<<
>>

М.Н. Тухачевский — красный Наполеон?


Михаилу Николаевичу Тухачевскому (1893-1937) больше других красных полководцев повезло со вниманием потомков. Первой волной интереса советских историков 1960-х- 70-х гг. с репутации Тухачевского было смыто тяжкое обвинение 1937 года в «измене Родины» и восстановлено доброе имя «славного советского полководца», основным качеством которого была «безграничная преданность делу Ленина, делу коммунизма», как писал А.И.
Тодорский.
Новый, значительно более мощный всплеск интереса к опальному сталинскому маршалу совпал с периодом демократических преобразований в стране, начиная со второй половины 1980-х гг., с характерным для него обостренным интересом к личности исторических деятелей, сгинувших в эпоху сталинских «чисток». Российскую образованную публику перестали устраивать ходульные формулировки деятельности исторических персонажей, больше смахивающие на клише, подобные приведенной выше. Советская история стала стремительно приобретать, если так можно выразиться, личностные черты.
Естественно, что в этих условиях образ М.Н. Тухачевского не мог не привлечь внимания историков, во-первых, в силу своего явно непролетарского происхождения, во-вторых, из-за бросающейся в глаза, мы бы сказали, вызывающей интеллигентности, которая стала таким дефицитом в наше время в среде военных высокого ранга. Думается, что этим и была во многом обусловлена тоска перестроечного общества по «поручикам Голицыным», вылившаяся в массу публикаций об обстоятельствах жизни и боевой деятельности человека, который как нельзя лучше подходил на эту роль, только с добавлением эпитета «советский».
Из наиболее серьезных современных исследований, посвященных М.Н. Тухачевскому, можно отметить, прежде всего, труды С.Т. Минако- ва и Ю.З. Кантор. Однако в указанных сочинениях авторов, так сказать, целиком поглощает личность Тухачевского в свете довлеющего над ними главного вопроса: стоял ли он действительно во главе антисталинского заговора в 1937 году? В попытке ответить на этот вопрос не обходится даже без порой весьма остроумного обращения к классикам психоанализа. В увлечении дооктябрьским периодом жизни и деятельности будущего маршала уважаемые историки почти совсем не уделяют места анализу его полководческой карьеры в важнейший период Гражданской войны, который важен для понимания личности зрелого Тухачевского в 1930-е годы.
Несколько больше внимания уделяет этому вопросу Б.В. Соколов, однако его мнения по чисто военным аспектам деятельности Тухачевского, на наш взгляд, грешат некоторым субъективизмом и мало основаны на анализе исторических фактов. Сказывается, что серьезный, профессиональный разбор операций Гражданской войны в нашей историографии толком не проводился. Наиболее взвешенные оценки полководческой деятельности красных военачальников содержатся в работах Н.Е Ка- курина, вышедших еще в 20-х-30-х гг. XX в., но и они не свободны от идеологического влияния; чувствуется, что автор еще не мог встать «над схваткой».
С укреплением сталинской линии в советской историографии объективный взгляд на события и вовсе стал недопустимой роскошью: история боев и походов «несокрушимой и легендарной» все больше откочевывала в область мемуаристики, с присущей ей эмоциональностью и крайне сомнительной достоверностью.
Наше небольшое исследование, не претендуя на открытие новых черт личности или фактов биографии М.Н. Тухачевского, будет посвящено исключительно анализу его военной риторики, т.е. текстов обращений, воззваний и боевых документов, сопровождавших его полководческую деятельность в годы Гражданской и Советско-польской войны. Конечно, для успешного анализа исторических текстов методом риторики исследователю, как мы неоднократно указывали ранее, чрезвычайно важно представлять истинное намерение создателя речи, выражающееся категорией пафоса. Поэтому в своем исследовании мы будем приводить свою трактовку личности и деятельности М.Н. Тухачевского; несогласным с ней мы рекомендуем обращаться к трудам вышеуказанных авторов, в которых читатель, возможно, найдет факты и формулировки, более отвечающие его представлениям об исторической действительности.
Михаил Николаевич Тухачевский происходил из очень хорошего рода, представители которого верой и правдой служили своей стране, в полной мере сочетая в себе достоинства и недостатки старого русского дворянства. Если учесть, что предки Михаила Николаевича исстари служили в л.-гв. Семеновском полку, служба в котором, помимо высокой чести предполагала еще и весьма существенные материальные затраты по поддержанию положения гвардейского офицера, можно предположить, что род этот был не из бедных. Об этом говорит и наличие имений в Смоленской и Пензенской губерниях, в которых прошло детство Михаила Николаевича. Однако достаточно прочное общественное положение, как это достаточно часто случалось, было поколеблено на протяжении жизни всего одного поколения.
Отец М.Н. Тухачевского Николай Николаевич был, по выражению Б.В. Соколова, «добрым, но непрактичным человеком». То, что при этом он «был передовых для своего времени воззрений, свободным от дворянской спеси» [167, С. 12], говорит о том, что перед нами явление типично русское, к сожалению, весьма распространенное в дворянском обществе XIX в., хорошо описанное Н.С. Гончаровым. Пресловутая доброта русского помещика, заставлявшая его целомудренно отводить глаза, когда, гуляя по своему лесу и встречая крестьян-порубщиков, «он старался пройти мимо, не глядя в сторону виновных» [169, С. 8], на деле означала безволие и безответственность. Естественно, что из- за подобной «непрактичности» достойной себя партии, как и его литературный прототип И.С. Обломов, Николай Николаевич не нашел, вынужденно удовольствовавшись на склоне лет любовью простой крестьянки, зарегистрировать брак с которой, к тому же, он счел необходимым только после того, как она родила ему первых четверых детей. Так что дворянское происхождение М.Н. Тухачевский обрел, как показывают документы, найденные Ю.З. Кантор, будучи уже восьми лет от роду.
С недостатком мужских качеств характера у Николая Николаевича, очевидно, пагубно сочеталась типично барская страсть к лошадям, бегам и скачкам, доведшая финансы семьи до того, что в 1913 г. он вынужден был обратиться к государю с просьбой принять воспитание его девяти детей на казенный кошт. Неудивительно, поэтому, что его четвертый ребенок - Михаил Николаевич - за всю жизнь не написал про отца ни строчки, предпочитал женское общество и в то же время всеми силами старался внешне выглядеть и вести себя, как мужчина. Только в 1937 г. он с невысказанным укором вспомнил о том, «как я в детстве просил купить мне скрипку, а папа из-за вечного безденежья не смог сделать этого» [167, С. 15].
Единственно, что, помимо любви к музыке и чтению, смог привить отец сыну - это активную, в детстве даже агрессивную антирелигиозность, которая, на наш взгляд, во многом объяснялась именно нивелировкой роли отца в семейной иерархии Тухачевских. Увлечение гимнастикой и борьбой, интерес к военной истории, любовь к военной форме, равно как и шалости, и низкая успеваемость во время обучения в гимназии - все это характерные следы «сверхкомпенсации» недостаточного влияния отца у мальчиков, получивших преимущественно женское домашнее воспитание. Заметим, что ситуация с учебой кардинально изменилась, как только перед Тухачевским замаячила перспектива военной карьеры.
Многие исследователи отмечали явно гипертрофированную ответственность и карьерную направленность М.Н. Тухачевского во время учебы в 1-м Московском кадетском корпусе и, особенно, в бытность его фельдфебелем Александровского военного училища. При этом приводились факты, трактуемые как свидетельствующие о жестокости и бессердечности будущего маршала, как, например, сообщение А.Н. Посторонкина о доведении Тухачевским своей придирчивой требовательностью до самоубийства трех юнкеров. В объективности свидетельства имеются, конечно, известные сомнения, но дело, собственно не только в этом. Жесткая требовательность фельдфебеля Тухачевского, на наш взгляд была прямым следствием того, что в кадетском корпусе, в котором его питомцам закладывались основы, так сказать, военного «мироощущения», он проучился всего год, вместо семи, положенных по полному курсу. У нас нет сведений, процветал ли «цук» в либеральном по духу Александровском училище, но вот то, что за год, проведенный в корпусе, у М.Н. Тухачевского не успели выработаться «неуставные» понятия о кадетском товариществе и проистекавшая отсюда определенная терпимость к мелким нарушениям устава, на которые в армейской среде традиционно было принято смотреть сквозь пальцы, - очевидно. Девятнадцатилетний юноша впрягся в лямку армейской службы со всем жаром и бескомпромиссностью неофита; естественно, что на окружающих это производило не всегда благоприятное впечатление.
Действительной загадкой представляется, каким образом М.Н. Тухачевский, даже несмотря на блестящие успехи в учебе и службе, даже несмотря на заслуги предков - старых семеновцев - смог выпуститься в один из привилегированнейших полков российской гвардии. Вполне возможно, что здесь, как и в случае с П.Н. Красновым, скрывалась высказанная явно или неявно монаршая воля. Тем более, что выпускался подпоручик Михаил Тухачевский, фактически, на войну.
Воевал М.Н. Тухачевский, как и положено было воевать офицеру прославленной Петровской бригады, хорошо. Сколько бы ни получил Тухачевский орденов за период с 20-го августа 1914 г., когда л.-гв. Семеновский полк впервые побывал под огнем австрийцев под Владиславовым (Люблинская операция), до 19 февраля 1915 г., когда он в результате ночного боя (под Ломжей) попал в германский плен, существа дела это не меняет.
Конечно, он не был каким-то фантастическим героем, о котором А.Н. Тодорский пристрастно пишет, что «будучи офицером 24-го Сибирского стрелкового полка, сражавшегося в Варшавском районе, я не помню, чтобы встречал за всю войну еще кого-нибудь, кто, подобно Тухачевскому, за полгода получил шесть боевых наград» [168, С. 18]. В обстоятельствах награждения Тухачевского имеет место известная путаница; это естественно для тех тяжелых обстоятельств, в которых оказалась русская армия с началом мировой войны. Однако, сам факт награждения боевого офицера орденами св. Владимира 4-й ст. и всем «офицерским бантом» доступных ему по чину орденов св. Станислава и св. Анны нельзя считать исключительным. Например, капитан Ф. Веселаго, заработавший орден св. Георгия 4-й ст. в том же бою под Кржешовым 2 сентября 1914 г., за который Тухачевский был отмечен орденом св. Владимира, все свои «Анны» и «Станиславы» получил в течение одного 1905 г., когда боевые действия велись в лучшем случае четыре месяца.
Другой однополчанин М.Н. Тухачевского подпоручик И.Н. Толстой предстает на фотографии 1914 года с орденами св. Владимира 4-й ст. и св. Станислава 3-й и 2-й степеней. Если при этом принять во внимание, что награды в императорской армии негласно делились на те, что давали «за подвиги» и те, что полагались «за участие», становится понятным, почему Тухачевский «позднее, уже в 1920-е годы, даже в узком кругу лиц никогда не бравировал этими наградами».
И дело здесь, конечно, не в нежелании «будить ностальгию», как полагает Ю.З. Кантор, а просто в том, что по-настоящему боевой наградой Тухачевским мог считаться орден св. Владимира, который поэтому полагалось носить постоянно (в отличие от прочих, носившихся на парадной форме, т.е. как элемент военного «декора») и св. Анны 4-й степени. Кстати, в боях 3-5 ноября 1914 г. под Краковом у пос. Скала, за участие в которых Тухачевский получил свою «клюкву»[120], сражались, по воспоминаниям А. Зайцова, преимущественно 1-й и 4-й батальоны семенов- цев, а наш герой служил, как известно, во втором батальоне. Забегая вперед, заметим, что дело даже не в скромности, поскольку будущим коллегам по Красной Армии Тухачевский не стеснялся представляться капитаном гвардии, как о том свидетельствовало издание, посвященное годовщине Первой революционной армии [34, С. 19], хотя к этому званию он был только представлен командиром гвардии Семеновского резервного полка полк. Р.-Ф. Бржозовским по возвращению из плена «для уравнения в чинах со сверстниками».
Обстоятельства подвига 26 сентября, за который Тухачевский был награжден орденом св. Станислава 3-й ст., в наградных документах изложены, как и положено, молодцевато-брутально: «переправившись... на противоположный берег реки Вислы, нашел и сообщил место батареи неприятеля...» [86, С. 51]. В воспоминаниях барона А.А. Типольта они же выглядят более прозаически: «Перед нашим батальоном посредине (курсив наш. - авт.) Вислы находился небольшой песчаный островок. Офицеры нередко говорили о том, что вот, дескать, не худо бы попасть на островок и оттуда высмотреть, как построена вражеская оборона, много ли сил у немцев... Миша Тухачевский молча слушал такие разговоры и... вот однажды он раздобыл маленькую рыбачью лодчонку,., вечером лег в нее, оттолкнулся от берега и тихо поплыл... Он провел на островке всю ночь, часть утра и благополучно вернулся на наш берег, доставив те самые сведения, о которых так мечтали в полку» [166, С. 152]. Речь, таким образом, может идти о смелости и предприимчивости проявленных молодым подпоручиком, но никак не о мужестве и героизме, сопутствующих рискованному разведывательному поиску. Сам Тухачевский, по словам Типольта, отнюдь не был уверен, что его не накажут за подобную инициативу.
Наконец, не стоит забывать, что подпоручик Тухачевский служил в гвардии, к которой начальство всегда было щедрее на награды, а не в каком-нибудь «24-м Сибирском стрелковом полку». Впрочем, и армейскую пехоту в мировую войну наградами не особо обижали. Об этом может свидетельствовать хотя бы послужной список известнейшего впоследствии белого генерала, командира Дроздовской дивизии А.И. Туркула.
Обстоятельства пленения и поведения в плену гвардии подпоручика Тухачевского наводят на размышления. То, что в рукопашном бою на рассвете 19 февраля 1915 г. командир 6-й роты георгиевский кавалер к-н Веселаго пал смертью храбрых, а подпоручик Тухачевский был пленен лишний раз подтверждает, что распределение наград за Кржешовский мост было справедливо.
В рапорте, поданном по возвращении командующему Семеновским резервным полком, в котором он сам излагал «свои похождения с... протокольной точностью» [86, С. 63], объяснению обстоятельств пленения места не нашлось. Рапорт изобилует красочными описаниями многочисленных побегов (включая экзотические - в ящике с грязным бельем), которые вполне удавались товарищам Михаила Николаевича, но... не ему самому - такому атлету и здоровяку, что он, по свидетельству одного из мемуаристов, запросто мог подтягиваться на руках, сидя на лошади (!). Это, как мы уже писали, заставляет задуматься, поскольку, естественно, ни одного достоверного свидетельства геройского поведения Тухачевского в плену, кроме его собственных показаний, мы не имеем. Интересно, что даже о том, как г-н «лейтенант» Тухачевский откровенно нахамил немецкому коменданту, отказавшись его приветствовать, он в рапорте упомянуть не забыл.
Побег Михаилу Николаевичу удался только из крепости (!) Инголь- штадт, во время прогулки, на которую заключенных человеколюбиво выводили, связав их только честным словом, что они не попытаются бежать. Восхищение Ю.З. Кантор смелостью и «жаждой освобождения» молодого офицера, решившегося бежать, даже зная о грозящей ему смертной казни за нарушение «честного слова», не очень уместно, поскольку он, очевидно, прекрасно знал, что в случае неудачи ему достаточно будет назваться первым пришедшим в голову солдатским именем, чтобы быть отправленным в ближайший солдатский лагерь. Тем более, что такое он уже проделывал во время побега 6 сентября 1916 г. из лагеря в Бад-Штуере, когда он назвался именем солдата Михаила Дмитриева.
Объяснение Тухачевского, что он подделал подпись под обещанием не бежать своего товарища по побегу капитана Чернивецкого, а тот - его, никак не свидетельствуют о ненарушении ими обоими «честного слова»; оно только свидетельствует об обмане доверчивого и не искушенного в бесчестной казуистике начальства лагеря. Можно только поражаться «беззубости» сбитого с толку наглостью русских немецкого военного правосудия, при таких обстоятельствах не только не применившего смертную казнь к пойманному вскоре капитану Чернивецкому, но и даже засчитавшему ему два месяца нахождения под следствием по делу о побеге «в зачет» назначенного трехмесячного срока ареста.
Так что «эрозия чести» в плену, в случае с М.Н. Тухачевским, как совершенно правильно полагал Б.В. Соколов, по существу, была. То, что он в своем труде несколько исказил фамилию капитана Чернивецкого, не дает никаких оснований сомневаться в истинности сделанных им моральных оценок поступка гвардии подпоручика Тухачевского.
Трудно осуждать за это молодого гвардейца, поскольку, судя по наблюдению видевшего его в то время русского офицера, у него начал проявляться т.н. «психоз колючей проволоки», развившийся за 2,5 года, проведенных в неволе, исступленное желание вырваться любой ценой из «круга тоски», по выражению А.А. Успенского [182, С. 142]. Воспоминания его «сокамерников» также говорят в пользу этой версии. Возможно, что бегство от «колбасников» воспринималось им как очередное проявление лагерной антинемецкой фронды или как еще одна забавная мистификация, к которым Михаил питал склонность с детства. Но факт остается фактом.
Что же могло ожидать в России молодого М.Н. Тухачевского, прибывшего на родину за неделю до октябрьского большевистского переворота? За что и на чьей стороне ему предстояло воевать? В Бога он не верил, Царя к тому времени уже не было, Отечество можно было толковать расширительно, по состоянию его дворянство мало чем отличалось от крестьянства, от традиций родного полка, как и от офицерских традиций вообще, за годы плена он, как мы видели, успел основательно оторваться. Выбор Михаила Николаевича Тухачевского был предопределен - он пошел к большевикам.
В самом начале своего пути к вершинам военной карьеры у новых хозяев России М.Н. Тухачевский сразу же сделал очень правильный выбор, во многом обеспечивший ему в дальнейшем благоприятные «стартовые» условия. Он вступил в партию большевиков. Выбор этот нельзя не признать талантливым и точно рассчитанным ходом. Действительно, при том незначительном чине, в котором он закончил службу в старой армии, в новой он мог рассчитывать только на пост третируемого и практически бесправного «военного руководителя» какого-нибудь красногвардейского отряда, по боевым качествам больше напоминавшего банду, нежели воинское подразделение. Для хорошо воспитанного бывшего гвардейца, даже решившегося делать ставку на «сволочь», не было никакого резона пытаться подлаживаться к «сволочи» или терроризировать ее, что неминуемо пришлось бы делать, непосредственно командуя «личным составом». Как мы помним, это были единственно доступные речевые стратегии «эпохи красногвардейской атаки на капитал».
Поэтому, заручившись поддержкой и протекцией видного партийца
В.В. Куйбышева, Михаил Николаевич начал работать чиновником в Военном отделе ВЦИКа. Вступление в партию 5 апреля 1918 г. открыло перед ним двери уже во Всероссийское бюро военных комиссаров, учреждение более солидное, уже обладавшее немалой властью по осуществлению контроля за деятельностью классово чуждых «военных специалистов». Так что свою военную карьеру Михаил Николаевич по- настоящему начал 27 мая 1918 г., как и М.В. Фрунзе, военным комиссаром, только, конечно, не окружного масштаба (партийный стаж этого явно не позволял), но стратегически важного Московского района Западной завесы.[121] Работа в Военном отделе ВЦИКа и во Всероссийском бюро военных комиссаров обеспечила Тухачевского очень ценными знакомствами в партийной среде и высокими покровителями, заступничество которых ему скоро пригодилось.
Сомнительно, чтобы за время своей короткой комиссарской деятельности М.Н. Тухачевский успел сильно отличиться, поскольку в связи с опасным развитием чехословацкого мятежа он уже 19 июня был «командирован в распоряжение главкома Восточного фронта Муравьева для использования работ исключительной важности по организации и формированию Красной Армии в высшие войсковые соединения и командования ими» Историки указывают, что назначение на должность командующего армией устроил Тухачевскому председатель Всебюрово- енком К.К. Юренев, ходатайствовавший за него перед начальником оперативного отдела наркомвоена С.И. Араловым [121, С. 111]. Но вполне возможно, что с «переводом» Тухачевскому помог все тот же Куйбышев - в то время председатель Самарского губернского комитета партии, - в кризисные дни после падения 8 июня Самары вспомнивший о своей бывшей креатуре. Видимо, не случайно он вместе с О.Ю. Калниным стал военным комиссаром у молодого командующего.
Мандат, выданный Тухачевскому, очень точно передавал суть его новых обязанностей. Войска, скрывавшиеся под гордым именем 1-й Революционной армии, представляли собой типичное «скопище» разнообразнейших формирований, ведущих разгульную «эшелонную» жизнь, отличавшуюся высокой «маневренностью»: в случае малейшей боевой неудачи вся эта полупартизанская масса просто забивалась в вагоны и откочевывала от греха подальше на пару десятков верст в тыл. В панике могли, конечно, рвануть и дальше.
«...И начальники, и красноармейцы страдали необычайным эгоцентризмом, - так изящно и не без юмора выражался впоследствии о своих подчиненных командарм-1. - Ни о какой серьезной дисциплине не было и речи... Были и такие части (особенно некоторые бронепоезда и бронео- тряды), которых нашему командованию приходилось бояться чуть ли не так же, как противника» [32, С. 43].
Для сообщения этому воинству основ «регулярства» Тухачевскому, для начала необходимо было выгнать солдат из вагонов, приучить к ведению «правильной» полевой войны. Поэтому на следующий же день после прибытия в штаб армии им был издан приказ № 1 от 28 июня 1918 г., нацеливавший армию на скорое расставание с привычным «укладом жизни».
«...Вступая на должность командующего армией, обращаюсь ко всем красноармейцам, защитникам революции, с призывом напрячь все свои силы, чтобы смелыми и правильными (выделено нами. - авт.) действиями раздавить самую сильную, но и последнюю контрреволюционную попытку. Помните, что единственный способ победить - это быть смелым и не отступать от раз принятого решения. Эту твердость солдату дает только дисциплина.
Всегда поддерживайте связь по фронту и в глубину, содействуйте друг другу. Итак, все вместе, на контрреволюцию, на врагов Российской Республики! Ура!» [15, С. 26].
Нельзя удержаться от улыбки, читая, как 25-летний командарм обещал своим подчиненным «последний и решительный бой» в самом начале только набиравшей обороты Гражданской войны. Если судить в целом, приказ демонстрирует невысокую риторическую культуру Тухачевского. Это выражается в наличии, фактически, трех главных тезисов, заключающихся в требовании от красноармейцев быть смелыми, дисциплинированными и умелыми бойцами. Все три тезиса в этой короткой речи-призыве брошены без разъяснения, отчего речь производит впечатление директивного указания. Сентенция о главном способе добиться победы больше подходит для убеждения полководца, но не войск. Из первого приказа командующего войскам совершенно не видна личность его автора, которая, несомненно, представляла для его подчиненных определенный интерес. К тому же приказ слишком короток; выраженной молодцеватостью он импонировал бы солдатам регулярной армии, но никак не революционным войскам, высоко ценившим словотворчество речевого карнавала.
Не очень удачный дебют Тухачевского в революционной военной риторике не удивителен. За плечами бывшего гвардейского подпоручика не было школы партийной публицистики, как у Л.Д. Троцкого или опыта агитаторской работы, как у М.В. Фрунзе. Оттого приказ выдает явное стремление его автора подделаться под энергичный «суворовский» стиль. При желании в требовании поддерживать связь по фронту и в глубину можно усмотреть сочетание аллюзии к знаменитому наполеоновскому окрику «Под предлогом увода раненых не расстраивать ряда!» с формулировкой строевого устава.
Требовалось также немедленно обеспечить формирующиеся части и соединения 1-й армии опытным командным составом. Эту задачу решал приказ от 4 июля 1918 года.
«Российская Советская Федеративная Республика переживает тяжелые дни. Долг каждого русского гражданина - взяться за оружие. Для создания боеспособной армии необходимы опытные руководители, а потому приказываю всем бывшим офицерам, проживающим в Симбирской губернии, немедленно стать под Красные знамена вверенной мне армии. Сегодня, 4 сего июля, офицерам, проживающим в городе Симбирске, прибыть к 12-ти часам в здание Кадетского корпуса, ко мне. Неявившие- ся будут преданы военно-полевому суду» [15, С. 26].
Очевидно, это была та, самая верная форма воздействия на сознание русских офицеров, о которой мечтал А.И. Деникин. Волшебное слово «приказ», с солдатской прямотой подкрепленное недвусмысленной угрозой, как показала практика Красной армии, на самом деле подействовало лучше всяких воззваний. Вот тут большевикам и пригодился гвардейский шарм их командарма, который подкупающе действовал на многих приходивших записываться. Один вид «порядочного человека» в рядах красных, очевидно, способствовал снятию последних моральных запретов в сознании бывших офицеров; создавая впечатление, что служат они все-таки не только «за страх».
В своих воспоминаниях о Тухачевском Б.Н. Чистов (тогда работник Симбирского комитета РКП(б)) указывал, что «Приказ по 1-й Восточной армии» командарм составил сообща со старым большевиком И.М. Варейкисом, возглавлявшим указанный комитет. Мы склонны полагать, что авторство заключительной фразы приказа о мобилизации офицеров принадлежит именно ему.
Современные историки утверждают, что командарм-1 выступил инициатором создания в Красной армии дивизионных и армейских трибуналов [86, С. 124]. Такая категоричность, на наш взгляд, не вполне оправдана. Правда, сам командарм в 1921 г. старался приписать эту сомнительной ценности, но зато вполне «революционную» идею себе [178, т. 1, С. 77]. Но тут следует понимать, что после сокрушительного поражения в 1920 г. под Варшавой, о чем речь пойдет далее, Тухачевскому надо было во что бы то ни стало «набирать очки» перед советской властью.
Интересно свидетельство комиссара 1-й армии О.Ю. Калнина. «Насколько мы руководствовались твердым намерением создания 1 армии, - писал О.Ю. Калнин, - настолько же строги и необычны были и наши мероприятия. Пусть судит нас за то сознание коммуниста и история будущего, но мы не могли поступать иначе при существующих обстоятельствах, не могли и не умели» [32, С. 47]. Насколько можно судить по патетическому тону правоверного большевика Калнина, перед нами еще один претендент на инициативу в деле создания органов пролетарской диктатуры в Красной армии.
Командир знаменитой впоследствии Железной Симбирской дивизии Г.Д. Гай вспоминал, что «только в конце июля отдельные политические работники по инициативе и настоянию командующего организовали «юридически-следственную комиссию»... Эта комиссия исполняла роль и политотдела, и трибунала, и особого отдела» [28, С. 23]. Как видим, хоть инициатива командующего действительно была, но организация карающих органов не являлась самоцелью Тухачевского.
Слова Гая подтверждает и информация, приведенная в сборнике «Годовщина Первой революционной армии», написанном по горячим следам, в 1920 году: «Положение об учреждении прифронтовых местных, полковых и ротных судов было введено еще 23 июля 1918 года приказом № 585, однако, фактическое проведение в жизнь этого приказа состоялось гораздо позже... При дивизиях в это время работали также и чрезвычайные комиссии, на долю которых, главным образом, выпадала усиленная борьба с пьянством (выделено нами. - авт.). Бывали случаи расстрела самогонщиков» [34, С. 36]. И здесь дела обстояли далеко не так сурово и страшно, как указывали впоследствии Тухачевский и Калнин. Уместно вспомнить, что 22 июля белыми был взят Симбирск, и положение большевиков сделалось по-настоящему критическим.
У нас, таким образом, нет никаких оснований считать, что к формированию своей армии М.Н. Тухачевский подходил методами Льва Давидовича Троцкого. В 1918 году в характере молодого Тухачевского не было места расчетливой жестокости даже по отношению к пленным врагам. Недаром и в 1920-м году Тухачевский производил на Буденного впечатление что это «...просто молодой человек, красивый, румяный, который не привык еще к своему высокому положению» [19, т.1, С. 434].
Приказ от 24 августа требовал «под личную ответственность командиров и политических комиссаров: никаких насилий и распоряжений (?!) над перебежчиками и пленными из мобилизованных белогвардейцами крестьян и рабочих не чинить, а доставлять в штаб дивизии. Политические комиссары сумеют расправиться с явными врагами революции и сохранить жизнь тем рабочим и крестьянам, которые, будучи мобилизованы чехословаками, не захотели идти против своих братьев- красноармейцев» [86, С. 132]. Весьма примечательно, что этот человеколюбивый, хоть и с неизбежным классовым оттенком, приказ подписал кроме Тухачевского В.В. Куйбышев - еще один интеллигентный человек в 1-й армии.
Первые бои только-только начавшей формироваться армии были удачными. Войсками Тухачевского была взята Сызрань. Радости командарма не было предела. Помимо хвастливой телеграммы, отправленной «крестному» партийному отцу Н.Н. Кулябко, счастье от сознания первого боевого успеха сквозит и в приказе № 13 по войскам 1-й армии от 8 июля 1918 года.
«Сегодня, 8 июля, в 8 часов утра доблестными революционными частями Инзенской и Пензенской дивизий после упорного сопротивления
чехословаков и белогвардейцев занят г. Сызрань. Преследуемый противник в панике отступает к г. Самаре.
От лица Российской Советской Республики объявляю всем войскам, борцам за свободу и революцию, мою искреннюю благодарность. Опираясь на революционный дух храбрых, дисциплинированных и сознательных солдат и командного состава нашей славной армии, твердо уверен в наших дальнейших боевых успехах. Враг уже подавлен. Смело и дружно вперед без сомнений и колебаний... Надеюсь, в предстоящих операциях под мудрым руководством всех начальствующих лиц армии, довести возложенную на армию задачу до конца...» [15, С. 27-28].
Немного нескромно (про мудрое руководство), зато очень искренне; немного самонадеянно (про то, что враг уже подавлен и в панике отступает), зато бодро и уверенно. Да и можно ли было требовать большего от молодого человека ни разу не командовавшего в бою даже ротой, а теперь берущего города во главе десятитысячной армии. И все же легкомыслие и самонадеянность плохие спутники командующего.
Красным войскам противостояли не только мобилизованные Комучем крестьяне Поволжья, но и офицерские роты неудержимого В.О. Каппеля. Они очень скоро дали почувствовать бравым «первоармейцам» остроту своих штыков. По тому, как старательно большевистские военные вешали всех собак за очень кстати случившуюся «измену» на собственного главнокомандующего Восточным фронтом Муравьева можно заключить, от противного, что дело было не только в нем. Действительно, ведь не перебежал же он к врагу, выдав все оперативные планы. Мятеж Муравьева был локализован и подавлен, и сам он уничтожен в считанные дни, а города Красная армия продолжала сдавать и неделями позже.
Как мы уже писали, самым тяжелым ударом для красных было падение Симбирска 22 июля 1918г. Первая попытка отбить город 23 июля не увенчалась успехом. В этот же день, громко сетуя на измену Муравьева в докладной записке новому главковостоку И.И. Вацетису, Тухачевский развил некоторые любопытные мысли.

«Наши войска в настоящее время небоеспособны, - честно признавал он. - Единственным средством исправить этот недостаток является военная техника... Не надо забывать, что хорошую пехоту после тех потрясений, которые всем пришлось перенести, не скоро удастся создать. Поэтому, как уже и было указано, надо налечь на техническую сторону... Надо, наконец, овладеть революционным гением и создать новые формы, сообразные обстановке, а не накладывать тридцатые заплатки на отжившие системы» [15, С. 36].
Итак, причины неудач виделись Тухачевскому, с одной стороны, в отсутствии техники. Чтобы начать успешно воевать молодому красному полководцу требовалось по приведенным тут же расчетам одних только орудий до 222 стволов, не считая 200 грузовиков и 4-х эскадрилий аэропланов. Неудивительно, что старые «военспецы» посчитали его «фантазером-поручиком»; такого количества техники в Гражданскую войну не имели порой и фронты. Да и каппелевцами Симбирск был взят, почитай, одними штыками. Вацетис же, излагая в докладе В.И. Ленину причины падения Симбирска, заметил, что «во главе армий стояли совершенно неопытные люди» [71, т.1, С. 359].
С другой стороны, без ложной скромности Михаил Николаевич пенял на бездарность красного командования, естественно, не в своем лице, а скорее в лице тех самых заскорузлых «военспецов», о которых впоследствии он будет выражаться предельно нелицеприятно. В чем же предполагал великий 25-летний стратег веление гения революции? Обескураживающе простой ответ на этот важнейший вопрос давался в этом же донесении: «Когда наши части наступают большими силами, то они всегда спокойны, чем наступая порознь. Таким образом, сосредоточенное действие сил важно не только в смысле численного превосходства над противником, но и в смысле поднятия духа в Красной Армии» [там же].
Вот, собственно, и все новаторство революционного гения, питавшегося, надо понимать, известнейшим афоризмом «Бог всегда на стороне больших батальонов». Наблюдение и вывод, вполне доступные здравому уму закончившего полный курс военного училища младшего офицера. После этого до знаменитого «при вперед!» было, как говорится, рукой подать.
Как ни странно, но именно на этих двух нехитрых постулатах и строилась воспеваемая некоторыми современными историками глубокомысленная «таранная стратегия» талантливейшего красного полководца.
После второй неудачи со штурмом Симбирска 8 августа «страшно разгневанный» член РВС Востфронта П.А. Кобозев и О.Ю. Калнин хо
тели снять Михаила Николаевича с должности и назначить на его место Г.Д. Гая. Спасло тогда Тухачевского только заступничество комиссара Куйбышева. Наступление было перенесено на 9 сентября. Время было горячее, и хоть вины командарма в провале наступления было немного, все же части и соединения были действительно «сырыми», Вацетис и Троцкий непрестанно требовали «побольше энергии со стороны командного состава и солдат»[122] и даже угрожали Тухачевскому трибуналом. И тут его выручило заступничество С.И. Аралова и самого В.И. Ленина.
В таких «невыносимых» условиях первоначальная революционная восторженность молодого командарма явно пошла на убыль. С этого момента вплоть до знаменитых приказов-воззваний периода Советско- польской войны, когда он уже был признанным баловнем большевистской кадровой фортуны, из принадлежащих его перу боевых документов напрочь исчезает всякая «риторическая» романтика.
Приказ № 7 по войскам 1-й Восточной Революционной армии от 8 сентября 1918 г. еще содержал небольшой параграф, который можно трактовать, как лирическое отступление в духе донесения Вацетису от 23 июля: «Всем помнить, что бывает некогда ждать распоряжений и что упорство, спокойствие и смелость всегда дают перевес над колеблющимся, нерешительным. Донесения присылать точные и верные, не поддаваться преувеличению, а тем более панике, учитывая, что на первых порах противник всегда кажется сильнее, чем на самом деле. Нас впятеро больше (выделено нами. - авт.), мы можем взять Симбирск, лишь стоит только захотеть и постараться» [71, т.1, С. 77].
При таком перевесе в силах можно, в принципе, надеяться отличиться в полководческом искусстве. И самый молодой в Красной армии командарм намерен был использовать свой шанс. С этой целью он твердо пообещал штабу фронта: «...удар рассчитываю закончить (!) на Симбирск в три дня, считая с утра 8 сентября». Не с этого ли опрометчивого заявления берет начало распространенная с советский период мода приурочивать боевые достижения к какому-либо сроку или дате?
Складывается впечатление, что как при взятии Симбирска, так и в Самаро-Сызранской операции 1918 г. главным действующим лицом в 1-й армии был не «поручик-командарм», а командир Симбирской дивизии Г.Д. Гай. За этим действительно авторитетным в войсках командиром стояла огромная популярность в войсках. Пользовал
ся он и благосклонностью со стороны комиссаров, по крайней мере,
О.Ю. Калнина, который был с ним, по словам И.И. Корицкого, «в большой дружбе». Любопытно, что донесения в штаб фронта о взятии городов подписывались отнюдь не командармом-1, как того требовала бы элементарная субординация, а командирами соединений и все тем же политическим комиссаром Калниным.
Например: «Симбирск под могучим ударом Железной дивизии пал, дивизия вошла в город. Начдив Гай, политкомарм Калнин» [15, С. 54] или: «Нашими войсками, Инзенской и Симбирской дивизиями сегодня, 3 октября, в 12 часов занят г. Сызрань. Начдив Лацис, политком армии 1 Калнин» [15, С. 66]. Телеграмма П.А. Кобозева, отправленная главко- востоку С.С. Каменеву, так оценивала заслуги войск: «Поздравляю взятием Сызрани усилиями Железной дивизии Гая, вновь выдержавшего в точности не только план наступления, но и срок, обещанный им мне в Симбирске при вручении Красного Почетного знамени» [32, С. 136].
В отличие от Тухачевского Гай свои обещания сдерживал. А Михаилу Николаевичу его попытка отличиться не удалась: Симбирск был взят только 12-го сентября, т.е. через четыре с лишним дня, вместо трех заявленных. Напрасно друг В.В. Куйбышев пытался прикрыть своего протеже, рапортуя В.И. Ленину о том, что «Симбирск после трехдневного (курсив наш. - авт.) боя занят войсками 1-й армии» [71, т.1, С. 376]. В статье Кобозева о мужестве и отваге Железной дивизии, опубликованной в «Известиях ВЦИК», фамилия Тухачевского была упомянута лишь раз, и то с оговоркой, что он «ошибся лишь на одни сутки» (напрасно сам Тухачевский указывал что «вся операция овладения Симбирском продолжалась три дня с половиной»), в то время как фамилия Гая с «превосходными» эпитетами встречалась в 8 раз чаще. Апофеозом торжества Г.Д. Гая стала хрестоматийная телеграмма вождю мирового пролетариата, отправленная им по случаю взятия Симбирска: «Дорогой Владимир Ильич! Взятие Вашего родного города - это ответ на Вашу одну рану, а за вторую - будет Самара!»
Таким образом, командуя 1-й армией, Тухачевский еще только учился, отличаясь, главным образом, в организационных вопросах. Нет сомнения, что самый молодой командующий был сознательно «подперт» сильными и авторитетными политработниками членами армейского РВС О.Ю. Калниным и В.В. Куйбышевым. В среде последних, судя по всему, наблюдалось явное разделение в мнениях и предпочтениях. Интеллигентный Куйбышев благоволил «классово-близкому» командарму, латыш Калнин - опытным командирам дивизий Гаю и Лацису. Из них Г.Д. Гай лучше всего вписывался в образ «героя гражданской войны». И не в последней степени благодаря яркому, типично «революционному» красноречию. Его приказ-обращение к войскам дивизии перед штурмом Симбирска представляет собой настоящий шедевр военной риторики, выгодно отличающийся от неумелых воззваний командарма Тухачевского.
«Ко всем молодцам солдатам Железной Симбирской дивизии!
К вам, мои дорогие товарищи Симбирской дивизии, обращаюсь! Настал час мщенья за невинно убитых и расстрелянных наших братьев в Симбирске и Самаре! Настал час мщения за реки слез беззащитных матерей и детей рабочих, которые беспощадно истреблены буржуазной сволочью и белогвардейцами! Настал час, когда вы на деле должны будете доказать вашу любовь, вашу привязанность к Советской власти. Помните, мои дорогие товарищи, что вся Россия, весь рабочий класс и крестьянская беднота в настоящее время смотрят на вас, ждут победы и самоотверженной борьбы со всеми бандами, которые стремятся путем оружия своего вырвать власть от бедняков и передать ее паукам- помещикам и мародерам-капиталистам... Вся наша Федеративная Советская Республика и весь трудовой беднейший люд мрет с голоду, потому что белогвардейцы не дают провезти хлеб голодным...
Вы же, славные революционеры-симбирцы, должны одним порывом отбросить всю эту банду и разбить ее, помня, что ваша храбрость будет дорого оценена теми, которые вас послали.
Вперед же, славные герои, в бой на защиту Советской власти! Да здравствуют стойкие борцы за освобождение беднейшего класса, за социализм - жизнь будущего!» [175, С. 53-54].
Речь, надо сказать, написана с большим вкусом. Средства выразительности употреблены в меру, особенно хороша анафора, открывающая речь; нет и перебора в инвективах классовым врагам. Самое удивительное, что речь написана отнюдь не «пролетарием от сохи», как известно, Г.Д. Гай воевал на фронте мировой войны офицером (это выдает первая фраза, звучащая несколько старорежимно). Но прекрасно использованное далее обращение «мои дорогие товарищи» оставляет впечатление искренности и неподдельной любви командира к своим бойцам. Исполненная героическим пафосом речь не содержит и намека на аргументы в пользу численного превосходства. После такой речи солдату действительно хочется быть героем.
Подводя итоги полководческого дебюта М.Н. Тухачевского, напрасно искать здесь проявлений выдающегося таланта командарма. Только советская военно-историческая мифология могла задним числом распространять заслуги выдающихся военачальников на все их действия, начиная чуть ли не со школьной скамьи. Первый блин не вышел у 25-летнего «поручика-командарма» комом только благодаря наличию прекрасных командиров соединений и штабных работников. Прощальный приказ Тухачевского по войскам 1-й армии от 4 января 1918 г. справедливо воздавал славу его «ближайшим помощникам».
«...Дорогие товарищи! Расставаясь ныне с вами, с 1-й армией, которой пришлось мне командовать более шести месяцев, я не могу, конечно, расстаться с легким чувством. Вместе выдержали мы первые жестокие удары контрреволюции, вместе создавали мы нашу армию, покрывшую себя славою революционных побед, изыскивая новые формы, новый дух Красной Армии.
1-я армия наша была не только первой по номеру, но и первой по доблести и героичности. Беспрерывный ряд побед, 11 городов, возвращенных Советской республике, и тысяча верст пути преследования белой гвардии - вот великая наша заслуга, товарищи! Я верю, что социалистическое отечество наше воздаст должное боевым подвигам 1-й армии и история оценит по достоинству. Сила 1-й армии была в ее объединен- ности, в стремлении всех к одной цели - защите нарождавшегося социализма.
Приношу мою глубочайшую благодарность, - всем красноармейцам и всем ближайшим помощникам. Я убежден, что на другом фронте я с той же радостью и столь же часто буду читать о победе ее нового доблестного командующего. С нашими старыми заветами: «Вся власть Советам!» и «Да здравствует Красная армия!» - вперед, товарищи» [15, С. 88-89].
Риторика М.Н. Тухачевского первого периода его полководческой деятельности, как можно заметить, была далека от идеала. Приведенный приказ написан вяло и неубедительно, выбор языковых средств в ряде случаев не вполне удачен. Такими приказами революционные войска трудно было двигать в классовые битвы. Видимо поэтому Михаил Николаевич был так озабочен изысканием новых форм, нового духа армии.
Плохую службу сослужило происхождение командарма. У комиссаров его личность явно не пользовалась доверием и популярностью. Тухачевский так и не смог взять верный тон в общении с ними. «Манеры Михаила Николаевича, его вежливость изобличали в нем хорошо воспи- тайного человека. У него не было ни фанфаронства, ни высокомерия, ни надменности. Держал себя со всеми ровно, но без панибратства, с чувством собственного достоинства», - такие отмечавшиеся И.И. Корицким «барские церемонии», конечно, настораживали и раздражали отдельных представителей «семьи трудовой» [117, С. 54]. Это было тем более опасно, что с некоторыми политработниками 1-й армии вел переписку лично
В.И. Ленин. Так, в одном из писем политкомиссару С.П. Медведеву он писал: «...Вы-де уверены были, что можно и должно взять Сызрань, но не хотели писать сюда. Если это так, то вы не правы. Комиссар на то и поставлен, чтобы жаловаться. Непременно пишите (и телеграфируйте) мне обо всем и чаще. Вы ни разу ни строчки. Нехорошо. Непартийно и неисполнение вашего государственного долга! Ей-ей нехорошо» [32, С. 98].
Наверно, после такого отеческого приглашения политком Пензенской дивизии тов. Медведев, в сентябре 1918 г. ставший комиссаром 1-й армии вместо В.В. Куйбышева, и начал «стучать» на своего командарма, найдя активную поддержку в лице тов. Калнина. Эта комиссарская склока дорого стоила М.Н. Тухачевскому и многому научила его. Научила, прежде всего, тому, что даже «командарму и коммунисту», как любил он себя величать, небезопасно связываться с комиссарами. Несмотря на заслуги в деле возвращения Советской республике 11 городов, молодой командарм был фактически лишен реального командования и назначен на должность помощника командующего Южным фронтом.
В конце января 1919 г. Тухачевский принял командование 8-й армией, сражавшейся против Донской армии ген. Краснова. На новом посту Михаил Николаевич прославился скорее ссорами с командюжем В.М. Гит- тисом из-за направления ударов 8-й армии, полагая, очевидно, что перед «военспецом» показывать характер куда легче, чем перед комиссаром. Тухачевский, руководствуясь исподволь вызревавшими у него идеями о новом содержании революционного гения, т.е. классовой стратегии, не без основания считал, что его армии целесообразнее действовать, имея за спиной обеспеченный тыл в Донбассе, чем наступать через Донскую область, отвлекая силы на подавление в массе контрреволюционно настроенного казачества. При этом «сам Тухачевский «самостийно» избрал для своей армии миллеровское направление, хотя командующий фронтом В. Гиттис склонял его в юго-восточном направлении...», - так комментировал эту ситуацию А.Н. Тодорский [170, С. 47].
Историки сейчас, как правило, пеняют на недалекость бывшего царского полковника Гиттиса, забывая о том, что вышестоящее командование могло руководствоваться соображениями, отличными от предоставления режима наибольшего благоприятствования юным, но подающим надежды военным теоретикам. В 1919 г. в Наркомвоене, видимо, на это посмотрели именно так, и убрали Тухачевского сначала «в распоряжение Главкома», а потом обратно на Восточный фронт. Перевод, по словам Тодорского, состоялся по личной просьбе Михаила Николаевича в связи с ухудшившимися отношениями с комфронтом; протокол РВС республики от 15 марта содержит формулировку «по болезни» [150, С. 199]. Нельзя исключать, что с назначением командующим 5-й армией Тухачевскому помог его старый знакомый В.В. Куйбышев, занимавший должность члена РВС Южного боевого участка Востфронта.
Здесь в период борьбы с Колчаком начала по-настоящему восходить звезда Тухачевского. Возглавляемой им 5-й армии в планах контрудара правого крыла Восточного фронта, задуманного С.С. Каменевым и непосредственно проводившегося Южной группой войск под командованием М.В. Фрунзе, отводилось центральное место.
На Урале и в Сибири окончательно определились особенности полководческого стиля М.Н. Тухачевского, намечавшиеся еще в августе- сентябре 1918 года. Основывались они на незыблемом правиле: воевать, обеспечив себе максимальное превосходство в численности. Если не удавалось обеспечить таковое за счет главного командования, и так бросавшего в 5-ю армию значительные подкрепления, или усилиться помощью соседей, которым частенько приходилось приходить на помощь рвущемуся к победам и славе «поручику-командарму», то Тухачевский решительно и безоглядно перегруппировывал свои войска для достижения на ударном участке подавляющего превосходства над противником.
При этом «стратегия» Тухачевского правильно учитывала очевидный факт неустойчивости белого тыла, прикрытого «тонкой красной линией» боевых частей. В таких условиях сокрушение фронта в одной точке практически мгновенно сказывалось на деморализации сначала беззащитного тыла, а затем и войск на незатронутых участках фронта.
Анализ приказов Тухачевского по войскам 5-й армии показывает его упорное стремление вложить все силы в первый, зачастую оказывавшийся единственным удар. В приказе № 2 от 4 мая 1919 г. о задачах в Бугурусланской операции читаем: «... ввиду решительности предстоящей операции приказываю всем начдивам действовать с крайней смелостью и сразу вводить в бой крупные силы, не ослабляя себя резервами (курсив наш.- авт.). Главные силы держать сосредоточенно и наносить ими решительные и сокрушительные удары» [20, С. 87].
Приказ № 1218/н от 7 июля 1919 г. о нанесении удара на Златоустовском направлении, содержал такие строки: «...начдивам для развития максимума силы удары наносить сосредоточенно на узком фронте, избегая излишней разброски и ненужных резервов (курсив наш.- авт.)» [там же, С. 139].
Читая приказы, создается впечатление о некотором «головокружении от успехов» командарма, заключавшемся в его явном пренебрежении азами военного искусства - необходимостью иметь резервы. А ведь резервы - это гарантия от случайностей, которыми так богата любая война, предусмотреть которые не под силу никакому военному гению.
Но может быть красный командарм, благодаря блестяще поставленной у него агентурной и войсковой разведке знал о противнике буквально все? Его командиры уверяют, что это было не так. Начальник 26-й стрелковой дивизии Г.Х. Эйхе с нескрываемым раздражением описывал обстоятельства похода его дивизии по узкому дефиле в Уральских горах по руслу р. Юрюзань во время знаменитой Златоустовской операции 5-й армии: «...присланная рация оказалась неисправной: она не передала и не приняла ни одной радиограммы. Проводники не прибыли... Больше недели не имели даже связи с Реввоенсоветом и со штабом армии... Чтобы задуманный маневр удался, от всего личного состава требовался подвиг» [148, С. 152].
Дивизии повезло, она беспрепятственно вышла в тыл колчаковским войскам. Тем не менее, из разбора этой даже удачной операции видна другая ахиллесова пята полководческого искусства Тухачевского - неумение организовать связь с войсками. Нетрудно понять педантичного латыша Эйхе, оказывавшегося из-за этого один на один с противником: «Больше всего меня злило безответственное отношение командования армии» [там же, С. 155]. Интересно, что Г.Х. Эйхе оценивался в воспоминаниях А.П. Кучкина, бывшего в то время комиссаром 27-й дивизии, как «молодой и талантливый командир», в то время как М.Н. Тухачевский остался у него в памяти преимущественно как «организатор», проявлявший интерес к довольствию красноармейцев и беспокоившийся об их отношении к пленным [135, С. 78].
Отработанный в Бугурусланской и Златоустовской операциях прием активно использовался Тухачевским и позже. Приказ № 1653/н от 12 октября 1919 г. войскам армии о проведении Петропавловской наступательной операции требовал: «...наступление вести с самой крайней энергией и дерзкой смелостью, не ослабляя своих сил_не- нужными резервами (курсив наш.- авт.)» [20, С. 169]. В этом же духе был выдержан и приказ № 1681/н от 17 октября 1919 г.: «... войскам удвоить энергию для окончательного разгрома противника. Действовать сосредоточенными массами, вводя их в бой сразу (курсив наш.- авт.)...» [там же, С. 177].
Советские военные историки, сами имевшие немалый боевой опыт, такую безоглядность не приветствовали. Бывший подполковник Генштаба Н.Е. Какурин на страницах своей книги «Восстание чехо-словаков и борьба с Колчаком», вышедшей в 1928 г., имя Фрунзе упоминает 15 раз, в то время как фамилия Тухачевского упомянута всего дважды, когда автор говорит о том, что «Златоустовское сражение от начала до конца было проведено товарищем М.Н. Тухачевским». Надо понимать, что эта была та самая операция, за которую генштабист Какурин справедливо мог похвалить Тухачевского, хотя бы за дерзость задуманного маневра. Войска Тухачевского добились главного - «как снег на голову обрушились на беспечно отдыхавшие неприятельские резервы» [81, С. 66].
Про Челябинскую операцию автор говорит только как о последней попытке сопротивления белых. Но там 5-ю армию спасла от окружения и гибели только стойкость полков 26-й дивизии и усиливших ее отрядов челябинских рабочих. Помогла и вовремя подоспевшая соседняя 3-я армия.
Бои в августе 1919 г. на р. Тобол ведутся уже не тов. Тухачевским, а 5-й армией, из чего можно заключить, что автор не очень одобрял развитие ее наступления на Петропавловск с открытым правым флангом. Только из-за бездействия и нераспорядительности командующего Сибирским казачьим корпусом ген. П.П. Иванова-Ринова 5-я армия не была разгромлена, а всего лишь «попала в трудное положение» [там же,
С.              72]. «Усилившись потоком свежих пополнений» отступившая за Тобол 5-я армия смогла возобновить наступление не ранее 14 октября, т.е. протоптавшись на месте в течение 2 месяцев.
Из тяжелых уроков М.Н. Тухачевский выводов делать не спешил. Приказ № 1712/н от 25 октября 1919 г. как ни в чем ни бывало требовал: «...войскам направить все силы, чтобы опередить отступающего противника и нанести ему полное поражение... Все трудности и опасения должны быть забыты (курсив наш.- авт.)» [20, С. 183].
Самонадеянность Тухачевского, помимо боевых успехов, объяснялась, на наш взгляд, его твердыми позициями во мнении армейских и фронтовых политработников. Член РВС армии старый большевик И.Н Смирнов попал под обаяние молодого командарма, и именно его работе на «невидимом фронте», в среде подпольщиков и партизан, действовавших в колчаковском тылу, 5-я армия была во многом обязана своими успехами. На уровне фронта Тухачевского прикрывал авторитетнейший партийный деятель С.И. Гусев (Я.Д. Драбкин), стоявший в то время и во главе советской военной разведки.
С такими покровителями М.Н. Тухачевский совершенно уже перестал стеснять себя в отношениях с командующими фронтом, пытавшимися как-то регулировать безудержный порыв революционного гения. Бывший генерал царской армии А.А. Самойло, еще не освоившийся в должной мере со сложной обстановкой, и из-за этого несколько раз уточнявший задачу 5-й армии, заслужил от бывшего подпоручика суровую отповедь. Тухачевский телеграммой попросил его соблюдать 19-ю статью Полевого устава, не рекомендовавшую командирам изменять или отменять раз изданные приказы. А про другого командующего, также бывшего генерала В.А. Ольдерроге, проявлявшего осторожность в деле прикрытия фланга армии при ее стремлении к Омску, Михаил Николаевич впоследствии высказался настолько уничижительно, что даже забыл присовокупить к имени боевого генерала слово «товарищ».
И вовсе удивительно как во время проведения серии непрерывно сменяющих друг друга наступательных операций «поручику-вундеркинду» удавалось еще... преподавать на организованных им армейских курсах подготовки комсостава. Командные курсы 5-й армии, в шутку называемые между краскомами «Академией генштаба имени Тухачевского», наряду с тактикой, фортификацией, топографией, стрелковым делом и администрацией содержали в качестве предмета «прикладную стратегию» (!), которая, как представляется, командирам дивизионного и полкового звена была совсем необязательна. Но... курс «Стратегии национальной и классовой» читал сам командарм (для чего, как нам кажется, эти курсы и создавались). При этом совершенно отсутствовал курс оперативного искусства, в котором у командарма, очевидно, не было никакого опыта. На курсах учились от 3-х до 6-ти месяцев - срок отрыва командиров от ведущих бои войск очень и очень приличный.
Успехи в ликвидации «колчаковщины» вкупе с «научным» марксистским подходом к вопросам стратегии выделили Михаила Николаевича в рядах советских военачальников, обычно страдавших некоей односторонностью своего развития: либо «военспец», но не наш, либо свой, пролетарский, но умеющий только «шашкой махать».
Свою уникальность Тухачевский скоро решительно «застолбил» в докладе на имя самого В.И. Ленина 19 декабря 1919 г., самые интересные выдержки из которого мы позволим себе привести. «Русский офицерский корпус старой армии... состоял из лиц, получивших ограниченное военное образование, совершенно забитых (!) и лишенных всякой инициативы... Среди старого офицерства способные начальники являются исключением... Хорошо подготовленный командный состав, знакомый основательно (!) с современной военной наукой и проникнутый духом смелого ведения войны, имеется лишь среди молодого офицерства... Итак, мы не можем смотреть на общую массу старого офицерства как на знатоков военного дела, а тем более как на хороших командиров... Очень часто у нас на ответственные должности назначения делаются не из числа младших, отличившихся начальников, а из числа тыловых работников, старых военспецов. Этот порядок очень тяжел для фронта. Начинают проводиться стратегические и тактические приемы, не соответствующие обстановке, младшие революционные начальники не считают этих начальников авторитетами, и, в общем, дело не клеится» [178,
С.              27-28, 30].
Особенно трогательно звучит пассаж об основательном знакомстве с военной наукой молодых революционных начальников, к которым, очевидно, надо было относить самого автора. О характере этого знакомства хорошо высказался А.А. Самойло, приводя характеристику тов. Гусева, обычно без комментариев цитируемую современными авторами: «...старый большевик, хорошо осведомленный в военном деле». При этом почему-то не обращают внимание на ядовитый подстрочник старого генерала: «...до революции был редактором военной энциклопедии изд. Сытина» [154, С. 250].
Именно такое знакомство с военным искусством было характерно и для М.Н. Тухачевского, в чем прекрасно разобрался С.Т. Минаков: «... следует особо отметить именно «книжный», несистематический характер его образованности и эрудиции, хотя и весьма обширной и разнообразной. Такую образованность правильнее было бы называть «начитанностью» [121, С. 128].
Выступление 24 декабря 1919 г. перед профессорами академии Генерального штаба с многократно «обкатанным» на курсах комсостава й армии докладом «Стратегия национальная и классовая» закрепило мнение большевистского руководства о тов. Тухачевском, как о крупном военном ученом, талантливом и удачливом стратеге. По нашему скромному мнению, в докладе, наполненном множеством несообразностей, которые здесь не место комментировать, «поручик-командарм» показал себя настоящим «стратегическим младенцем». Чего стоило, например, его «программное» заявление: «Стратегические резервы, польза употребления которых всегда (!) была сомнительна, в нашей войне и вовсе неприменимы... это делает употребление стратегических резервов с целью нанесения противнику удара в решительный момент совершенно излишним и вредным самоослаблением» [178, С. 47]. Комментарии излишни. Что при этом дает Б.В. Соколову право утверждать, что Тухачевский «от колчаковских «вундеркиндов» и «стратегических младенцев» отличался сильно и в лучшую сторону» [166, С. 226], - решительно непонятно.
Теоретические изыскания полководцев поверяются только войной. На тот момент за идеями Тухачевского стоял неоспоримый титул «победителя Колчака и завоевателя Сибири», присвоенный ему по иронии судьбы И.В. Сталиным, который, правда находился в то время далеко от Восточного фронта и судить мог только на основании конечного результата. А результат, как и импонирующая молодая напористость командарма, был за него.
В итоге М.Н. Тухачевский отправился в феврале 1920 г. на Кавказский фронт добивать Деникина уже в должности командующего фронтом вместо старого «военспеца» В.И. Шорина, убранного благодаря склоке, затеянной красными героями 1-й Конной К.Е. Ворошиловым и С.М. Буденным.
Быстро сориентировавшись в обстановке, комфронтом своей директивой № 19/п от 9 февраля немедленно предписал 8-й армии, прикрывавшей Ростов и Новочеркасск, «удлинить свой фланг», с тем, чтобы дать возможность соседней армии создать на своем участке возлюбленный командующим «таран», и всем армиям к 14 февраля быть готовым перейти в наступление. Словно позабыв о ст. 19 Полевого устава, Михаил Николаевич, не дожидаясь сосредоточения всех своих сил, наступать начал 12 февраля, о чем уведомил подчиненных приказом 42/п от 12 февраля 1920 г., который, в полном согласии с самой передовой военной теорией, гласил: «Наступление начать одновременно всеми наличными силами, не ослабляя себя излишними резервами (курсив наш. - авт.). Действовать плотными ударными группами» [52, т.2, С. 483].
Однако, противник, отступать которому было уже некуда, проявил неслыханную стойкость и даже на первых порах изрядно потрепал красных конников Кавказской дивизии Г.Д. Гая, 2-й дивизии им. Блинова и пехотинцев 28-й стрелковой, командир которой В.М. Азин был захвачен в плен. Мало того, на участке 8-й армии он нанес по ее удлиненному (т.е. ослабленному флангу) удар, закончившийся падением Ростова и Нахичевани. Большевистское политическое руководство занервничало. Ленин слал телеграммы Сталину, требуя немедленно переброски сил 42-й и Латышской дивизий с Юго-Западного фронта для ликвидации прорыва, поскольку своих фронтовых резервов у Тухачевского, естественно, не было.
Главнокомандующий вооруженными силами республики С.С. Каменев вел неприятные разговоры по прямому проводу с самим М.Н. Тухачевским, пытаясь выяснить, почему наступление началось раньше срока и где находятся войска, призванные усилить Кавказский фронт. На тревожные вопросы главкома Михаил Николаевич безмятежно и немного меланхолично докладывал: «Место нахождения их сейчас не знаю... Начдив 52 доносит, что из лошадей, шедших в эшелонах, погибло 60%... В вопросе об этой дивизии с самого начала было чрезвычайно трудно разобраться благодаря отсутствию связи и переезда (!). Когда фронт подвинулся вперед, связь не была налажена... многое запуталось, и лишь только в Миллерово мне удалось разобраться в делах армии, и то еще есть кое-что неизвестное (курсив наш. - авт.). Соберу все сведения и доложу...» [52, т.2, С. 489].
В ответ на самый главный вопрос Михаил Николаевич заявил, что наступление он начал, «чтобы расстроить готовившегося к наступлению пополнившегося противника». Спору нет, в этом случае встречное движение несколько путает планы врага, хотя о том, чем заканчивается атака полностью изготовившегося к бою неприятеля, обладающего, к тому же, преимуществом в маневре, дает представление катастрофа советской Харьковской наступательной операции 1942 года. Но вот, по словам самого М.Н. Тухачевского, белые планировали переход в наступление 11 февраля ст. стиля, т.е. 24 февраля по новому стилю. Какой выигрыш дал Тухачевскому перенос сроков своего наступления на два дня, хотя и плановый срок и так упреждал на 10 дней дату наступления Деникина, остается загадкой. Апофеозом полководческой мудрости надо считать соображение Тухачевского, приведенное им в том же разговоре с главкомом, о том, что «фронт был без штыков (курсив наш. - авт.),.. а противник силен» [там же]. Наступать без штыков, следуя логике Михаила Николаевича, конечно, было легче, чем обороняться.
Как бы то ни было, но положение спасло, как обычно, превосходство в численности красных армий (Какурин указывал, что «на Батайском направлении... красные превосходили белых почти вдвое в отношении живой силы и от трех до пяти раз в отношении техники,., и на Маныч- ском участке красные значительно превосходили противника в количестве штыков, сабель, орудий и пулеметов [78, URL: http://militera. lib.ru/h/kakurin_vatsetis/index.html. Время обращения: 16.02. 2012]). Сказалась и трагическая для белых случайность - до 30% кавалеристов ударной группы ген. Павлова, посланной отрезать пути отхода советского «тарана», составленного из частей Буденного и войск 10-й армии, обморозилось на 22-градусном морозе, не дойдя до боя. Из этих измученных лишениями людей, с легкостью отбитых буденовцами в ночь с 18 на 19 февраля от ст. Торговая, больше половины к утру просто вымерзло в ледяной степи.
После прибавления к титулу победителя Колчака титула победителя Деникина М.Н. Тухачевский стал, фактически, единоличным претендентом на командование Западным фронтом в развернувшихся вскоре сражениях Советско-польской войны.
Воистину, «кого Юпитер хочет погубить, того лишает разума». Действительно, обстановка, складывавшаяся в ходе боевых действий, не раз должна была заставить Тухачевского задуматься о том, в какой степени универсален «изобретенный» им таранный удар. Последним предупреждением стал фактический срыв наступления возглавляемого им Западного фронта, так блестяще начатый 14 мая 1920 года.
На этапе подготовки удара события разворачивались по сценарию недавнего наступления Кавказского фронта. «Запфронт упредил противника в переходе в наступление,.. - признавалось в разработке А.М. Пе- ремытова для слушателей академии РККА, вышедшей в 1934 г. - В то же время Запфронт не был готов к наступлению с решительной целью... Поспешность наступления привела к тому, что дивизии фронта в большинстве ступали в операцию недостаточно укомплектованными...» [129, С. 36, 111].
«Боевая численность войск Западного фронта (81 тысяча штыков и сабель), - свидетельствовал работник оперативного управления штаба Запфронта А.А. Ермолин, - не намного превышала численность противостоящих нам 1-й и 4-й армий белополяков (63 тысячи штыков и сабель)... В течение марта-апреля фронту надлежало получить дополнительно 11 стрелковых дивизий, одну кавалерийскую и 42 тысячи человек в виде маршевых пополнений. Получили же мы к концу апреля всего три дивизии и 31 тысячу маршевиков...» [117, С. 124].
Это обеспечивало советским войскам превосходство на направлениях главных ударов над поляками «всего» в какие-то полтора-два раза. Но командзап ждать подхода всех дивизий, конечно, не стал. И здесь, как он сам признавал впоследствии, «для того, чтобы получить наибольший успех в наикратчайшее время, начальникам дивизий было предложено вводить свои войска в дело сразу, не оставляя никаких резервов (курсив наш. - авт.)» [176, С. 37].
В результате, когда легко прорвавшие кордонную оборону поляков советские войска столкнулись с польскими резервами, уже к 19 мая темп наступления заметно снизился. «Для развития успеха требовались свежие силы, а резервов не было», - печально комментировал ситуацию Ермолин [там же].
Нельзя сказать, чтобы М.Н. Тухачевский совсем не пытался сделать выводов из майского поражения. Эти выводы, воплощенные в приказе № 1100 от 6 июня 1920 г., представляются настолько интересными, что текст пространного приказа мы приводим здесь полностью.
«Борьба с польскими белогвардейцами принимает все более и более ожесточенный характер. Армиям Западного фронта приходится выдерживать напор польских войск, поддерживаемых союзниками. Завязывается борьба не на живот, а на смерть. Или белый орел польской шляхты заклюет наше Красное знамя и тогда горе трудовой России, или же Красная армия огнем и мечом сотрет с лица земли ясновельможных панов Польши. Никакого соглашения между нами и ими не будет. Мы должны победить и мы можем победить. Но для этого мы должны добиться того, чтобы Западный фронт стал таким же сильным и несокрушимым, как фронты, победившие Колчака и Деникина.
Необходимо, чтобы все работники фронта, начиная с Реввоенсоветов и кончая рядовыми красноармейцами, прониклись бы единой волей к победе. Советские учреждения и все население должны твердо усвоить, что лозунг «Все для борьбы с Польшей» не пустой звук, а действительное требование величайших жертв во имя торжества революции. Между командирами, комиссарами и красноармейцами должна существовать боевая и товарищеская скрепа на основе добросовестного и беспрекословного выполнения приказов и подчинения младшего старшему.
Настоящим приказом Командование Западным фронтом объявляет беспощадную борьбу всем, подменивающим живое дело бумажным творчеством. Со всеми, кто осмелится по злому умыслу, нерадению или глупости писать бессмысленные бумажки (выделено нами. - авт.) в ответ на приказания и требования начальства, будет по- ступлено по закону военно-полевого правосудия.
Преступления их будут приравнены к преступлениям изменников и дезертиров. Западный фронт стал важнейшим фронтом для Советской Республики. Измученная страна отдает нашему фронту последние силы и средства. Наша же задача заключается в том, чтобы целесообразно и разумно использовать все ресурсы фронта. Там, где льется кровь, не должно быть спячки и разгильдяйства. Умирающий за свободу России красноармеец должен быть снабжен всем необходимым. Кующая себе бессмертную славу на поле брани часть должна иметь связь с соседями и старшим командованием.
В своей работе начальники и комиссары должны твердо руководствоваться правилом, - лучше расстрелять десять лодырей, шкурников и волокитчиков, чем дать погибнуть по их вине одному честному солдату Красной армии.
Политработники и коммунисты должны показать пример воинской доблести. Неустанно должны разъяснять бойцам смысл и цели этой борьбы. Каждый красноармеец должен знать, что война нам навязана и ведется нашими врагами с неслыханной жестокостью. Беспощадность к врагу во время боя, великодушие к пленным, дружеское отношение к трудовому населению, - вот наш лозунг в борьбе с белой Польшей...» [128, С. 73-74].
Итак, этот, пожалуй, самый «риторический» (в смысле внимания, уделенному им характеру речевой деятельности подчиненных) приказ показывает, что основную причину неудач на фронте Тухачевский видел в том, что «майская операция задыхалась от неустройства тыла и связи» [129, С. 111]. Не все в порядке, как можно догадываться, обстояло дело и с исполнительностью и дисциплиной, особенно в организации штабной службы. Судя по всему, слишком молодого командующего фронтом умудренные опытом командармы и комдивы не очень-то воспринимали всерьез, а «военспецы», занятые в штабной работе, нередко старались спускать его распоряжения «на тормозах», благо официально-деловая переписка в русской армии всегда предоставляла этому богатейшие возможности. В докладах главкому Каменеву Тухачевский буквально «вопиял» о страшном дефиците подготовленных для уровня армии-фронта оперативных работников.
К сожалению, в области лечения этих язв командзап не изобрел ничего того, что не было бы к тому времени многократно опробовано в практике Красной армии. Мы имеем в виде репрессии. Причем в этом он со всем пылом молодости пошел даже дальше Л.Д. Троцкого, предлагая стрелять не только изменников, дезертиров и многострадальных шкурников, но даже лодырей и волокитчиков. Если абстрагироваться от красивой «революционной» фразы в первом абзаце, роль которой, как представляется, заключалась в том, чтобы немного скрасить жесткую императивность тона всего текста, то получится, что ни о каком воспитании войск приказ совершенно не заботился. Он только требовал и требовал; глаголы «должен», «должны» употреблены 12 раз! Впрочем, дальше угроз дело не пошло, и в этом смысле приказ постигла печальная участь критикуемого им бумажного творчества.
Практический вывод из майского поражения Тухачевским был сделан, фактически, один, о чем не без юмора писал А.М. Перемытов: «В условиях 1920 г. появился новый вид директив. 4.7[123] Полевкомдезерт- запфронта[124] указал: «В связи с переходом в наступление на участке 4, 15 и 3 А устанавливается основная заградительная линия в ближайшем армейском тылу фронта (выделено нами. - авт.)... Заградительные отряды передвинуть на указанную линию» [128, С. 44].
Этого вывода было явно недостаточно, что и показали последующие события. Тухачевский обязан был учитывать в своих оперативных планах, прежде всего, степень «нравственной упругости» поляков и их способность к маневру, наблюдая насколько быстро в мае противник мог перебрасывать резервы, пользуясь отсутствием «разрухи» на своем транспорте.
Вместо этого командующий, вполне осознавая слабость своего тыла и управления, еще раз сделал ставку исключительно на Число и на пресловутый «таран». К июлю Запфронт получил подкрепление в виде восьми стрелковых дивизий, четырех стрелковых бригад и 3-го конного корпуса Г.Д. Гая. Политработники распропагандировали даже порядка 100 тыс. дезертиров, повылезавших из укромных мест, воодушевляясь перспективой «национальной» войны.
Перед началом наступления «командармам IV, XV, III, XVI и командующему Мозырской группой» был разослан приказ командзапа № 1423, который надлежало прочесть войскам не позднее 3 июля. Тухачевский, видимо, сознавая, что поставлено на карту, счел необходимым подбодрить свои армии, чего почти никогда не делал, развернутым приказом- обращением.
«Красные солдаты! Пробил час. Солдаты! Наши войска по всему фронту переходят в наступление, сотни тысяч бойцов изготовились к страшному для врага удару, великий поединок решит судьбы русского народа и польских наемников. Войска Красного Знамени и войска гниющего белого орла стоят перед смертельной схваткой.
Прежде чем броситься на врагов, проникнитесь смелостью и решительностью; только наполнив сердца отвагой, можно победить. Да не будет в нашей среде трусов и шкурников; в бою побеждает только храбрый. Перед наступлением наполните сердца свои гневом и беспощадностью. Мстите за сожженный Борисов, поруганный Киев, разграбленный Полоцк, мстите за все издевательства польской шляхты над революционным русским народом и страной, разграбленной польской армией. Утопите преступное польское правительство Пил- судского.
В наступлении участвуют полки, разбившие разбойников Колчака, Деникина и Юденича. На защиту Советской власти собрались бойцы с востока, юга, запада и севера. Железная пехота, лихая конница, грозная артиллерия неудержимой лавиной должны смести белую нечисть. Разоренные империалистической войной места да будут свидетелями кровавой расплаты революции со старым миром и его слугами. Красная Армия да покроет себя новой неувядаемой славой. Взгляды всей России устремлены на Западный фронт.
Измученная, разоренная страна отдала все для организации победы над врагом. Рабоче-крестьянский тыл наш с трепетом ожидает победы и мира. Оправдаем же надежды социалистического отечества. Докажем на деле, что усилия страны не пропали даром.
Бойцы рабочей революции! Устремите свои взоры на запад. На западе решаются судьбы мировой революции. Через труп белой Польши лежит путь к мировому пожару. На штыках понесем счастье и мир трудящемуся человечеству. На Запад! К решительным битвам, к громозвучным победам! Стройтесь в боевые колонны! Пробил час наступления. На Вильну, Минск, Варшаву - марш!» [83, С. 470-471].
Нет никакого сомнения, что приказ этот есть плод риторических усилий самого командзапа. Об этом говорят особенности стиля, характерные для него еще с первых приказов по 1-й армии. Это касается слов о том, кто побеждает в бою и, конечно, некоторой наивности в перечислении всех сторон света, откуда собрались бойцы под красные знамена. Конечно, чувствуется влияние приказов Л.Д. Троцкого, его знаменитых «острых словечек». К ним можно отнести, прежде всего, его излюбленное выражение «пробил час». Удвоенное обращение к «солдатам», как указывалось ранее, - от Наполеона.
Любопытно, но несколько абсурдно автор сочетает в речи национальный с призывами решить судьбы русского народа и социальный пафо- сы, с аналогичным призывом решить судьбы мировой революции. В то же время чувствуется, что текст приказа написан поистине под действием вдохновения. Впечатляет рваный, лихорадочно-горячечный ритм речи. Этим приказ более всего напоминает речения А.Ф. Керенского и... первого начальника тов. Тухачевского печально знаменитого М.А. Муравьева, что не может не породить сомнений в способности командующего, находящегося в таком, мягко говоря, взволнованном состоянии, принимать взвешенные решения.
О том, что приказ № 1100 рекомендовал проявлять беспощадность все же только на поле боя, было забыто. Кровожадные призывы командзапа к мщению очень скоро доставили политработникам немало хлопот, поскольку красные бойцы тут же принялись воплощать в жизнь приказы своего командующего с пугающей пунктуальностью. Так в распоряжении командарма-4 Е.Н. Сергеева № 0709/оп от 7 июля говорилось: «Пленные поляки все время показывают о захвате нами в плен многих польских офицеров, до сих пор до штарма не дошел ни один. Мне определенно известно, что части 12 дивизии и штаба 3 конного корпуса позволяют себе убивать пленных офицеров и даже не представляют снятых с пленных документов. Такие действия сознательно завязывают глаза высшему командованию, лишая его ценных сведений о противнике» [158, С. 122].
Невнимание к сбору ценных сведений о противнике, иначе говоря, к разведке, вообще очень характерная черта «увлекающегося поручика». Даже в послевоенных своих теоретических изысканиях этому важнейшему вопросу он практически не уделял места. Оттого даже подарок судьбы - захват накануне контрудара поляков ценных штабных документов, приоткрывавших замысел противника, не был оценен красными полководцами, одержимыми идеей «при вперед!» Да и как было поверить важной информации, если по свидетельству того же Е.Н. Сергеева «об обстановке не думал почти никто (выделено нами. - авт.) кроме некоторых начальников дивизий» [ 158, С. 83]. Но где же и кому думать о боевой обстановке, как не на войне, и не командующим фронтом и армиями?! Эта поразительная цитата, как и приказ № 1423, красноречиво говорят о том, что до Варшавы красные войска, как и их командующий, докатились в состоянии некоего «угара», по удачному выражению Романа Гуля.
Больше всего военная риторика М.Н. Тухачевского последнего периода Советско-польской войны напоминает «риторику» незабвенного гоголевского Ноздрева.
«Бейте его!» - кричал он таким же голосом, во время великого приступа кричит своему взводу: «Ребята, вперед!» какой-нибудь отчаянный поручик, которого взбалмошная храбрость уже приобрела такую известность, что дается нарочный приказ держать его за руки во время горячих дел. Но поручик уже почувствовал бранный задор, всё пошло кругом в голове его; перед ним носится Суворов, он лезет на великое дело. «Ребята, вперед!» - кричит он, порываясь, не помышляя, что вредит уже обдуманному плану общего приступа, что миллионы ружейных дул выставились в амбразуры неприступных, уходящих за облака крепостных стен, что взлетит, как пух, на воздух его бессильный взвод, и что уже свищет роковая пуля, готовясь захлопнуть его крикливую глотку».
В сущности, за всю войну Михаил Николаевич Тухачевский так и не поднялся выше уровня упомянутого великим писателем поручика. Вся его глубокомысленная «стратегия» немногим отличается от «стратегии» ротного командира, все силы бросающего в атаку своего участка переднего края обороны противника. Недостаток знаний и, самое главное, опыта вождения войск, усугублял, к тому же, «известный налет авантюризма», по выражению маршала И.С. Конева.
Расплата за это была тяжкой. Таких катастроф, как в августе 1920-го под Варшавой, Красная армия не знала на протяжении всей Гражданской войны. Великий стратег вообще, по воспоминаниям Г.С. Иссерсона [163, С. 157], на сутки заперся в своем салон-вагоне и не подавал признаков жизни, пока его войска гибли под саблями польских улан и на штыках легионеров.
Напрасно, чуть придя в себя, он пытался вдохновить неудержимо бегущие войска истерическим приказом № 1847 от 20 августа.
«Солдат Красной Армии. Прикрываясь лживым стремлением к миру, польские белогвардейцы готовили нам удар на линии реки Вислы. Изнуренные героическим маршем от Полоцка до Варшавы части Красной Армии отходят под давлением превосходных сил врага. Белогвардейцы всего мира ликуют по случаю нашей временной неудачи...
Герои Киева, Вильны, Минска, Брест-Литовска и Полоцка. Очевидно, что только на развалинах белой Польши может быть заключен мир. Только окончательно разгромив дело бандитов, мы обеспечим России спокойный труд. Победоносно начатое наступление должно быть победоносно закончено.
Позор тому, кто думает о мире до Варшавы. Несокрушимой стеной встает на защиту Советской власти трудовой народ России, Украины и Белоруссии. Сотни тысяч новых бойцов пополнят поредевшие ряды славных полков. Не видать победы панам. Стальной кулак Красной Армии разобьет голову польской белогвардейщине. Бойцы Красной Армии, помните, что Западный фронт есть фронт мировой революции. На этом фронте мы должны победить.
Красноармейцы, коммунисты, командиры и комиссары! Советская Россия требует от нас величайшего напряжения сил для достижения победы. Ни шагу назад! Победа или смерть!» [141, URL: balancer.ru Время обращения: 16.03.2012].
Напрасно слал Ильич телеграммы реввоенсовету Запфронта, требуя, чтобы «белорусские рабочие и крестьяне, хотя бы в лаптях и купальных костюмах (выделено нами. - авт.) но с немедленной и революционной быстротой дали вам пополнение в тройном и четверном количестве»[125] [71, т.З, С. 359]. Трудно решить, что делать: смеяться или ужасаться такому бесстыдному цинизму «вождя мирового пролетариата», с которым он требовал жертвы «телом и кровью» даже не от военных, а от простого народа. Свежие, но совершенно необстрелянные пополнения, с ходу бросаемые в красными полководцами в бой, стремительно деморализовывались и сдавались в плен целыми полками[126].
Почти в тех же выражениях был составлен и приказ командзапа № 2255 от 12 октября, только теперь уже речь шла не о победе на развалинах Польши, а о необходимости выторговать у нее хотя бы мало- мальски пристойные условия мира.
«Польское правительство тянет с подписанием перемирия. Происходит это потому, что на фронте армия Белой Польши продолжает теснить наши войска. Каждая пядь проигранной земли в настоящее время означает ухудшение мирных условий для Советской России. Отступление Красной Армии несет стране кат оржный мир. Солдаты Красной Армии, положите предел алчности хищных панов. Напряжением всех сил разбейте наступающего врага и обеспечьте тем самым России достойный мир. Командиры, комиссары, коммунисты. Социалистическое отечество требует от вас нового подвига в первых рядах. Ведите в бой свои части. Побеждайте или умирайте. Горе тому, кто в это время забудет свой долг перед родиной и революцией. Вперед. Победа или смерть» [158, С. 514].
Главное отличие этого приказа от предыдущего в... лице местоимений и глаголов. Командующий призывал войска побеждать или умирать, неуловимо отделяя себя от них. Недаром после войны Тухачевскому нечего было ответить на упрек И.П. Уборевича в том, что он не сделал даже попытки прорваться в боевые порядки гибнущих по его вине войск и сохранить хотя бы честь, сражаясь вместе с ними. Читая приказ, понимаешь, почему вливать в морально разбитые кадры сырое человеческое тесто (изящнейшее выражение Льва Давидовича Троцкого о формировании и переформировании красных частей) не имело смысла. В своем приказе № 2255 Тухачевский забывал даже ставить восклицательные знаки. Бредовое бормотание раздавленного командзапа означало, что войну Советская Россия проиграла окончательно и бесповоротно.
* * *
Пилсудский и Тухачевский на первых порах каждый играли в «свою» войну. Пилсудский пытался реализовать солидный опыт позиционной борьбы, полученный им на полях сражений мировой войны, Тухачевский стремился действовать в духе революционной «маневренной» войны, многократно опробованной им в ходе войны Гражданской, на что определенно указывал В.К. Путна, в Польском походе командовавший 27-й стрелковой дивизией [147, С. 240]. Превосходство Пилсудского как полководца над красным «вундеркиндом» заключается в том, что он первый смог отдать себе отчет в изменившихся условиях и примениться к ним, начав действовать без постоянной опоры на подготовленные линии обороны. Такая полководческая гибкость вырабатывается, прежде всего, опытом.
Тухачевский, в сущности, нащупал только один собственный прием, который многократно «обкатал» в боях Гражданской войны - таранный удар всей массой войск в расчете на деморализацию противника, не имевшего, как правило, серьезных стратегических резервов. Обороняться М.Н. Тухачевский, в сущности, не умел. Даже временный переход к обороне с целью подтягивания резервов для него была воистину смерти подобен.
Пилсудский в своей книге «Война 1920 года» обвинял Тухачевского в попытке воспроизвести под Варшавой план Шлиффена, марш 1 -й германской армии ген. фон Клука, насчитывавшей 5 корпусов, к французской столице. Попытка Тухачевского воевать «по книгам» не удалась. Решающую роль в поражении красных сыграла, как известно необеспеченность флангов, однако причиной этой необеспеченности Пилсудский считал чрезмерное усиление «таранной» 15-й армии, в то время как таранная стратегия в условиях маневренной войны на больших, не обеспеченных тесной «локтевой» связью войск пространствах неизбежно должна была «пробуксовывать». Действительно, 15-я армия имела успех не благодаря собственной мощи, а благодаря фланговым, обходным маневрам обеспечивающих армий, например 4-й. Противник в условиях маневренной войны почти всегда имел возможность уклоняться от «таранных» ударов. Собственно, вся «таранная стратегия» была позаимствована Тухачевским у Наполеона. Однако, перенесение ее с поля отдельного сражения, как у великого полководца, когда войска, фактически, были уже лишены возможности маневра, на огромные просторы театра военных действий XX века, привело к тому, что Польская кампания 1920 г. повторила судьбу Русского похода 1812 года.
Особенно любопытен упрек, брошенный Пилсудским Тухачевскому, в том, что он, фактически, находился в «плену слов» донесений из своих войск, забывая о том, что «...каждое донесение составляется для начальника (выделено нами. - авт.) и всегда имеет целью не только отчет, но и желание склонить начальника к тем или иным мыслям в отношении составляющего это донесение» [130, С. 17].
Увлечение трескучей фразой, характерной для стиля приказов Тухачевского периода Советско-польской войны, было, как это ни парадоксально звучит, взаимосвязано с также подмеченным Пилсудским неумением оценить боевую обстановку. «Я всегда ненавидел бессилие, старающееся разукрасить себя пустыми звуками слов без содержания! - писал мудрый маршал. - Г-н Тухачевский избрал другой путь: любит слова, не вкладывая в них содержания. Для него 15 армия является таранной массой; для него ничтожные две тысячи конницы - полдивизии в 1914 г. - являются конной массой, названной для большего ошеломления себя и других корпусом... Он играл словами, не имеющими содержания (выделено нами. - авт.)» [там же, С. 168].
С этим можно согласиться. Речь и способность к ее адекватному восприятию всегда является индикатором психического состояния человека и его способности к принятию взвешенных решений. Тухачевский в 1920 г. не просто увлекался звонкими революционными фразами, он, что много опаснее для полководца, не умел увидеть за номерами частей реальной силы войск (его ударная армия равнялась одному корпусу 1-й Мировой войны), что привело к переоценке им своих возможностей и катастрофе фронта. В этом он был не одинок. Полнейшая риторическая (в настоящем понимании этого слова) беспомощность, была свойственна значительному числу красных командиров.
Подтверждением нашей мысли может служить анализ речевой деятельности командиров Красной армии в период июльской операции Западного фронта, проведенный А.М. Перемытовым. «Штабная служба сильно хромала,., особенно поражает неумение кратко, четко, ясно формулировать мысли в оперативных документах даже в высших штабах (выделено нами. - авт.). Длинные, временами нудные разговоры по прямым проводам, длиннейшие приказы армиям, колоссальнейшие по размерам приказы дивизиям и бригадам, последние сначала дословно повторяли приказы по дивизиям, а затем излагали собственно приказ бригаде, что приводило к тому, что воля начдива доходила до комполка через 4-6-8, даже 10 часов».
Заканчивал свой анализ автор замечательным выводом, с трудом осознаваемым и сегодня: «Нужна военным работникам культура слова (выделено нами. - авт.)» [128, С. 69].
В вышедшем после войны очерке «Поход за Вислу» Тухачевский всеми силами стремился доказать правильность своей классовой стратегии, что-де, что «при подходе нашем к Варшаве рабочее население Праги, Лодзи и других рабочих центров глухо волновалось». Интересно, как это мог почувствовать красный командзап, сидя в Минске? Все его рассуждения о том, что «революция извне» была возможна, являлись, на наш взгляд, достаточно неуклюжей попыткой повысить ставки в игре.
К тому же, с «правоверного» твердолобого марксиста спрос обещал быть меньшим. Тухачевский этими заоблачными перспективами как бы завораживал власть предержащих, отвлекая их от трезвого анализа ошибок их командующего. В противном случае мнение И.А. Ильина о нем: «Кажется, не умен», - возможно, было справедливо.
Тухачевский тут же противоречит себе, признавая, что «формирование буржуазных добровольческих частей шло очень успешно», в чем польскому правительству очень помогали ксендзы, которые «призывали польское население к национальной самообороне» [174, С. 66]. Вывод будущего красного маршала о том, что в этих условиях надо было наращивать силу удара, не давая сорганизоваться врагу, представляется в чистом виде лукавством.
Неумение организовать управление войсками также было налицо. Развернувшиеся в конце июля бои на Буге и Нареве также показали, что «средства связи наши неизменно оставались недостаточными, и управление войсками было до чрезвычайности затруднено» [176, С. 67].
Лукавство Тухачевского проявляется особенно в заключении, когда он уверяет читателей, что войну проиграла не политика, а стратегия. «Основными причинами гибели операции можно признать недостаточно серьезное отношение к вопросам подготовки управления войсками» [там же, С. 87]. Но в этих-то вопросах, собственно, и заключается искусство войны, а не в увлечении «трудными, рискованными и смелыми» задачами. Тухачевский просто-напросто спасал здесь свою излюбленную теорию о классовой стратегии, которая выдвинула его в «первый эшелон» красной военной элиты. Кивание на «неподготовленность некоторых наших высших начальников», как и сетования на «несуразные действия 4-й армии» [там же], принявшей на себя всю тяжесть боев и позор плена и вовсе неуместны. Несуразными, скорее, можно назвать действия неподготовленного к занятию такого высокого поста «поручика-фантазера».
Любопытно сравнить образцы красной и польской риторики. Почти в то же самое время, когда М.Н. Тухачевский исступленно звал свои войска перешагнуть через труп белой Польши, 5 июля 1920 года в приказе по польской армии прозвучали взвешенные и благородные слова начальника Польского государства Ю. Пилсудского: «Сражаясь за свободу, свою и чужую, мы ныне сражаемся не с русским народом, а с порядком, который, признав законом террор, уничтожил все свободы и довел свою страну до голода и разорения». В тот же день в воззвании польского Совета Государственной обороны утверждалось: «Не русский народ тот враг, который бросает все новые силы в бой, этот враг - большевизм, наложивший на русский народ иго новой, страшной тирании. Он хочет теперь и нашей земле навязать свою власть крови и мрака». Эти слова лишний раз свидетельствуют, что победа на войне есть победа, прежде всего, нравственная.
Так был ли М.Н. Тухачевский «красным Наполеоном»? По нашему глубокому убеждению, Михаил Николаевич в 1937 году пострадал напрасно. Даже если «заговор» трио Гамарник - Якир - Уборевич действительно существовал, то у Тухачевского не было никаких шансов его возглавить; для этого ему не хватило бы ни ума, ни характера. 
<< | >>
Источник: Зверев С. Э.. Военная риторика Новейшего времени. Гражданская война в России.. 2012
Помощь с написанием учебных работ

Еще по теме М.Н. Тухачевский — красный Наполеон?:

  1. ТУХАЧЕВСКИЙ
  2. В ОЖИДАНИИ НОВОГО НАПОЛЕОНА
  3. Роль Наполеона.
  4. Неофициальная история России. Россия против Наполеона
  5. Жильбер Мартино. Повседневная жизнь на острове Святой Елены при Наполеоне, 2008
  6. ИЗБРАНИЕ ЛУИ-НАПОЛЕОНА ПРЕЗИДЕНТОМ.
  7. Глава XX ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И АБСОЛЮТИЗМ НАПОЛЕОНА I'
  8. Вольдемар Балязин. Неофициальная история России. Россия против Наполеона. М.: Олма Медиа Групп. - 72 с., 2005
  9. Вопрос 38. Общеевропейская война против Франции и Наполеона 1792 - 1814 гг. Отечественная война 1812 г.
  10. Промышленность нрн Наполеоне. (1800 — 1815.) Промышленное пробуждение.
  11. Красная волчанка, витилиго
  12.    Иван Красный
  13. В КРАСНОМ СВЕТЕ
  14. Александр Бушков. Красный монарх, 2007
  15. Красная армия
  16. Белая и красная птицы
  17. 4. Красная конница – в Гималаи!
  18. Красные и «обуздание революции»