вы вновь призваны к оружию для защиты нашей измученной кровавыми распрями Родины, и я уверен, что оружие в ваших руках не дрогнет при встрече с изменниками и врагами народа - большевиками, как не дрожало оно в ваших стальных руках, когда вы дрались с германцами и австрийцами...
Наша могучая славная Русская армия разрушилась не от снарядов и пуль вражеских, ее разрушили коварные речи изменников, и наши
храбрые честные солдаты, удивлявшие весь мир своим героизмом, бросая оружие и орудия, разбежавшись по домам. Враг нагло торжествовал. Россия, великая Святая Русь, лежала под его ногами, в крови, угнетенная, бессильная...
Но в далекой Сибири нашлись люди, которые не смогли пережить позора Родины. Эти храбрецы восстали и, свергнув власть изменников, пошли освобождать весь народ. К незначительным отрядам храбрецов офицеров и боевых солдат стали присоединяться многие граждане. Образовалась добровольческая армия, которая вместе с чехословаками освободила всю Сибирь...
Нас было мало, но Сибирская армия взяла верх, победила не числом, а своею храбростью, готовностью каждого офицера и солдата умереть, но освободить Россию и сделать ее Великой и свободной. Везде народ, освобожденный нами, благодарил Бога и молился за своих избавителей - народ брался за оружие и шел с сибиряками отстаивать свои семьи, свое достояние, веру, честь, свободу, славу России. Сибирская армия росла, крепла и ломила все преграды на своем пути...
Теперь призваны все старые солдаты Славной Сибири. Часть из вас пришла в наш доблестный 1-й Среднесибирский корпус. Я верю, что вы покроете новой славой ваши храбрые полки. Внесете в полки наши еще больше доблести, мощи и беззаветной храбрости, которой весь Мир удивлял Сибирский Стрелок. Я глубоко верю - с вашей помощью мы сломим скоро врага и дадим измученной Родине нашей мир, покой и порядок, и русский народ сделается Свободным, Сильным и Великим народом. Так с Богом же, братья, за веру, за честь, за славу и счастье Великой России будем бороться до конца» [38, С. 247-248].
Перед нами прекрасный образец командирской вдохновляющей речи, проникнутый высоким героическим духом. Обилие чисто «военных» эпитетов «славный», «доблестный», «стальной», особенно последний, излюбленный обеими враждующими сторонами, как белыми, так и красными, есть непременный признак употребления героического пафоса в военной риторике.
Примечательно как бережно и талантливо подошел оратор к освещению «тонкого» вопроса о разложении и позорной стихийной мобилизации в конце Великой войны императорской армии, родство со славными победными традициями которой он стремился внедрить в сознание слушателей. Здесь очень пригодился использованный впоследствии германским фельдмаршалом П. фон Гинденбургом тезис о «предательском ударе ножом в спину» армии, позволявший сохранить воинскую честь солдатам и офицерам. Приказ представляет собой один сплошной панегирик доблести Сибирской армии.
Обращает внимание то же учащение употребления в речи концептов религиозной тематики, что и в «манифесте» Верховного правителя. О святой Руси не вспоминали в Белом движении очень долго. Создается впечатление, что официальная военная риторика колчаковцев всеми силами старалась возродить в умах солдат ощущение незыблемости «старого порядка», который был только досадным образом поколеблен пресловутыми «изменниками», но не низвергнут бесповоротно. Вольно или невольно, но сам Александр Васильевич Колчак воспроизводил манеру государственного правления, принятую императором Николаем Александровичем. Его явное благоволение к военным, частые выезды на фронты, предпочтение походной обстановки кропотливой государственной работе по организации тыла воюющей армии - все это было словно списано с покойного государя. Причем списано, к сожалению, с теми же ошибками.
Еще в 1924 г. Ф. Михайлов точно подметил лексические и синтаксические особенности колчаковских документов: «... полное сходство Колчака с самодержцем... укрепляется. По его «повелению» министры слушают дела. Он чертит на журналах совета министров «согласен», наподобие бывших царей. Во всех документах слова «верховный правитель» начинают писаться сплошь прописными буквами, как писались при самодержавии слова «государь император». Он дает «рескрипт»,.. под которым точь-в-точь, как какой-нибудь Александр или Николай Романов подписывает: «дан 23 ноября 1919 г.». В телеграмме от 17 декабря 1919 г. он говорит о своих «прерогативах верховной власти». В полученной 19 декабря 1919 г. телеграмме сообщается, что «на доложенной копии собственной верховного правителя рукою начертано «утверждаю» [92, С. 151-152]. Эти особенности находят отражение и в военной риторике адмирала, усиливаясь к концу его недолгого правления.
Одним из главных недостатков адмирала Колчака как «сухопутного моряка» было его полное непонимание психологии солдата и неумение говорить с ним. Офицеры флота, составлявшие касту из каст в императорской России, даже в лучшие времена были совершенно оторваны от нужд матросского кубрика, «были лицами, наблюдающими или даже, правильней, интересующимися, как идет работа и жизнь корабля». За организацию повседневной служебной деятельности, непосредственно связанную с общением с командой, на Императорском флоте традиционно отвечал класс кондукторов, вызывавший, кстати, самую ожесточенную ненависть матросов, поскольку «в смысле обыденной жизни матроса являлся первым его душителем» [99, С. 86]. Здесь и надо искать объяснение часто возникавшей за время правления Колчака парадоксальной ситуации, описанной его современниками: «Адмирал рвется к народу, к солдатам, а когда видит их, не знает, что им сказать» [31, С. 523].
Дневник ген. А.П. Будберга рисует такую картину встречи адмирала с войсками на фронте: «При посещении ижевцев[30]впервые видел адмирала перед войсками; впечатления большого начальника он произвести не может; говорить с солдатами он не умеет, стесняется, голос глухой, неотчетливый, фразы слишком ученые, интеллигентные, плохо понятные даже для современного офицерства. Говорил он на тему, что он такой же солдат, как и все остальные, и что лично для себя он ничего не ищет, а старается выполнить свой долг перед Россией. Он роздал много наград, произвел десятки офицеров и солдат в следующие и офицерские чины. Привез целый транспорт разных подарков, но сильного впечатления не произвел. Он не создан для таких парадных встреч; вместе с тем я уверен, что если бы он объехал стоянки частей, посидел бы с солдатами, запросто пообедал, удовлетворил бы несложные вопросы и просьбы. То впечатление бы осталось глубокое и полезное» [43, С. 307]. Начальник штаба ижевцев А.Г. Ефимов вообще заметил, что адмирал «старался объяснить цель борьбы с большевиками, хотел что-то сказать о положении рабочих, но смешался и смутился» [25, С. 472]. Сердобольные солдаты, видя такой конфуз Верховного Правителя «постарались выручить адмирала»: «Не надо говорить», «Мы вам верим»» - слышались голоса из строя. Неизвестно что в этом случае хуже для горе-оратора: молчание массы или такие вот утешительные реплики.
Копировать манеру великого Наполеона награждать отличившихся прямо на поле недавней битвы можно только тогда, когда войска уже находятся под обаянием личности победоносного полководца. В противном случае это эпигонство обращается в жалкий фарс и заигрывание.
Будберг прав: «заезжему» полководцу на худой конец лучше играть роль «значительного лица», поражать воображение солдата блеском орденов и погон и пышностью свиты, давая почувствовать цену снисхождения небожителя до массы. Адмиралу полезно было бы помнить рекомендацию М.В. Ломоносова из его «Краткого руководства к красноречию» (1810 г.): «...дородство и осанковатый вид приличны, если слово перед народом говорить должно...» [111, С. 3]. Простой сюртук Наполеона всегда представал в окружении феерических мундиров его маршалов и генералов. Но если уж «идти в народ», то надо делать это так, чтобы народ не встречал задушевные излияния начальника, замерев в строю, а мог бы и перекинуться с ним хотя бы парой слов. Вот тут можно и угостить папиросой, и самому «покурить с рабочими». Для создания атмосферы близости к солдату абсолютно необходим диалог с ним, поскольку без диалога нет равноправия в общении. И здесь примером может служить хотя бы знаменитый «итальянский суп» А.В. Суворова.
В речевой манере Верховного Правителя мы видим типичный пример нарушения основного закона риторики: всякий род ораторской речи есть единство пафоса, этоса и логоса. Неумение адмирала реализовать свои ораторские намерения с элементарным учетом условий речевой ситуации производило на колчаковских солдат странное впечатление, что приезжал-де «какой-то аглицкий адмирал Кильчак (!), должно быть из новых орателей (!), и раздавал папиросы».
Как говорит пословица: «Гром не грянет - мужик не перекрестится». Креститься сибирские государственные мужи начали примерно с конца мая 1919 г., когда положение на фронте явственно покачнулось. Пришлось вспомнить о том, что в свое время строго запрещал приказ адмирала за № 44. Недостаток боевой силы принялись старательно компенсировать политической пропагандой. При этом быстро «обнаружилось» слабое место всех без исключения пропагандистских материалов белых, в какой бы части России не велись ими боевые действия: недостаток позитивных ценностей, во имя которых велась борьба. «Трудно было внедрить в сознание массы задачи белой власти, так как сама власть не всегда одинаково о них говорила», - признавал ген. П.П. Петров, описывая ситуацию, сложившуюся еще зимой 1919 года [25, С. 22]. Активность красных агитаторов, проникавших в расположение войск, не всегда могла быть исправлена усилиями командования, необученного элементарным навыкам ведения контрпропаганды. Исправлению такого нетерпимого положения дел служил приказ Верховного Правителя № 170, вышедший только безнадежно поздно - 26 июля 1919 года.
«Ко мне поступают сведения, что во многих частях до настоящего времени остаются неизвестными цели и задачи, во имя которых я веду и буду вести с большевиками войну (выделено нами. - авт.) до полной победы. Отношу это явление прежде всего на крайне неудовлетворительную постановку дела осведомления частей на фронте.
ПОВЕЛЕВАЮ объявить во всех частях настоящий приказ с возложением ответственности начальников за невыполнения этого положения.
Мы ведем борьбу за Русское Национальное дело — дело восстановления нашей Родины, как свободного, единого и независимого государства.
Мы ведем борьбу за право самого народа, путем свободных выборов и голосования в Учредительном Национальном Собрании, определить свою судьбу в устройстве государственной власти и в удовлетворении потребностей земледельцев в земле и рабочих условиями и обстановкой труда.
Чуждые религиозной нетерпимости - мы ведем борьбу за то, чтобы никто не смел посягать на наши древние и чтимые народом святыни и нашу веру.
Наша Родина стоит перед потерей государственной и национальной самостоятельности и разделом. Большевики, обещавшие народу мир, хлеб и свободу, дали ему братоубийственную войну, голод и гнет неограниченной власти кучки людей, лишенных Родины, веры и чести.
Мы ведем борьбу за то, чтобы их уничтожить. Только победа может дать родине мир и спокойствие - и с ними Национальное Учредительное Собрание, ибо нельзя жертвующим за возрождение отечества своею жизнью и кровью отказать в участии в нем, а принять участие в строительстве государственном они смогут только тогда, когда позорное пятно большевизма будет стерто с лица Русской Земли.
Если это не удастся, то не только народные чаяния не получат осуществления, но наступит роковой час, когда нашей судьбой станут распоряжаться другие. Построить государство, решить земельный и рабочий вопрос может только сам свободный, победивший большевизм русский народ, и за его право определить самому свою судьбу мы ведем и будем вести до победы настоящую борьбу. Будьте же тверды и непреклонны в боевой работе за свое право и существование»[31].
Приказ этот очень важен и интересен. Нетрудно заметить, что все позитивное содержание борьбы адмирала Колчака и его войск укладывалось в трехчленную формулу «За Отечество, Народ и Веру!» (в том порядке, в каком они приведены в тексте приказа). Можно сказать, что руководствуясь именно этим лозунгом, хоть и не всегда заявленным так ясно, велась борьба под белыми знаменами на всей территории России. Такая перелицовка монархического «За Веру, Царя и Отечество!» точно отражает существо происходивших, начиная с Февральской революции, мировоззренческих сдвигов в российском общественном сознании.
К сожалению, приказ явно опоздал. Старорежимно-высокомерное пренебрежение политической пропагандой, демонстрируемое верховной властью в ноябре 1918 г., попытки опираться на вооруженную силу, практически не прикладывая усилий к делу ее воспитания, привело летом 1919 г. к развалу армии и деморализации тыла.
Все вместе взятое: и бездарно поставленная военно-политическая пропаганда, и неумение адмирала говорить с армией и народом печально сказались на судьбе «Колчаковии», когда военное счастье стало окончательно изменять ее армии. Перед лицом красных войск, стучавшихся в ворота «столицы Сибири», Верховный правитель в конце июля 1919 г. разразился паническим приказом, который, для пущей убедительности распорядился печатать в омских газетах на протяжении недели (!).
«Солдаты и крестьяне! Всех вас зову я на общее дело. Солдаты должны рассеять те банды богоотступников, которые защищают гибельное для русских самодержавие народных комиссаров. Крестьяне должны мешать продвижению большевиков и помогать нашей армии, идущей спасать наш умирающий народ. Все вы должны свергнуть власть Советов, давших народу голод, войну, нищету и позор.
Спешите! Уничтожив самодержавие большевиков-комиссаров, вы, крестьяне и солдаты, тотчас же начнете выборы в Учредительное Собрание. Я вам обещал это перед лицом России и целого света. Порядок выборов в Учредительное Собрание уже выработан, но война, которую ведут комиссары с армиями, спасающими родину, мешает всем нам избрать хозяина Русской земли, навсегда наладить нашу жизнь так, как решит сам народ.
Поднимайтесь же все крестьяне, которых вели на защиту родины к победе Пожарский, Суворов и Кутузов, горожане, рабочие и купцы, которых в смутное время поднял Минин. Я зову вас во имя России, во имя русского народа.
Вперед, на народных комиссаров! К Учредительному Собранию! К спасению России, к ее величию, богатству, счастью, славе! Все подымайтесь! Все вперед!» [97, С. 134-135].
Вся солидная значимость ценностей государственно-патриотического пафоса, так велеречиво пропагандируемая в ноябрьском 1918 г. «манифесте», исчезла, как будто никогда и не звучала в общественной речи колчаковского «национального» государства, объединившего под трехцветным флагом территорию Белой России.
В ход пошли эсеровские лозунги, высокомерно отвергаемые в период успехов. Даже «скомпрометировавшее себя» Учредительное собрание, которое адмирал на самом деле не только не обещал восстановить, но даже чурался самого его имени, планируя обзавестись, очевидно, по образцу союзной Франции Национальным Собранием. Призывы бороться против самодержавия «большевиков-комиссаров» также оперируют перефразированным эсеровским термином «комиссародержа- вие». Кстати то, как старательно адмирал открещивался от «волка» самодержавия, невольно наводит на мысль о высовывающихся, как их не прячь, ушах.
Читая приказ, понимаешь, почему М.К. Дитерихс полагал, что у адмирала к тому времени развился прогрессивный паралич. Бедный диктатор, хватаясь за соломинку агитации, и не заметил, наверное, что в своем приказе-прокламации он фактически копировал стиль своего злейшего врага... тов. Троцкого. Правда, Троцкий не обещал «перед лицом России и всего света», но ручался «перед лицом всей Красной армии» (приказ предреввоенсовета и наркомвоенмора №18, июнь 1918 г.). Цепочка лозунгов-призывов, венчающих основной текст, также повторяла широко распространенное композиционное строение листовок РСДРП/ВКП(б), использовавшееся еще с дореволюционных времен. А что касается энергичного «Все подымайтесь! Все вперед!» то это практически калька с призыва Троцкого «Все как один - вперед!» (приказ №100, май 1919 г.). Да и таскание за поездом Верховного Правителя нескольких вагонов с подарками для солдат также наводит на мысль о заимствовании пропагандистского стиля у красного вождя.
И все: солдаты, крестьяне - всегда были у Колчака должны, должны, должны... И ни слова о том, что же должна будет дать им Великая, Сильная, Свободная Родина, кроме якобы долгожданного и чаемого всем народом «хозяина» земли Русской.
Переход к социальному пафосу в военной риторике «Колчаковии» ясно свидетельствовал об агонии белого государства на Востоке России. Падение Колчака стало символом окончательного уничтожения идеи восстановления «старого порядка» на территории бывшей Российской империи. Теперь даже самые отъявленные враги советской власти вынуждены были принимать во внимание необратимость произошедших в российском обществе перемен. 
<< | >>
Источник: Зверев С. Э.. Военная риторика Новейшего времени. Гражданская война в России.. 2012

Еще по теме Комуч, «Учредилка» и А.В. Колчак:

  1. Павел Зырянов. Адмирал Колчак, верховный правитель России Жизнь замечательных людей, 2006
  2. ПИСЬМО В. И. ЛЕНИНА К РАБОЧИМ И КРЕСТЬЯНАМ ПО ПОВОДУ ПОБЕДЫ НАД КОЛЧАКОМ 24 августа 1919 г.
  3. ИЗ ПРИКАЗА ПО ОТДЕЛЬНОЙ ПРИВОЛЖСКОЙ ТАТАРСКОЙ СТРЕЛКОВОЙ БРИГАДЕ О РАЗВИТИИ НАСТУПЛЕНИЯ ПО ЛИКВИДАЦИИ ОСТАТКОВ ЮЖНОЙ АРМИИ КОЛЧАКА 10 сентября 1919 г.
  4. № 197 ВОЗЗВАНИЕ СИБРЕВКОМА И РЕВВОЕНСОВЕТА V АРМИИ К РАБОЧИМ, КРЕСТЬЯНАМ И ТРУДОВЫМ КАЗАКАМ О РАЗГРОМЕ АРМИИ КОЛЧАКА В ПЕТРОПАВЛОВСКО-ОМСКОЙ ОПЕРАЦИИ190 Омск 23 ноября 1919 г
  5. № 2 РАДИОГРАММА КОМАНДУЮЩЕГО ТУРКФРОНТОМ М. В. ФРУНЗЕ ГЛАВКОМУ ВОЙСК ТУРКЕСТАНА ОБ ОПЕРАЦИИ I АРМИИ ПО РАЗГРОМУ ЮЖНОЙ АРМИИ КОЛЧАКА 30 августа 1919 г.
  6. 2. Ход и результаты противоборства
  7. 4.1. СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ СООРУЖЕНИЯ ТУРКСИБА
  8. Накануне решающих сражений
  9. Вопрос 60. Гражданская война в России (1917 - 1922)
  10. Начало фронтального периода гражданской войны
  11. № 55 ПОСТАНОВЛЕНИЕ СОВЕТА РАБОЧЕ-КРЕСТЬЯНСКОЙ ОБОРОНЫ О ЗАСЛУГАХ I АРМИИ ТУРКЕСТАНСКОГО ФРОНТА В СОЕДИНЕНИИ СОВЕТСКОЙ РОССИИ С ТУРКЕСТАНОМ 1 октября 1919 г.
  12. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА. ПОЛИТИКА "ВОЕННОГО КОММУНИЗМА”
  13. № 192 ПРИКАЗ НАЧАЛЬНИКА БОЕВОГО УЧАСТКА КУСТАНАЙСКОГО УЕЗДА О МОБИЛИЗАЦИИ НАСЕЛЕНИЯ ДЛЯ УЧАСТИЯ В ПОСТРОЙКЕ ТЕЛЕГРАФНОЙ ЛИНИИ 4 ноября 1919 г.
  14. Библиографирование и собирание газетной прессы
  15. Война Февраля с Октябрем
  16. № 61 СООБЩЕНИЕ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ОТДЕЛА ПРОДКОМИТЕТА ТУРКЕСТАНСКОГО ФРОНТА СОВНАРКОМУ И ЦК РКП(б) ОБ ОРГАНИЗАЦИИ ТРАНСПОРТНЫХ ЭКСПЕДИЦИЙ ДЛЯ ПОДВОЗКИ ДРОВ И ХЛЕБА 9 октября 1919 г
  17. № 177 ПРИКАЗ РЕВВОЕНСОВЕТА V АРМИИ КОМАНДИРУ ОТДЕЛЬНОЙ СТЕПНОЙ БРИГАДЫ ОБ ОБЪЕДИНЕНИИ ПАРТИЗАНСКИХ ОТРЯДОВ КУСТАНАИСКОГО УЕЗДА С РЕГУЛЯРНЫМИ ЧАСТЯМИ КРАСНОЙ АРМИИ* Кустанай 12 октября 1919 г
  18. № 183 ЗАПИСКА НАЧАЛЬНИКА ШТАБА V АРМИИ НАЧДИВАМ 35 И 54, НАЧАРМУ V ОБ ОРГАНИЗАЦИИ УКРЕПЛЕННЫХ РАЙОНОВ НА ОСВОБОЖДЕННОЙ ТЕРРИТОРИИ СЕВЕРО-ВОСТОЧНОГО КАЗАХСТАНА Челябинск 24 октября 1919 г.