<<
>>

Крестоносец XX века М.К. Дитерихс


Фамилия Дитерихсов, происходившая от старинного рыцарского рода Священной Римской империи Дитрихштейнов, была не менее известной в военных кругах, чем фамилия Врангелей. Образование, полученное российским наследником австрийских рыцарей Михаилом Константиновичем Дитерихсом (1874 - 1937) в Пажеском корпусе, по всей
видимости, укрепило в нем фамильные черты: религиозность, твердость и стойкость в отстаивании идеалов, ярко проявившиеся в годы Великой Российской смуты.

Пажеский корпус, основанный Павлом I, располагался в помещениях дворца графа Воронцова, превращенного императором в капитул Мальтийского ордена. Михаил Дитерихс рос и воспитывался под девизом мальтийских рыцарей: «Ты будешь, тверд, как сталь, и чист, как золото», выгравированных на нагрудном знаке об окончании корпуса. Каждому поступившему пажу выдавалось Евангелие и текст заветов рыцарей ордена св. Иоанна Иерусалимского: «Ты будешь верен всему тому, чему учит Церковь, ты будешь охранять ее; ты будешь относиться с уважением к слабому и сделаешься его защитником; ты будешь любить страну, в которой родился; ты не отступишь перед врагом; ты будешь вести с неверными беспощадную войну; ты не будешь лгать и останешься верным данному слову; ты будешь щедр и всем благотворить; ты будешь везде и повсюду поборником справедливости и добра против несправедливости и зла». Пажи сызмальства были приближены ко Двору и участвовали в дворцовых церемониях, получая возможность близко лицезреть Императора и членов Царствующего Дома.
Блеск и роскошь придворной жизни, отсвет которой падал на пажей, не могли, конечно, не вспоминаться подпоручиком Дитерихсом, выпущенным в 1894 г. из самого привилегированного военного учебного заведения Империи, в самый отдаленный ее уголок - Туркестан. Сказать, чтобы это была «забытая Богом провинция, все же нельзя: люди со связями и известной оборотистостью могли сделать в генерал-губернаторстве блистательные карьеры. Но человеку, который и в Пажеский корпус-то поступил, благодаря «заслугам» своего дяди Ф.К. Дитерихса, бывшего в то время директором корпуса, таких возможностей, очевидно, не было. Итогом годичного (вместо положенных трех лет «цензовых») служения Родине в Туркестане стало решение молодого офицера пробираться с негостеприимной окраины поближе к столице. В этом ему несомненно должно было помочь близкое знакомство с дочерью военного губернатора Ферганской области ген.-лейт. А.Н. Повало-Швейковского Марии Александровной, брак с которой М.К. Дитерихс заключил сразу же после поступления в академию осенью 1897 года.
Учеба М.К. Дитерихса в Николаевской военной академии (1897 - 1900) познакомила бывшего пажа «со всеми тонкостями военной теории», как пишет В.Ж. Цветков. Мы бы только не стали восхищаться особыми способностями нашего героя, на том только основании, что «однокашниками Дитерихса по Академии были отнюдь не вчерашние выпускники, молодые офицеры, а, как правило, те, кто имел солидный служебный стаж, достигшие чинов капитана или подполковника», поскольку в это же самое время, как мы помним, в академии учился и поручик Деникин. Склонность к «военной теории», видимо, и предопределила впоследствии службу Михаила Константиновича преимущественно на все тех же штабных должностях, что и его однокашника Деникина.

Русско-японская война стала для Дитерихса школой отступления, в котором он впоследствии блистательно отличался, командуя войсками Восточного фронта у адм. Колчака. Пока же капитан Дитерихс отступал, собирая обильный урожай государевых наград, с войсками 17-го армейского корпуса под Ляояном и Мукденом. Вершиной полководческой карьеры Дитерихса в этот период стал эпизод, когда «в ответственный период отхода от Мукдена, не поддаваясь панике и хаосу, он смог организовать планомерный отход с позиций отступающих частей».
Штабная служба М.К. Дитерихса продолжилась и после окончания войны на вполне приличных местах в европейской части России: Московском, Одесском и Киевском военных округах. Не стала исключением в этой традиции и начавшаяся Великая война, в которой служебная карьера М.К. Дитерихса удивительно напоминает «восхождение» его в некотором смысле антипода А.И. Деникина. Только служба Михаила Константиновича по генерал-квартирмейстерской части успешно продолжалась вплоть до 1916 года. Что послужило основанием для его перевода 25 мая 1916 г. с должности генерал-квартирмейстера Юго-Западного фронта на фактически первую его строевую должность командира 2-й русской Особой бригады на Салоникский фронт - сказать трудно. Вполне возможно, что это был расчетливый ход искушенного службиста А.А. Брусилова, не желавшего делиться славой удавшегося Луцкого прорыва (начавшегося 22 мая 1916 г.) с человеком, принимавшим непосредственное участие в разработке планов операции. Нельзя сбрасывать со счетов и возможное желание самого М.К. Дитерихса пополнить свой «иконостас» орденов экзотическими союзническими (что ему, кстати, с успехом удалось и впоследствии в годы Гражданской войны сильно помогло). Не стоит забывать как то, что должность командира отдельной бригады вполне могла обернуться генерал-лейтенантской должностью командира дивизии, так и то, что Салоникский фронт не входил в число самых беспокойных фронтов Первой мировой: сражаться союзникам приходилось все же не против

немцев, а против болгар. С любой точки зрения новое назначение Михаила Константиновича было во всех отношениях удачным продолжением его карьеры.
Как видим, дореволюционная служебная деятельность М.К. Дите- рихса протекала вполне благополучно, ничем, в сущности, не отличаясь от многочисленных карьер штабных генералов русской армии того времени. Нет решительно ничего такого, что указывало бы на особую религиозность генерал-майора Дитерихса или даже, как писали впоследствии, его склонность к мистицизму. Впрочем, ничего из ряда вон выходящего даже в мистицизме Дитерихса не было бы. Мистицизм был явлением достаточно распространенным в высших эшелонах русского общества накануне революции. Примером тому может служить хотя бы бывший начальник М.К. Дитерихса по Юго-Западному фронту А.А. Брусилов. Алексей Алексеевич же характеризовал своего генерал- квартирмейстера достаточно сдержанно: как «человека очень способного и отлично знающего свое дело» [17, С. 176]. Никак не выделяется и военная риторика М.К. Дитерихса в этот период. Например, его приказ №51 от 12 марта 1917 г. по 2-й Особой бригаде после обнародования текстов манифеста об отречении имп. Николая II и обращения к народу вел. князя Михаила Николаевича в п.2 содержал обращение командира бригады к солдатам и офицерам.
«Воины вверенной мне дорогой 2-й Особой пехотной бригады. Прежде всего, осени себя крестным знамением, и каждый в своем сердце, помолись Богу: «Боже милостивый, Боже Всевидящий, даруй нашему Верховному главнокомандующему великому князю Николаю Николаевичу победу и одоление над супостатом, а народу нашему, укрепив в вере в Тебя, даруй мудрость, спокойствие и единение, да выйти на верные пути истинного блага и величия Родине». Вы же, мои доблестные молодцы офицеры и солдаты 2-й Особой пехотной бригады, должны проникнуться еще большим сознанием необходимости полной победы над нашим врагом во что бы то ни стало. Мы должны победой обеспечить нашу Родину за все те жертвы, которые она принесла за все те жертвы, которые она принесла во в эти тяжелые дни войны. Мы должны победой обеспечить нашему народу, нашим семьям, детям и внукам дальнейшую спокойную жизнь на долгие годы. Мы все много претерпели за эти годы; много наших братьев уже легло смертью славной за наше правое дело, за целость и жизнь своих ближних... Но надо еще больше претерпеть, надо еще больше развить силы, воли и единения, чтобы достигнуть же

ланной победы, желанного конца, желанного возвращения на родину. Помни, славный воин, что только «претерпевший до конца - спасен будет» [29, С. 160-161].
Молитва, вкрапленная в текст приказа, не была чем-то чужеродным для этого жанра служебного документа, в условиях господства в русской армии религиозного пафоса в период Первой мировой войны (см. «Военная риторика Нового времени»). Больше всего обилием «должны» и призывами «претерпеть» приказ напоминает речь дремуче-старорежимного казачьего генерала из романа М.А. Шолохова «Тихий Дон».
Не очень укладывается в образ духоносного «рыцаря-крестоносца», под которым Дитерихс фигурирует в современной истории Гражданской войны, и явное стремление генерала строить карьеру, опираясь на связи и даже матримониальные отношения. Здесь мы скорее имеем дело со своеобразным преломлением его личности в религиозном сознании некоторых современных историков.
Так, в наиболее полном и интересном труде о М.К. Дитерихсе, принадлежащем перу В.Ж. Цветкова, читаем: «Во время войны (Русско- японской. - авт.) произошло еще одно крупное событие в его жизни. Дитерихс был удостоен Высокой Чести стать Восприемником от купели долгожданного Наследника Российского престола Алексея Николаевича Романова. Бывшему пажу такая награда казалась сопряженной с неким Божественным Провидением, ведь он становился фактически «крестником» Цесаревича, человеком, ответственным за его судьбу. Это означало акт особого значения - стать, может быть, одним из самых близких к Царской Семье людей. Ведь теперь между ними возникла некая неуловимая Божественная связь...» [29, С. 18].
Если избавиться от обилия прописных букв и некоторого недоумения каким образом простой капитан, к тому находящийся на фронте, мог оказаться одним из восприемников цесаревича, в круг которых входили коронованные особы и члены Императорской фамилии, то становится ясным, что речь идет о телеграмме императора Николая II командующему Маньчжурской армией от 11 августа 1904 года. В ней император писал: «Ее Величество и Я, в душевном помышлении о наших доблестных войсках и моряках на Дальнем Востоке, в сердце молитвенно призывали их быть восприемниками новокрещаемого Цесаревича (выделено нами. - авт.). Да сохранится у Него на всю жизнь особая духовная связь со всеми теми дорогими для Нас и для всей России от высших начальников до солдата и матроса, которые свою горячую любовь к Родине и Государю выразили самоотверженным подвигом, полным лишений, страданий и смертельных опасностей». Если буквально следовать смыслу телеграммы, то приходится признать, что гвардейский карательный отряд, наводивший годом позже порядок вдоль Транссибирской магистрали, расстрелял несколько десятков других «восприемников» цесаревича Алексея.
Женитьба Дитерихса на М.А. Повало-Швейковской помимо помощи при поступлении в академию, конечно, обеспечила бы Михаила Константиновича в дальнейшем таким тестем, за которым его военная карьера развивалась бы без особого труда. Но вот беда: всего через год после счастливой свадьбы в Ферганской области вспыхнул кровавый Андижанский мятеж, виновным в недостаточно оперативном подавлении которого был признан ген.-лейт. А.Н. Повало-Швейковский, в наказание отставленный от службы с выговором от самого императора. О поддержке с этой стороны Дитерихсу, естественно, приходилось забыть, тем более, что сам генерал прожил после такого позора не более пяти лет.
Не очень соответствует образу рыцаря и развод М.К. Дитерихса с супругой, имевшей к тому времени от него двоих детей, и повторная женитьба в 1916 г. на С.Э. Бредовой, которая была моложе его на 11 лет. Исследование обстоятельств расторжения церковного брака М.К. Дитерихса никоим образом не входит в задачу нашего исследования, однако надо признать, что основания к тому должны были быть очень серьезны, достаточно вспомнить коллизии знаменитого романа «Анна Каренина». Женитьба же на Софье Эмильевне позволяла Михаилу Константиновичу породниться с хорошей военной «генеральской» семьей обрусевших немцев-лютеран, что в условиях известного «немецкого засилья» в высшей русской военной иерархии могло послужить неплохим трамплином для его дальнейшей карьеры.
Не менее странно для ярого монархиста, каковым М.К. Дитерихс предстает на страницах своих книг, политических завещаний, выступлений эмигрантской поры и из трудов современных историков, было и взвешенное решение генерала присягнуть Временному Правительству. Мало того, генерал-лейтенантские погоны и должность генерал- квартирмейстера Ставки он получил в сентябре 1917 г. от того же демократического правительства фактически за... неучастие в корниловском мятеже. В октябре во время ликвидации Ставки большевиком Н.Г. Крыленко и расправы над последним Верховным главнокомандующим Русской армии ген.-лейт. Н.Н. Духониным[38] М.К. Дитерихс укрывался во французской миссии Красного Креста[39] (вот когда пригодились генералу ордена союзной державы, полученные им на Салоникском фронте). В дальнейшем путь убежденного монархиста привел его в Киев, где его судьба пересеклась с судьбой полупролетарского Чехословацкого корпуса, стремившегося, напомним, всего лишь вернуться на родину, а не приносить жертвы за восстановление русской монархии.
На первых порах не стремился приносить эти жертвы и М.К. Дитерихс. Если судить объективно, чехословаки были для генерала неплохим эскортом в его пути за границу, в союзную Францию, где для кавалера ордена Почетного Легиона, конечно, нашлось бы подобающее место в рядах армии, или, на худой конец, Иностранного легиона.
Читая мемуары А.П. Будберга о периоде, когда М.К Дитерихс был начальником штаба Чехословацкого корпуса и распоряжался в августе 1918 г. приемом иностранных войск во Владивостоке, трудно однозначно толковать его ответ на жалобу по поводу грабежа чехами русских складов. «И дальше будем поступать так же, - так передает ответ генерала Будберг, - у нас ничего нет, и взять нам неоткуда; русского же нам жалеть нечего» [43, С. 215]. Воспоминания ген. К.В. Сахарова, хорошо знавшего Дитерихса, об их встрече в Челябинске осенью 1918 г. также не наделяют личность Михаила Константиновича особой духоносно- стью. Сахаров писал: «Генерал постарел, осунулся, не было в его глазах прежней чистой твердости и уверенности» [25, С. 75]. Заметим, ни слова о религиозности или духовной экзальтированности.
Не дышит патриотизмом и рыцарственностью ответ генерала на предложение военного министра Уфимской Директории ген. В.Г. Болдырева примкнуть к российским антибольшевистским силам. «За время нашего совещания Дитерихс усиленно подчеркивал свою близость к чехам. Подчеркивание это было настолько ярким, что вызвало даже мой невольный вопрос: считает ли он себя русским генералом; на что Дитерихс ответил: «Я прежде всего чешский доброволец», - вспоминал Болдырев [16, С. 57]. Впрочем, трудно осуждать М.К. Дитерихса: эсеровская Директория, по сравнению с основательно устроенным Чехословацким корпусом, за спиной которого стояли власти солидной, буржуазной Франции, очевидно, показалась ему дурно поставленной «опереткой».
Директорию, однако, сменил Колчак. И тут Дитерихс оказался, надо понимать, перед непростым выбором: эвакуироваться ли с социалистами- чехами, оказавшись в роли безвестного генерала маленькой страны, с перспективой оказаться не у дел, поскольку война в Европе уже к тому времени закончилась, а бывшие заслуги, как известно, ценятся недорого, или постараться занять, пользуясь солидным штабистским опытом, достойное положение при «дворе» Верховного Правителя России.
В январе 1919 г. положение Колчака выглядело еще достаточно прочным, и он мог показаться Дитерихсу человеком, за которым, перефразируя Стивенсона, можно было уехать далеко. Выбор был сделан. Вот тогда Михаилу Константиновичу и было поручено заниматься делом, которое послужило, на наш взгляд, пусковым моментом кардинальной перестройки его сознания, и привело впоследствии к формированию глубоко религиозного мировоззрения.
Обстоятельства гибели царской семьи, к расследованию которых М.К. Дитерихс приступил согласно предписанию Верховного Правителя от 17 января 1919 г. действительно могли оказать на половину не лишенной немецкой сентиментальности натуры Михаила Константиновича сильное впечатление. Именно начиная с 1919 г. в мемуарах начинают встречаться указания на «повышенную» религиозность и даже мистицизм генерала. Весь этот затянувшийся биографический экскурс понадобился нам для того, чтобы понять, насколько справедливо связывать звучание религиозного пафоса в общественной речи «Колчаковии» с появлением М.К. Дитерихса в качестве главнокомандующего армиями Восточного фронта у Колчака в июле 1919 года.
В действительности отдельные фрагменты религиозного пафоса встречались в военной риторике белых в Сибири еще в январе-феврале 1919 года. «Бог помощь вам, воины славной Сибирской армии! Бог в помощь вам, борющимся за святое, правое дело! - читаем, например, в воззвании «К солдатам» омского коменданта, выпущенном в этот период. - ...Вас ждут замолкшие колокола оскверненных церквей. Пусть радостным звоном встретят они вашу победу над злом и насилием. СМЕЛО И ДРУЖНО ВПЕРЕД ЗА ВЕРУ И ЗЕМЛЮ РОДНУЮ!»[40]. В листовке, изданной духовенством 4-ой Уфимской стрелковой генерала Корнилова
дивизии, обращавшимся к пастве со словами «дорогой брат стрелок», наряду с обычными проповедническими нравственными мотивами звучали и призывы к борьбе за веру. «Веруй и ты, брат, в Бога, молись Ему и призывай Заступницу всех к помощи. Склоняй небеса молитвами своими. Будь Христолюбивым воином. Знай, что ты на правом пути, что ты ведешь войну с врагами веры своей, с гонителями Церкви православной, со страшными осквернителями святынь твоих, с людьми, гордо вызвавшими самого Господа - Творца в бой, с людьми, некогда предавшими Господа Христа за 30 сребреников, а теперь прельстивших наших братьев, русских, большим жалованьем, с людьми, приверженцами апокалипсического красного дракона - слугами Антихриста» (прил. 1.6).
Листовка эта, с выраженной боевой антисемитской направленностью, проникнутая апокалипсическими настроениями, датируется маем 1919 г., т.е. временем наибольшего напряжения сил белых, в связи с их «весенним наступлением». Наступление это, как известно, не достигло решительных результатов, зато обескровило[41] белые армии, что при ограниченности мобилизационной базы сибирских армий имело в дальнейшем для Белого дела на Востоке катастрофические последствия. После оставления в июне Перми и Кунгура, после потери в июле Екатеринбурга белые оказались перед серьезной проблемой: для продолжение борьбы на фронте незамедлительно требовались подкрепления. Решать эту проблему пришлось М.К. Дитерихсу, назначенному 1 июля 1919 г. сначала главнокомандующим Восточным фронтом, а после челябинской катастрофы
возглавившему 30 июля штаб Ставки Верховного Правителя и Верховного главнокомандующего.
Именно в это время мы видим как в военной риторике Михаила Константиновича находит отражение религиозное перерождение его личности. В приказе командующего Восточной группой армий № 5 от 15 июня 1919 г. встречаются следующие знаменательные строки: «Призываю всех объединиться в борьбе против общего врага. НАПОМИНАЮ, ЧТО

МЫ ВЕДЕМ НЕ ПОЛИТИЧЕСКУЮ БОРЬБУ, А РЕЛИГИОЗНУЮ. Не какие-либо политические платформы или кастовые, классовые начала заставляют нас проливать кровь наших отцов, братьев и сыновей. Мы боремся за поруганную и попранную веру наших отцов и дедов кучкою пришлых людей, чуждых вере в Бога, не признающих религии и соблазнивших наших братьев высокими словами свободы, а на деле создавших палочное, полицейское рабство. Мы боремся за воссоздание Единой Великой России могучей верой своих предков, и борьбу эту будем вести с неослабной энергией» [29, С. 259-260]. Заметно, что пропаганда целей борьбы в приказе звучит совершенно в унисон с приведенной выше прокламацией духовенства Уфимской дивизии. Вдохновляющая часть обрамляла официальную часть приказа, в которой требовалось провести «в срочном порядке» принудительную мобилизацию в полосе действия группы армий. На этом командующий, однако, не остановился.
Первая попытка «свести концы с концами», не прибегая к принудительной мобилизации, которая только снабжала Красную армию толпами превосходно одетых и обутых западными эмиссарами военнопленных, была предпринята в приказе главковостока Дитерихса № 7 от 22 июля 1919 г., в котором предписывалось брать на службу граждан, не подлежавших мобилизации, но выражавших желание сражаться с большевиками. Этот благой пример приказ рекомендовал всячески пропагандировать среди населения.
Мы уже видели в п. 1.3 как оживилась военно-политическая пропаганда в «Колчаковии» в конце июля 1919 года. Апеллировала она в основном к государственно-патриотическим чувствам народа, и эффективность ее, чего не мог не видеть М.К. Дитерихс, была не слишком высокой. Видимо, Михаил Константинович понимал, что омскую «благородную» публику, которую так нелестно характеризовал А.П. Будберг, никакими патриотическими воззваниями в окопы не загонишь. Крестьянская масса, как показывал опыт Комуча и Директории, к лозунгам борьбы за неведомую государственность, которая была так горазда веками выжимать пот из земледельцев, вообще относилась достаточно индифферентно, даже когда большевиков еще можно было клеймить предателями Родины и германскими наймитами. Героический пафос имел хождение в белой риторике только в уже сложившихся боевых частях, костяк которых составляли офицерские подразделения. Из всего сказанного следовал достаточно простой вывод: белый лидерам оставалось попытаться воздействовать на войска и население ценностями религиозного пафоса, который, напомним, преобладал в общественной речи России в течение столетия, в надежде, что впитанная с молоком матери религиозность людей не умерла вместе с отделением Церкви от государства.
Однако возникает вопрос: кто являлся автором идеи придать белой борьбе в августе 1919 г. характер крестового похода против большевиков? И здесь мы вынуждены признать, что однозначного ответа на него ожидать трудно. Нечто похожее, наверно, можно было наблюдать, когда решался вопрос, кто был первым партизаном Отечественной войны. Идея, что называется, «носилась в воздухе» и приписывать инициативу формирования получивших широкую известность христианских дружин Святого Креста и мусульманских отрядов Зеленого Знамени одному М.К. Дитерихсу вряд ли будет правильно.
Начать с того, что эмблему в виде православного восьмиконечного креста, исполненную из серебряного галуна (у офицеров, военных врачей и подпрапорщиков) или белой тесьмы (у прочих чинов) носили на левом рукаве бойцы добровольческих войск полк. П.Р. Бермондта (Авалова), сформированного в начале 1919 г. немцами из русских военнопленных и действовавшего на территории Прибалтики. Выбор такого рода отличия мог быть вызван тем, что солдаты и офицеры корпуса вынуждены были носить униформу германской армии. С крестоносным движением безобразная погромная «оперетка» Бермондта не имел абсолютно ничего общего; по воспоминаниям И.С. Коноплина-Горного, западные «крестоносцы» «в кровавые дни, на распутице, потерялись и ушли с верной дороги» [12, С. 178].
Четырехугольный равносторонний крест из белой тесьмы под угловым шевроном русских «национальных» цветов, введенный приказом командира корпуса полк. А.Ф. Дзерожинского 18 марта 1919 года, можно было встретить и у чинов Северного корпуса Северо-Западной армии ген. Н.Н. Юденича, [51, С. 28].
На Юге России, на съезде Союза русских национальных общин, проходившем 14 июля 1919 г. генералами Н.С. Батюшиным и А.Д. Нечволодо- вым высказывались идеи о необходимости формирования «специальных частей», по выражению В.Ж. Цветкова, которые «под знаменем Святого Животворящего Креста» должны были осуществить крестовый поход против «захватившего Россию инородческого, противного Богу интернационала». Эти идеи имели развитие: 24 августа на страницах издававшейся в Екатеринодаре газеты «Станичник» было опубликовано заявление Союза об организации «отряда особого назначения». Этот отряд должен был именоваться «Легионом Святейшего Патриарха Тихона» и стать первой боевой единицей в составе будущей «Гвардии Православной Руси» [193, С. 24]. В качестве знака отличия легионеров предполагалось установить ношение нагрудного креста черной эмали для нижних чинов и белой эмали для командного состава. Проектировалось даже введение особых воинских чинов по образцу принятому еще в... стрелецких полках.
Намерения эти, однако, не получили воплощения, поскольку руководство Союза совершило непростительную в глазах нетерпимого к какой- либо «самостийности» ген. Деникина ошибку, заявив о том, что «Гвардия Православной Руси» помимо главнокомандующего ВСЮР одновременно должна была подчиняться и своим «партийным» руководителям.
По воспоминаниям сразу двух участников Гражданской войны А.Г Ефимова и Н.А. Дорошина в Уральском казачьем войске еще весной- осенью 1918 г. был известен старик-старообрядец казак Кабаев, организовавший группу «крестоносцев» человек в 70, которые «бород не брили, табака не курили и нехороших слов в разговорах не употребляли», для борьбы с большевиками. Старик Кабаев, участвовавший еще в скобелев- ских походах, разъезжал по войскам с медным восьмиконечным крестом на груди и со старинной иконой Богоматери в руках, пел псалмы, учил нравственности казацкую молодежь и нередко ходил с ней в атаку. «С пением псалмов старики мчались в атаку на красных и увлекали за собой казаков!» - так живописал подвиги первых известных нам «крестоносцев» Н.А. Дорошин. Советские же историки сотворили из этого факта пропагандистский миф о том, что уральское командование вынуждено было «бросать в бой наспех сколоченные войска - так называемые «дружины Иисуса Христа», сформированные из стариков» [76, С. 360].
Более подробное и реалистичное описание старика Кабаева оставил А.Г. Ефимов, сам несколько раз встречавшийся и беседовавший с ним. В «крестоносце» не было ничего воинственного. «Его морщинистое серое лицо, окаймленное тоже серой седой бородой, на первый взгляд не представляло ничего особенного, и только серые глаза были интересны. В них светилась бесконечная доброта, любовь и наивность, но в них не было энергии и решительности вождя. И, глядя в эти глаза, я понял, что только его доброта, любовь и вера заставляют казаков верить ему и идти на смерть», - так передавал внешность первого русского «крестоносца» автор, в годы Гражданской войны хорунжий Уральского казачьего войска [25, С. 541].
Боевые подвиги Кабаева в изложении очевидца также выглядели скромно и неброско. Много говорит приведенный Ефимовым рассказ самого Кабаева об обстоятельствах его ранения во время наступления на Уральск: «...около него убили казака и как он выругал красных - «у, проклятые!» и сейчас же был ранен в ногу. Но он продолжал идти. Убило другого казака около него, и ему стало страшно; как только почувствовал он страх, так упал, раненый в другую ногу.
- Никогда не ругайся, сынок, и не бойся в бою, а иди с молитвою, и Господь сохранит тебя, - закончил он свой рассказ» [там же, С. 543].
Очевидно, что Кабаев и его крестоносный отряд (если такой и существовал на самом деле) лично не воевали; их деятельность ограничивалась проповедничеством, в сущности, аналогичным функциям войскового священства, о работе которого среди казаков-уральцев нет сведений. Старики-«крестоносцы», таким образом, всего лишь заполняли пробел в религиозно-нравственном воспитании казачества.
Как знать, не «агитацию» ли «крестоносцев» имел в виду М.В. Фрунзе, когда писал в приказе по войскам Туркестанского фронта № 63 от 25 января 1920 г., что «четыре раза наступавшие на Уральск части 4-й армии были вынуждены под влиянием агитации и, как следствия, разложения некоторых войсковых частей, отходить от границы области» [114, С. 187].
Вполне возможно, что о почине Кабаева и прочих «крестоносцев» было известно и в Сибири, все же уральские казаки и сибиряки составляли общий фронт борьбы с большевизмом. Однако в Сибири было то, чего не было у казаков, и без чего одиночный пример подвижнического военно-духовного служения был обречен быть достоянием народной молвы, восхищения, даже поклонения, но не подражания и массового практического использования. В Сибири была стройная организация церковной приходской жизни, возглавляемая к тому же очень энергичными архиереями Русской Православной церкви. Пример одного из таких церковных деятелей приводил ген. К.В. Сахаров.
«Архиепископ А. еще до мировой войны... выполнял большую работу по организации церковных приходов в своей епархии... И достиг многого. Он сумел сплотить около церкви людей разных положений, взглядов и даже политических убеждений своей проповедью истинной любви, своей неуклонной работой против ненависти. Он вызвал к жизни и деятельности лучшие силы в массах своей паствы. Отчасти потому-то так могуче и полно местные крестьяне откликнулись на борьбу за возрождение
России, оттого-то так разумны и сдержаны были рабочие всех заводов этого района и всего города. Влияние святителя А. распространилось даже на мусульман, на татарское и башкирское население; муллы шли к нему за советом и проводили в своих селах его организацию - приход около мечети» [25, С. 206].
Речь в воспоминаниях Сахарова, судя по всему, идет о преосвященном Анатолии (Каменском) в течение ряда лет (1914-1919), бывшем епископом Томским и Алтайским. В 1923 г. (год выхода книги Сахарова) владыка стал архиепископом Иркутским, о чем генерал, конечно, мог знать, но, чтобы не бросать тень на остававшегося на советской территории архиерея, предпочел немудреным образом зашифровать его имя. В пользу этой версии говорит и факт присутствия владыки Анатолия на Поместном Соборе 1918 г., где как раз обсуждались вопросы оживления приходской жизни, принимались решения, направленные на то, чтобы сделать приходы основными ячейками, в которых сосредоточивалась бы общественно-политическая жизнь в стране. В интервью «идейного вождя» крестоносного движения в Сибири проф. Д.В. Болдырева газете «Русское дело» (№7 от 12 октября 1919г.) отмечалось, что владыка стоял «во главе религиозного движения» в Томске и Новониколаевске[42] [29, С. 333].
Менее вероятно, что ген. Сахаров имел в виду епископа Уфимского Андрея (князя Ухтомского), который также принимал активное участие в антибольшевистской борьбе на территории Сибири. В пределах епархии владыки Андрея действительно проживала масса татар и башкир, и при Колчаке он проявил себя ярым антикоммунистом и даже входил в состав руководства ВВЦУ,[43] однако после поражения белых не признал власть Местоблюстителя Патриаршего Престола митрополита Сергия (Страгородского) и перешел (по некоторым сведениям) к старообрядцам, в связи с чем так и остался до конца жизни епископом. Впрочем, идеи епископа Андрея, очевидно, имели влияние на адмирала и М.К. Ди- терихса. В послании (23 августа 1919 г.) владыки на имя последнего читаем: «Нужно научиться свято жить, чтобы уметь свято умирать. Нам, православным русским патриотам, нужно столковаться, как устраивать свою дальнейшую жизнь, чтобы она была сколько-нибудь похожа на христианскую» [29, С. 321]. В предложении еп. Андрея собрать «обще
патриотический съезд православных приходских деятелей» нетрудно заметить ростки мысли о созыве Земского Собора, ставшего впоследствии любимой идеей М.К. Дитерихса, осуществить которую ему удалось, однако, только в 1922 году.
Существуют, таким образом, совершенно определенные указания на то, что оба архиерея активно участвовали в антибольшевистском движении в Сибири. Об этом свидетельствовал и К.В. Сахаров. С началом Гражданской войны на востоке России «...архиепископ А. весь обратился в порыв и еще больше отдался своей высокой миссии. Его идея была простая и великая... Он говорил: «Чем сильны большевики, чем они держатся? Во-первых, твердая, ни перед чем не останавливающаяся власть. Во-вторых, и это главное, они сумели организовать всюду, в городах и селах, худшие, самые преступные элементы народа. Масса же, всегда инертная и неорганизованная, идет в поводу этих разных советов комитетов бедноты. Раз мы собираемся строить разрушенную жизнь, нам необходимо идти тем же путем, но надо организовать народ у другого полюса, вокруг лучших людей каждого села и города, вокруг самых честных, нравственных и трудолюбивых. И ходить далеко не надо; таких русских людей много, всюду они есть, в каждом церковном приходе. Дайте только возможность» [25, С. 207].
Именно сплоченные угрозой оказаться под властью большевиков- богоборцев церковные приходы и стали базой для формирования «крестоносного» воинства в Сибири. Характерно, что все немногочисленные документы, дошедшие до наших дней, рисующие картину организации народного ополчения, подписаны священно- и церковнослужителями, а также немногими мирянами, очевидно членами приходских советов. Так, например, в «Иркутской летописи» читаем: «4 сентября[44] 1919 г. В Преображенской церкви состоялось собрание членов Союза православных христиан, обсудившее вопрос о помощи колчаковским воинам на фронте и в тылу. Председателем союза избран епископ Зосима» [74, С. 381]. Запись, датированная 16 октября, гласит: «В Михайло-Архангельской церкви под председательством протоиерея о. М. Фивейского состоялось общее собрание членов Союзов приходов, обсудившее вопросы формирования добровольческих отрядов Святого Креста для борьбы с большевиками и создания питательных пунктов для больных солдат колчаковской армии» [там же, С. 383]. На состоявшемся 4 декабря 1919 г.

собрании общественных организаций Иркутска - «приходских советов Союза православных христиан, Братства им. свт. Иннокентия, родительских комитетов, Торгово-промышленного союза, Партии народной свободы, Союза домовладельцев и других организаций» - религиозные организации играли, надо понимать, первую скрипку, поскольку «собрание открыл председатель Союза приходов М.М. Стразов, призвавший объединиться в Союз защиты веры и спасения Отечества против большевиков» [там же, С. 385].
Омские газеты, выходившие в августе-сентябре 1919 г., были буквально переполнены материалами, посвященными организации добровольческого движения в Сибири. Из наиболее экстравагантных надо выделить сообщение «Нашей газеты» от 6 сентября 1919 г. о предполагавшемся решении сибирских мусульман 7 сентября во время празднования праздника Курбан-Байрам объявить большевикам газават.
Таким образом, документы военной власти, исходившие, в основном, от наштаверха М.К Дитерихса, только облекали, так сказать, в законную форму народную инициативу. Об этом косвенно свидетельствовал он сам в распространенной 1 сентября 1919 г. в виде листовки телеграмме № 145, в которой говорилось: «В связи с отходом наших войск с Урала среди многих слоев беженцев и населения Сибири загорелся сильным пламенем лозунг - идти в ряды армии на защиту веры и земли. К ВЕРХОВНОМУ ПРАВИТЕЛЮ И ВЕРХОВНОМУ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕМУ стали поступать многочисленные заявления земских, городских, беженских, приходских, христианских, мусульманских и старообрядческих организаций (выделено нами. - авт.) о желательности широко поставить дело организации добровольческих дружин для оказания немедленной помощи и поддержки нашим войскам на фронте. Идя навстречу вылившемуся подъему патриотических чувств, ВЕРХОВНЫЙ ПРАВИТЕЛЬ И ВЕРХОВНЫЙ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ принимает на себя особое покровительство над делом формирования добровольческих дружин,., с привлечением к работе и упомянутых выше организаций»47
Несколько раньше, в августе 1919 г. появилось утвержденное начальником штаба Ставки Верховного главнокомандующего (а с конца июля одновременно и военным министром) ген. М.К. Дитерихсом оригинальное Положение о дружинах Святого Креста.

«1. Дружина Святого Креста есть воинская добровольческая часть, рота, батальон, борющаяся с большевиками, как с богоотступниками (выделено нами. - авт.), за веру и родину. Каждый вступающий в дружину Святого Креста, кроме обычной присяги, дает перед Крестом и Евангелием обет верности Христу и друг другу, и в знак служения делу Христову, налагает поверх платья восьмиконечный крест.
Примечание. Крест носится только в строю. Подчиняясь обычной воинской дисциплине, дружина Святого Креста, кроме того, следует особым правилам, исключающим пьянство, нечестивость, сквернословие, распущенность, притеснение мирных жителей и так далее. Нарушающие обет и правила подвергаются, кроме обычных дисциплинарных взысканий, исключению из дружин Св. Креста, а в особо тяжких случаях и отлучению от церкви, как предатели дела Христова. Каждая дружина Св. Креста, будучи воинской частью, есть в то же время и религиозное братство, имеющее своего Небесного Покровителя, имя которого носит (например, дружина Св. Гермогена, Св. Александра Невского, Св. Сергия Радонежского и так далее) и свои особые правила или братский устав, а все дружинники образуют единое братство Св. Креста. Все дружинники именуются братьями.
Примечание 1. При обращении солдат к офицерам допустимо слово «брат» присоединять к чину, например, «брат поручик», «брат капитан» и так далее. Примечание 2. Женщины, несущие службу при дружинах Св. Креста, именуются «сестрами». При соблюдении всей строгости воинской дисциплины между командным составом и солдатами дружины Св. Креста устанавливается на время похода полное равенство в пище, в удобстве, средствах передвижения и так далее. В дружину Св. Креста могут поступать лица всех христианских исповеданий.
Примечание. При дружинах Св. Креста могут существовать и нехристианские отряды (например, мусульмане), сражающиеся за веру в единого Бога, подчиняющиеся своим уставам. Дружины Св. Креста могут быть всех родов оружия, а равно могут быть соединяемы в более крупные части (дивизии, корпуса). В случае недостаточной численности для образования самостоятельной части (полка, дивизии и так далее), дружины Святого Креста

входят в состав других действующих полков, предпочтительно добровольческих, в виде отдельных рот или отдельных батальонов, но никоим образом не распределяются между ротами полка»48.
Документ свидетельствует об исключительной для Европейской России попытке создании войсковых частей антибольшевистской направленности, использовавших чисто средневековый принцип борьбы с противниками, как с врагами веры. Положение устанавливало принципы организации дружин Св. Креста, в сущности, по образцу рыцарских орденов, или, по крайней мере, ополчений времен Крестовых походов, особенно это относится к пункту, предусматривавшему отлучение от церкви за трусость и пороки. Всеобщее равенство членов дружин в бытовых условиях также напоминает монашеский устав. «Преимуществом» пользовались только при вступлении в дружины священно- и церковнослужители. Устав братства св. Гермогена, например, допускал прием мирян в общество и крестовую дружину по ходатайству не менее двух членов общества.
Несмотря на принятую Положением подчеркнуто невоенную форму обращения к начальнику (применялась она дружинниками или нет, подлинно неизвестно), дружины Св. Креста сражались на фронте храбро, хоть, по условиям обстановки и бросались в бой практически без всякого предварительного обучения военному делу. Любопытно, что эта форма обращения, возможно, и не была изобретена религиозным сознанием автора Положения, а просто скопирована с принятой формы в чехословацких частях ген. Р. Гайды. Да и вообще взываниями к братским чувствам русского народа, призывами прекратить проливать братскую кровь были переполнены все белые прокламации того времени.
К службе в дружинах привлекались помимо православных христиан Московского Патриархата и старообрядцы, которых в Сибири было немало. Воззвания, призывавшие их под крестоносные хоругви, отличались особой обстоятельностью, регламентируя не только общий порядок записи в дружины, но и обязанности членов старообрядческой общины, по обеспечению семей уходящих сражаться воинов-крестоносцев. В духе евангельской проповеди братской любви и нестяжательности прижимистым кержакам рекомендовалось не жалеть «никакого богатства, которое все равно истлеет и погибнет».
«...Братья-старообрядцы!

Вы - искренно и горячо верующие люди. Вы - пламенные патриоты, неизменно преданные своему родному отечеству. Об этом ярко свидетельствует вся многострадальная история старообрядчества.
Наши братья сражаются в армиях Деникина и Юденича, в армиях Севера и Сибири. За нас отдают они свою жизнь, умирают на кровавых полях брани. За святую веру нашу - поруганную и оскверненную, за истерзанную Мать нашу - Родину ведут они с большевиками героическую и священную войну.
Война эта — воистину священна (выделено нами. - авт.): ибо она ведется за самое дорогое и святое для человека - за его богоподобную душу, за религию, за Церковь, за святыни. Все до одного мы должны идти на эту войну. По почину омских старообрядцев начали организовываться добровольческие Крестоносные дружины. Братья-старообрядцы! Записывайтесь в эти дружины! Покажите свою силу богоотступникам- большевикам; докажите свою любовь к своей Родине, к своим братьям, насилуемым и убиваемым большевиками.
Наш Христос говорит: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. XV, 13), «И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить» (Мф, X, 28). Смерть не страшна в этой защите измученной Родины. Здесь она славный и святой подвиг!
Идите же, братья, все до одного на это священное и великое дело, - все, кто может быть хотя чем-нибудь полезным в защите родины. С нами Бог! Разумейте это большевики и исчезните, как исчезает дым перед светом!»49
Воззвание выдержано в жанре средневековой военной проповеди, призывавшей к «священной» войне против неверных с ее обилием реминисценций к евангельским и апостольским текстам (см. «Военная риторика Средневековья»). Особенно ярок последний лозунг-призыв, перефразирующий песнопение из Великого повечерия, являющее собой стих «Разумейте языцы и покаряйтеся, яко с нами Бог!» из пророчества пророка Исайи о пришествии Мессии с припевом «Яко с нами Бог». Продолжение взято из псалма: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящий Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут грешницы от лица Божия (Пс. 67, 1-2). Эти же стихи псалма поются на Пасхальной службе, перемежаемые тропарем Пасхи, и входят в молитву Честному Кресту.

К сожалению, вера в XX веке не заменяла оснащенность, обученность и боевую слаженность подразделений. Поэтому серьезных сведений о боевых успехах «крестоносцев» мы не имеем. Скорее всего, большая часть из них оседала в разнообразных тыловых и гарнизонных командах, способствуя высвобождению войск для фронта. По крайней мере, в книге Б.Б. Филимонова, подробно описывавшего состав и боевые качества колчаковской армии, а также приводившего интересные факты о боевом пути частей, о крестоносных дружинах нет ни единого упоминания. Командир 26-й советской дивизии Г.Х Эйхе, воевавший на колчаковском фронте, вообще считал, что «формированием их преследовались агитационные и политические цели» [203, С. 20].
Тем не менее, воодушевление, охватившее сибирское население после начала массовой пропагандистской кампании, очевидным образом сказалось на результатах последнего наступления белых на Востоке, так называемой Тобольской операции, результатом которой стал отвод войск красной 5-й армии за реку Тобол. Часто и порой ядовито цитируемый знаменитый приказ № 87 от 10 сентября 1919 г. М.К. Дитерихса так отзывался на это событие.
«Войска фронта! Вместе со мной каждый по своей вере сотворите благодарственную молитву Богу, Сыну Его Христу и Пророку Магомету за дарованную победу... Я ждал, что наступление доблестных частей 3-й армии увенчается успехом. Третья армия - это воплощение единой Великой России. В ее рядах объединены части самых различных областей России, народы разных окраин, представители разных профессий... В ее рядах офицерские организации Европейской России и рабочие батальоны бессмертных ижевцев. В ней бок о бок, как братья по духу, дерутся и православный, и старообрядец, и мусульманин, и католик. Все слились в единое тело армии, и результат - победа. Низкий поклон всем, воины нашей родины, воины сильной 3-й армии. Первый шаг, великий шаг к окончательной победе над антихристом - большевиком сделан. Веруйте в Бога, веруйте в себя. Держитесь друг друга, любите младших и слушайтесь старших. И полная победа будет обеспечена. Смело, сплоченно вперед за веру и землю родную!» [29, С. 267].
Приказ, что и говорить, производит двойственное впечатление, чем- то напоминая исступленный июльский призыв Верховного Правителя «Солдаты и крестьяне! Всех вас зову я на общее дело...» (см. п. 1.3). Все-таки сказывалась, видимо, что Михаил Константинович, по отзыву Сахарова, работал «на износ», всю штабную работу предпочитая делать сам, не передоверяя дела помощникам. Первой очевидной странностью является соединение в одном страстном призыве имен Божиих и признание пророческого служения основателя религии, чью веру византийцы и вслед за ними Русская Православная Церковь издревле именовала не иначе как «агарянским зловерием». Нельзя не признать, что призыв отдает своего рода религиозным интернационалом. Но чего только нельзя было услышать из уст военачальников времен Гражданской войны! Приказ № 91 Дитерихса от того же 10 сентября 1919 г., например, разрешал священнослужителям не присутствовать при расстрелах «коммунистов- большевиков», впрочем, изъявившим такое желание - не препятствовал. Выраженное ожидание успеха от действий армии - вторая странность; военачальник все-таки не пророк и не должен позиционировать себя с этой стороны: это как бы умаляет боевые заслуги войск.
Заключительные призывы явно перефразируют евангельские слова: «Веруйте в Бога, и в меня веруйте» (Ин. 14, 1) и «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга» (Ин. 13, 34). Подобная перелицовка священных текстов никогда не практиковалась ни в Византии, ни на Руси, всегда использовавших слова Спасителя и апостольских посланий в точном цитировании. Гибельная трансформация человеческих чувств и понятий в братоубийственной резне, к сожалению, коснулась и понимания духовности. Искажение священных текстов, низведение их до уровня логоэпистемоидов (в терминах В.Г. Костомарова и Н.Д. Бурвиковой) также следует отнести к новоизобретениям религиозного пафоса образца Гражданской войны.
Наконец, как видно из текста приказа, желание класть низкие поклоны войскам было свойственно не одному пожилому ген. М.В. Алексееву; это, судя по всему, надо отнести к должности начальников штабов Верховных главнокомандующих русской армии.
Говоря об истории крестоносного движения в Сибири, нельзя обойти вниманием сказку, пущенную гулять по страничкам современных информационных ресурсов, с легкой руки советских историков И.Д. Этлингера и О.В. Золотарева. Мы имеем в виду миф о существовании в рядах колчаковской армии добровольческих формирований, в которые входили «старообрядческие дружины Святого Креста, 333-й имени Марии Магдалины полк, наконец «Святая бригада», состоящая из трех полков «Иисуса Христа», «Богородицы» и «Николая Чудотворца» [69, С. 102-103]. Приводя в своих трудах эти данные, О.В. Золотарев повторяет бред некоего «политрабочего» С.И. Зюзина, выпустившего в
стенах Военно-политической академии им. В.И. Ленина книжонку «Деятельность Коммунистической партии по атеистическому воспитанию воинов Красной Армии в период борьбы за победу социализма в СССР (1918-1937 гг.)», на закате маразматических лет брежневского застоя, в 1980 году.
Абсурдность этих изысканий перекрывает только сообщение «с мест», помещенное в разделе «Под флагом религии» №№ 6-8 журнала «Революция и религия» за 1919 г., что «Колчак в свое время формировал на восточном фронте так называемые Иисусовы полки, наряжая своих солдат в священнические облачения и пуская их с кадилами в руках на первую линию наступающих войск» [134, С. 96].
Если принять во внимание грубый, наглый, откровенно циничный тон публикации, отличающий, кстати, все советские агитки атеистического содержания, то становится совершенно ясным, что мы имеем дело с пропагандистским материалом, который по закону своего жанра вовсе не может (и не обязан) претендовать на достоверность.
Сообщения с мест об «Иисусовых полках» исходили, надо понимать, от известного впоследствии чешского борзописца Я. Гашека, возглавлявшего в политотделе 5-й армии интернациональное отделение. То, что в конце своей хамской «юморески» «Дневник попа Малюты из полка Иисуса Христа» автор приписал «материал взят из подлинника» не дает оснований считать его творение историческим источником. С таким же успехом можно разыскивать сослуживцев «бравого солдата» Швейка. В частности, «дневник» начинается с марта, т.е. со времени, когда в белой пропаганде только-только начали звучать религиозные мотивы и заканчивается июлем 1919 г., когда дружины Св. Креста еще и не начали формироваться. То, что заметка была опубликована в августовском номере журнала, говорит об исключительной оперативности красной пропаганды - и только.
«Воевать» с большевиками посредством крестных ходов, состоящими из настоящего духовенства, но отнюдь не из ряженых, предлагал в 1920 г., снискавший на Юге широкую известность своей проповеднической деятельностью прот. о. В. Востоков. У Врангеля его идея, естественно, не встретила понимания.
Пропагандисты из журнала «Революция и религия», кстати, не обошли вниманием «крестоносное движение» на Юге России.
«За неимением солдат и для придания своему нашествию значения «крестового похода» (выделено нами. - авт.), - читаем в заметке под названием «И небесные силы не помогли», - Деникин в свою армию призвал попов, диаконов и даже церковных сторожей. В тылу Деникина под Ставрополем была набрана особая дружина, состоявшая из 700 попов» [134, С. 96].
Из заметки следует, что солдаты, т.е. народ, за буржуев воевать не хотели. Чтобы ошельмовать движение простых верующих людей необходимо было показать, что под крестоносными знаменами воюют те, кто использовал «опиум народа» в личных корыстных целях и всеми силами стремился вместе с помещиками и капиталистами не дать «прозревшему народу» шествовать к заре новой жизни - вот для чего красным агитаторам потребовалось сочинять басню про воюющее в рядах белых духовенство.
На этих пропагандистских материалах, судя по всему, основывались «воспоминания» бывшего конармейского комиссара С.М. Кривошеина, литературно обработанные И.Л. Френкелем в 1975 году. В этой повести героические красные кавалеристы в конце мая 1919 г. на деникинском фронте воевали уже с целой «святой дивизией», набранной из все тех же «священников, дьячков, монахов и всяких старост, ктиторов». Авторы рисуют прямо-таки устрашающие образы: «В «святой дивизии» попы подобрались один к одному, каждый ростом в три аршина, в плечах - косая сажень. В люстриновых рясах до пят, в клобуках они казались непомерно большими» [100, С. 47].
Красочное описание атаки «святой дивизии» практически повторяет аналогичное описание в журнале «Революция и религия», приведенное выше, относящееся, правда, к колчаковскому фронту: «В каждой цепи было по нескольку хоругвей и больших серебряных (!) крестов, ярко сверкавших на солнце. Над цепями висел кадильный дым, трещали барабаны (!), заглушая их (!), звучала распеваемая неистовыми пьяными голосами молитва «Спаси, господи, люди твоя». Крепчайшая матерная ругань... смешались с молитвой в жуткую какофонию» [там же, С. 49].
В этой жуткой какофонии образов фантазии И.Л. Френкеля нашлось место и огромным баулам, которые таскали на себе «попы», не снимая их, если верить автору, даже на ночь. Естественно, что в баулах находилось все самое необходимое для демонизации образа классового врага: «женские платки, рубашки, вышитые рушники, детские платьица». И, конечно, «рубали» безжалостно красные бойцы «христолюбивое воинство полка господа бога Иисуса Христа» [там же]. Согласно законам жанра советской мифологии в этом бою непременно должны были сойтись молодой сознательный красный конник и его замшелый мракобес-отец. Они и сошлись, в результате чего советская литература пополнилась еще одним прототипом Павлика Морозова.
«Воинствующая» церковь мерещилась воинствующим безбожникам буквально с первых шагов народного сопротивления. Вклад в распространение легенды вносили позже и некоторые советские писатели- «историки», не гнушаясь даже открытой фальсификацией фактов. Так, в сборнике М.А. Гнутова «1918 год на родине Ленина» приводилась цитата из газеты «Правда» от 15 августа 1918 г., упоминавшая, что «особенно упорный бой пришлось выдержать за село Тетюшское. Здесь противник бросил в бой офицерский георгиевский батальон, добровольческую роту «Святая чаша», во главе которой шел поп с крестом и роту «народной армии» [32, С. 102].
На самом деле заметка «Геройство красных артиллеристов», помещенная в упомянутом номере (№ 172) газеты, содержала следующую информацию: «Инза. В ночь на 8 августа на первый (!) фланг дивизии, оперирующей против Симбирска, на село Тетюши напал георгиевский офицерский батальон белых. Бой длился до 11час. дня 8 августа... Противник понес большие потери. Среди убитых восемь офицеров...».
Как видим, никого упоминания о мифической роте «Святая чаша»; бой за село Тетюши (а не Тетюшское) велся реально существовавшим подразделением белых - Георгиевским батальоном. Купюры приведенного нами текста заметки касаются только описания подвигов красных артиллеристов и перечисления трофеев.
Советский историк Гражданской войны Н.Е. Какурин, повествуя о боях с Народной армией Комуча, приводит самое, пожалуй, раннее «свидетельство» об участии в боях православного духовенства. «Упорство в борьбе проявляли только белогвардейцы, черносотенцы, кулаки. Иногда они даже составляли особые отряды, причем даже попы, злобствуя на советскую власть, лишавшую их доходов, образовывали собственные отряды для борьбы с нею. Появились особые поповские полки имени Иисуса, богоматери и т.д. Но, конечно, одним кулацко-черносотенным отрядам было не под силу задержать напор красных армий (выделено нами. - авт.)... в сентябре 1918 года...» [81, С. 31].
Если учесть, что эта информация сопровождалась развернутым антирелигиозным комментарием, о том, что такое есть «Гроб и Крест Господень», выдержанным в таком же грубом, глумливом тоне, что и публикация из журнала «Революция и религия», становится понятно, что перед нами типичный случай пропаганды, имевший целью сузить социальную базу контрреволюционного движения и унизить цели его борьбы.
Возможно и другое объяснение. Масштабы истребления советской властью в годы Гражданской войны священно- и церковнослужителей настоятельно требовали пропагандистского «оформления» его обоснованности и «законности». Такой пропагандистской базой мог стать усиленно тиражируемый миф об участии духовенства в боях на стороне белых.
Итак, золотаревские «специальные боевые формирования из числа духовенства» на поверку оказываются обыкновенными воинскими формированиями численностью от роты до батальона. Они возглавлялись строевыми офицерами[45] и вливались, согласно Положению о дружинах Св. Креста и приказу ген. Сахарова от 14 ноября 1919 г. в фронтовые войсковые части. После присоединения дружины или добровольческого баталь она полк получал право добавить к своему номеру и названию наименование «Добровольческий», но никак не те святые имена, которыми уверенно оперируют некоторые псевдоисторики.
Историческая ересь, однако, как показывает практика, заразительна, особенно в обществе с искаженным в результате десятилетий атеистического воспитания пониманием духовности. И вот уже появляются «реконструкции» внешнего облика «крестоносцев», принадлежащие уважаемому художнику А. Каращуку, на которых бравые воины с внешностью васнецовского Добрыни Никитича предстают с шифровкой славянской вязью «ИС ХС» на погонах. При этом абсолютно игнорируется факт того, что в колчаковской армии нумерация войсковых частей вообще не поднималась выше цифры 80, а соединения и части в старой русской армии имели 2-х - 4-х звенную структуру, в отличие от принятой в Советской Армии 3-х звенной.
Не стоит забывать, что само имя Божие, равно как и его изображение, является в христианстве святыней[46] и допускает его нанесение только на освященные предметы (храмы, элементы церковного облачения, кресты, иконы, просфоры и т.п.), к числу которых погоны военнослужащих никоим образом отнесены быть не могут. Присваивать себе в качестве эмблем имена членов Святого семейства не дерзали, как известно, даже духовно-рыцарские ордена. Говорить здесь о том, что священнослужитель, проливший кровь, по церковным уставам подлежал извержению из сана, и вовсе, на наш взгляд, излишне.
Дух русских крестоносцев, как показывает текст присяги членов дружин Святого Креста, был прост и не имел ничего общего с религиозным изуверством, приписываемым им потомками. «Я, брат дружины Святого Креста, обязуюсь и клянусь перед Святым Крестом и Евангелием быть верным Господу Христу, Святой Церкви и друг другу, быть трезвым, честным, совершенно не произносить бранных слов (выделено нами, -авт.), не быть жестоким с врагом, к своим всей душой браторасположенным. Аминь» [29, С. 331].
К сожалению, большинство материалов по истории крестоносного движения в России XX в. относятся к газетным и журнальным публикациям. Можно поэтому констатировать, что эта страница истории Гражданской войны еще ждет внимательного и заинтересованного исследователя.
Последний и самый яркий всплеск белой борьбы под знаком религиозного пафоса в военной риторике наблюдался в сентябре-октябре 1922 г. в Приморье. Этот период неразрывно связан с именем М.К. Дитерих- са, вызванного Приамурским временным правительством из Харбина, где он проживал после отставки с поста наштаверха Колчака, в связи с острыми разногласиями с адмиралом по поводу целесообразности и возможности обороны Омска после провала планов Тобольской операции.
Выбранный 8 августа 1922 г. Земским Собором правителем Приамурского земского края М.К. Дитерихс в тот же день своим приказом № 138 переименовал вооруженные силы Приморья в Земскую Рать, а себя, соответственно, объявил воеводой Земской Рати. Шаг, этот, надо признать, был с одной стороны глубоко символичен, а с другой - продолжал традицию обращения к историческим истокам, характерную для последнего царствования, заложенную еще на торжествах по случаю 300-летия Дома Романовых.
Для Дитерихса возвращение к религиозным и монархическим устоям было своеобразным актом покаяния русского народа, попадавшего после свержения самодержавия, под так называемую клятву Собора 1613 г., зафиксировавшего в своих решениях верность призванному на царство дому Романовых за себя и за своих потомков. Без покаяния же, по его мысли, не могло быть и возрождения. Уже в своем докладе сразу после избрания правителем Михаил Константинович заявил: «...заслуга Земского Собора, самая громадная, удовлетворившая меня в страшных размерах и дающая мне колоссальнейшую веру в то что, безусловно, это есть начало нашего возрождения сейчас, заключается в том, что начало возрождения нашей религиозной идеологии Земский Собор разрешил смело, открыто, во всеуслышание» [29, С. 395]. Меры по религиозному возрождению проводились приморскими государственными мужами с твердостью неофитов: лица, не исповедовавшие никакой религиозной веры, подлежали высылке на территорию сопредельной Дальневосточной республики (ДВР).
Оживилась и деятельность церковных приходов. На заседании Земской Думы 14 августа 1922 г. прозвучали весьма трезвые слова: «В нашем распоряжении имеются сейчас только две силы - вера и народ, из коих последняя пока в очень малом количестве. Поэтому мы всемерно должны опереться на веру. Ее необходимо положить в фундамент всей государственной и общественной жизни. Для практического выполнения этой задачи необходимо скорейшее создание церковного прихода» [там же, С. 420].
Однако времени Приамурскому государственному объединению историей было отпущено немного. Сложные коллизии международной политики привели к постепенной эвакуации с территории Приморья последних остатков некогда многочисленных интервентов, надеждой на которых только и держалась белая государственность. В этой связи активизировались боевые действия на фронте между войсками Народнореволюционной армии ДВР и силами Земской Рати. Одни из последних приказов воеводы Дитерихса, отданный им 22 августа, гласил: «...Воины! Настал час, когда Богу стало угодно поставить нас снова перед лицом изуверов советской власти... Нет и не может быть в наших сердцах вражды и мести народу несчастной и истерзанной советской России: он - наша плоть от плоти и кровь от крови. Мы боремся не с ним, мы не завоевываем его, мы не хотим усугублять ему зла и той ужасной доли, в которые его повергли наемные и кровожадные рабы Ленина и Бронштейна - этих сынов Лжи и антихристовых приспешников. Мы боремся за попранную большевиками веру Христову, за право крестьянина быть хозяином своей земли, за право рабочего быть хозяином своего труда, за право каждого гражданина быть хозяином своей семьи и своего достояния, за право всего народа по его вере, по его совести самому избрать себе Верховного хозяина земли русской, как делали это наши деды, наши предки, и вернуться к миру, покою, благосостоянию народному, освященными горячей и глубокой верой, что едина всему воля на земле - это воля Всевышнего Творца.
Воины Земской рати! Зовите к себе красноармейцев, зовите партизан, зовите каждого несчастного сына истерзанной земли русской, но гоните прочь комиссаров, воров, коммунистов и всякую нечисть, подвизающуюся в органах советской власти и вместе с нею угнетающих русский народ. Никому, кто верит в Бога, не чините зла и не творите мести. Не обижайте населения, не трогайте чужого имущества, не грабьте, не буйствуйте и не пьянствуйте. Помните, что вы прежде всего Христовы воины, сыны Христовой России, и во имя Святой Родины имейте твердость спокойно умирать с непоколебимой верой, что нет больше любви к Родине: да кто душу свою положит за братьев своих» [140, С. 550].
Приказ представляет собой любопытное сочетание «полтавской» речи Петра I («Воины! Вот пришел час, который решит судьбу Отечества...») и... напутствия халифа Абу Бекра своему полководцу Абу Су- фьяну, отправлявшемуся завоевывать Сирию в 633 году.[47] Промежуток между ними заполняет пропагандистское «увещевание», настолько обычное для риторики практически всех белых лидеров, что кажется списанным с прокламаций барона Врангеля.
Белое движение в Приморье, основанное на религиозных и монархических принципах, было, конечно, обречено. Это было настолько очевидно, что вел. князь Николай Николаевич даже не счел нужным откликнуться (!) на поздравительную телеграмму, посланную ему М.К. Дитерихсом, с весьма прозрачным пожеланием «нашему Великому Русскому Вождю, сил на Водительство заблудшего, но раскаявшегося уже Русского Народа по его славному историческому пути».
Общественность, даже и приписанная к церковным приходам, проявлявшая, судя по газетным публикациям, бурную патриотическую деятельность, была настолько «теплохладна», что из 4000 «добровольцев», разверстанных указом правителя на г. Владивосток для пополнения армии, до фронта дошло только 176 человек. Даже сельское население, в среде которого, по свидетельству Н.А. Андрушкевича, были сильны монархические настроения, не выразило идеям Дитерихса поддержки «телом и кровью». Однако тоска по царю-батюшке у крестьян Приморья была далеко не такого идеального свойства, что у воеводы Земской Рати. Дело было в том, что до революции крестьяне находились под опекой государственного переселенческого управления, озабоченного проблемой «обрусения края». Оттого «с мужиком носились, как с ребенком». Февральская революция, естественно, поставила на таком положении дел крест. Наоборот, крестьян обложили налогом в пользу содержания земских учреждений, которые совершенно не прижились на приморской почве, ввиду малой плотности населения и огромного дефицита людей интеллигентных профессий. Как следствие - народ в Приморье, как, наверное, и в целом по России, тосковал не столько по царю, сколько по внятной политике твердой государственной власти. К этому надо добавить редкую общественно-политическую инфантильность народа.
«Можно было говорить о Верховном правителе - ошеломленно признавался Н.А. Андрушкевич, исправлявший при Колчаке должность «начальника» в Иманском уезде, - этот титул действовал благотворно, но слово Колчак надо было избегать. Говорить же, что Колчак ведет нас к Учредительному собранию и волеизъявлению народа - совсем не поворачивался язык. Разговор о том, что Колчак спасает Россию от большевиков был также для крестьян не вразумителен. «Большевик потому и большевик, - отвечал крестьянин, - что ихняго брата больше. Большевик за Царя, за порядок, большевик господ уничтожает, тех, что куражатся над простым народом» [12, С. 125].
Безусловно, нельзя не восхититься мужеством «последнего крестоносца» М.К. Дитерихса, пожелавшего, подобно П.Н. Врангелю, придать Белой борьбе под занавес возвышенно-нравственный характер. Сила, однако, ломила солому. Вместе с Приамурским Земским краем, Земской Ратью и его пламенным воеводой уходил в историю из русской военной речи религиозный пафос, свидетелями возрождения которого будут ли хотя бы наши потомки? 
<< | >>
Источник: Зверев С. Э.. Военная риторика Новейшего времени. Гражданская война в России.. 2012

Еще по теме Крестоносец XX века М.К. Дитерихс:

  1. КУЛЬТУРА «СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА» 10.1.1. ОСНОВНЫЕ ЭТАПЫ И ОСОБЕННОСТИ КУЛЬТУРЫ «СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА»
  2. 7. КУЛЬТУРА ХХ ВЕКА
  3. СРЕДНИЕ ВЕКА.
  4. II. ФИЗИКИ ПЯТОГО ВЕКА
  5. ГЛАВА 3. КУЛЬТУРОЛОГИЯ XX ВЕКА
  6. ЧАСТЬ П. СРЕДНИЕ ВЕКА
  7. 6. РОССИЯ В НАЧАЛЕ XX ВЕКА
  8. 6 АБСОЛЮТИЗМ XVII ВЕКА
  9. Искусство XX века
  10. ЛЕКЦИЯ 3. КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЕ КОНЦЕПЦИИ XX ВЕКА
  11. Лекция 20. СССР В 60-е - 80-е ГОДЫ XX ВЕКА
  12. Гренвилл Дж.. История XX века. Люди. События. Факты, 1999
  13. Глава 7. Государства Востока в Средние века